Утонувший поцелуй. Рассказы

Уазик пересёк короткую протоку по полуразрушенному бревенчатому мосту. Гриша нашёл место на планшете. Речка соединяла два длинных узких озера с говорящими названиями: Сигозеро и Окуньозеро.

«Глубокие, проточные. Рыба есть. Морозову надо сказать, в выходной сети кинуть», — подумал Гриша.

Очертания котловин водоёмов и обрывистые берега свидетельствовали о тектоническом их происхождении, а многочисленные глыбовые вывалы и осыпи говорили, что совсем недавно, может, пару тысяч лет назад здесь случались землетрясения. Что такое для геологии тысяча лет? Так — мерцание, незаметное глазу.

От созерцания карты Терехова отвлёк окрик Калеви:

— Лиса!

— Где? Что? Стой! — встрепенулся Морозов.

Машина затормозила на обочине. Странно, зверь не убежал, застыл неподалёку, выделяясь ярким рыжим пятном на фоне серых осиновых стволов.

— Молодая ещё, глупенькая Лиса Патрикеевна, — заметил буровой мастер.

Морозов достал карабин из кабины, прицелился и выстрелил. Лиса задёргалась в агонии.

Калеви с Морозовым пошли через поле к лесу. Григорий видел, как начальник поднял деревину.

— Живая ещё, добивают, — догадался водитель Саша Петренко. Его звали Винни-Пух, наверное, потому что он был низенький, пухлый и добрый.

Винни-Пух выдыхал горький дым от сигарет «Прима», прищурившись, равнодушно наблюдал, как Морозов размахивая корягой, убивал за полем извивающееся и жалобно скулящее животное.

Гидрохимик Пряхин плюнул и забрался в машину. Он не любил такую охоту.

— Ладно ещё на ужин глухаря подстрелить, а не вот это всё. Зачем? — так он говорил обычно, глядя на выходы Наумыча.

Тем временем на опушке осиновой рощи добивали голубоглазого лиса. Морозов размахнулся и опустил дубину. Григорий услышал пронзительный страшный крик, будто кричал ребёнок. Животное, срывая голос, рыдало как маленький человек, и это было ужасно.

Зверство людское не имеет границ и не уменьшается с развитием общества: Альбигойский крестовый поход сейчас кажется детской прогулкой. Нельзя сказать, чтобы Григорий Терехов не сталкивался с жестокостью человеческой, грязной изнанкой жизни, случалось всякое и даже в детстве. Давным-давно, на закате большой страны, он, гуляя в лесном массиве за своим районом, увидел по весне страшное. В кровавой проталине лежала мёртвая овчарка, привязанная к старой ёлке. Рядом валялся обломанный черенок от лопаты. Гриша с ужасом смотрел на эту картину и не понимал, что здесь произошло. Да и откуда наивному подростку из любящей семьи, воспитанному на добрых книгах, знать о мерзости этого мира. Он окликнул друга, тот был старше и опытнее. Товарищ объяснил, что так бывает, когда люди берут маленького забавного щенка, играют с ним и балуют, не задумываясь о будущем. Милый комочек вырастает в огромного пса, которому уже не рады.

— Убили собаку, надоела, видно. Привязали к дереву и забили палкой. … Пойдём, Гриня, нет тут ничего интересного.

Позже, в девяностые, он видел и не такое, но чтобы уважаемые им люди так зверствовали? Григорий в этот период жизни считал своих коллег безусловными моральным авторитетами. Сейчас, там у леса, умные и справедливые мужчины добивали животинку палкой — это уже слишком!

— Куда он вам? — спросил аспирант у запыхавшегося шефа. — И чего не застрелили, устроили избиение младенцев.

— Какие мы нежные. Зачем мне патрон тратить, между прочим, один выстрел карабина стоит как бутылка пива, опять же шкуру нельзя портить. Пущу на воротник жене, хотя маловата лисичка.

Морозов пощупал у тушки между задних лап:

— А нет, лисёнок, значит. Ещё бы одного такого добыть, — довольный Наумыч крутил мёртвого зверька, под хихиканье Винни-Пуха закинул трофей на шею бурового мастера, и Григорий отвернулся.

— Ваши отцы и мои деды были добрые, хоть и прошли войну, могли бы разорвать всё живое на территории противника, а они в первую очередь накормили немецких детей, детей своих врагов. Почему же вы, выросшие в сытое время, стали такими жестокими. Зачем убивать ради удовольствия. На хрена вам сдался этот лис? — вечером пьяный Гриша пытался достучаться до Наумыча.

— Упал на нашу голову пионер, бляха-муха, хорошо же жили-не тужили, — ухмылялся Морозов и подливал молодому аспиранту.

— Скоты вы бессердечные, — Гриша встал и пошатнулся.

Пряхин подхватил его, повёл к кровати.

— Андрей, вот ты классный мужик, а эти охотнички хреновы ничего не понимают. Казалось, нормальные человеки. Откуда в вас… в нас это? Предельная жестокость и странная доброта, как сочетается? Как?

***

Лис умер не сразу. Никто из людей не подозревал, что зверёк ещё был жив, когда Морозов вертел его в руках. Хотелось бы написать, что, издыхая, лисёнок смотрел на «подсвеченные заходящим солнцем золотые листья осины, застывшие в лазурном небе», но нет, парализованное, оцепеневшее от ужаса животное видело своих убийц и окончательно испустило дух только через час, в тёмном пропахшем соляркой багажном отсеке уазика на измазанных в глине трубах, шлангах, насосах и канистрах.

За что случился маленький персональный ад для безвинного животного? Увы, ответа никто не знает.

Машина подъехала к деревне, остановились у сельмага. Морозов решил обмыть трофей. В стекло задней двери скалился мёртвой ухмылкой убитый зверь, придавленный рабочим барахлом. Тушка лиса долго валялась в «буханке», а потом её выкинули в мусорный контейнер автобазы Академии наук.

2

— Идёт, — сказал сидящий у окна Винни-Пух.

— Наконец-то, — Морозов выкинул окурок в печку и закрыл чугунную дверцу.

Заскрипели половицы в сенях. Игроки заняли свои места. Винни начал тасовать колоду.

— Брось, это дело проигравшего, — сказал Морозов, и Винни-Пух послушно положил карты на стол.

Калеви хлопнул дверью, скинул сапоги, повесил промокший рыбацкий плащ на рублёвый четырёхгранный гвоздь вбитый в стену ещё до его рождения.

— Каля, ты вроде финн, а ходишь так медленно, словно в Эстонии родился, — заметил Пряхин. — Поседели уже тебя ждать.

— Чему там у тебя седеть то, разве что жидкой поросли на заднице? — улыбнулся Калеви Савонен.

Все засмеялись, и громче всех хохотал Пряхин, тридцатилетний гидрохимик, кивая лысой головой без единой волосинки. Наверное, на висках и затылке у него остались редкие оазисы, да и они регулярно выкорчёвывались. Пряхин каждое утро тщательно осматривал себя на предмет новой растительности и проходился триммером по всей блестящей окружности необъятного черепа. Раньше гидрохимик носил кепку даже в помещении, говорил, что он не лысый, а бритый. Его самооценка изменилась после того, как вновь прибывший аспирант Григорий Терехов со свойственной молодости прямотой заметил на завтраке:

— Что вы стесняетесь, Пряхин, подумаешь, нет волос, главное не то, что у вас на голове, главное то, что в голове.

С тех пор Пряхин меньше комплексовал и даже сам иногда подшучивал на своей ранней лысиной.

Калеви поставил водку на стол. Морозов тотчас с аналитической точностью разлил её по стаканам. Каждому по пятьдесят. Чокнулись «за нового дурака», выпили. Наумыч махнул горькую не закусывая, казалось, водка даже не прошла в его мощное горло, а пропала где-то за толстыми губами, обрамлёнными чёрными усами и седеющей бородой, растворилась в ротовой полости. Калеви отпил порцию экономно в два маленьких глоточка, посмотрел на потолок и зажмурился от удовольствия, хотя ничего вкусного не было в этой самой дешёвой водке производства Петровского ликёроводочного завода с надписью: «Похьяла» на бутылке. Скорее всего, это даже была не «Похьяла», а просто «Говняшка», так называли в полевых кругах самопальное пойло. Возможно, водка готовилась тут же, в подсобном помещении сельмага, путём нехитрых манипуляций, из дешёвого «сучка», спирта, доставленного с ближайшего целлюлозно-бумажного комбината, получался лицензионный продукт.

Винни-Пух выпил, стукнул об стол стаканом, крякнул: «Мы карьяла — нам похьяла». Это набившее оскомину выражение, растиражированное на водочных этикетках, казалось Винни-Пуху очень остроумным. Пряхин цедил горькую по-академически, оттопырив мизинец, одним неторопливым глотком, аккуратно поставил стакан и потянулся за солёным огурцом.

Григорий, самый молодой, старался не упасть в грязь лицом перед коллективом, лихо употребил пятидесярик, задержав дыхание, благодарно кивнул Калеви, который протянул аспиранту вилку с наколотым кусочком жареной печени.

После ритуала поглощения дани проигравшего стаканы сдвинули в центр стола, к трёхлитровой банке с огурцами.

Калеви задумчиво тусовал колоду. В печке стреляли дрова, и гудело в трубе. Окна старого дома вздрагивали от порывов ветра. Начинался третий тур состязания.

Почему так случилось, что посреди недели полевой отряд занимался не стратегически важными гидрохимическими исследованиями подземных вод в районе Н-ского уранового месторождения, а в полном составе играл в карты и выпивал? Причиной незапланированного выходного была погода, изменчивая осенью на берегах Онежского озера, как настроение капризной избалованной девушки. С утра лил дождь, тёмные тучи обступили залив, и Морозов, не обнаружив просвета в тяжёлом насыщенном водой небесном своде, принял силовое решение: на работу не выезжаем. После завтрака Винни-Пух предложил сыграть в карты: как ещё форсировать бесконечно длинный и скучный осенний день без телевизора?

Наумыч оживился, слез с лежанки и предложил условия:

— Играем в подкидного, «дурак» бежит в лавку за маленькой.

Буровой мастер Калеви Савонен проиграл и в третий раз. Вышел из-за стола, влез в сапоги и накинул плащ.

— Каля, скажи правду, ты специально поддаёшься, чтобы полюбезничать с Зиночкой? — прищурился Морозов.

Бурмастер молча хлопнул дверью. В эту ходку он обернулся быстрее. В четвертый — не повезло Пряхину, потом дважды бегал в сельмаг Винн-Пух.

Григорий не проигрывал, он, как и шеф, считал карты. На седьмом раунде молодой организм Гриши сдал, триста грамм «Похьялы» булькало в нём, мозги затуманились, он расслабился, размяк, бездумно и лихо кидал засаленные картонки на стол с громким азартным криком:

— Н-на! Вашей даме по дряблым щёчкам козырной шестёркой мы отхлещем… Получи! Кто тут обижает нашего королька, а вот-те вам, фигура покрупнее: получи фашист туза!

Бесшабашная игра быстро дала результат: пришло время аспиранту побыть «дураком». Морозов довольно ухмылялся, водка его не брала, он опять в выигрыше. Под радостные возгласы мужиков Григорий облачился в дежурный рыбацкий плащ.

Он вышел на крыльцо, вздохнул полной грудью промозглый воздух, смешанный с дымом от берёзовых дров, испарениями вскопанной пашни, прелой картофельной ботвы, сваленной у забора и духом мокрого гниющего столетнего дерева.

Широкая деревенская улица встретила парня стеной проливного дождя. За деревней разрабатывали шунгитовый карьер и сгружали на баржи тут же за на окраине. Чёрная пыль, постоянно взвешенная в воздухе, сейчас растворилась в атмосферной влаге, упала на землю, и проезжая часть представляла собой антрацитовую бурную реку, несущую свои мутные воды в бурлящее Онего.

Дома, вросшие в землю на три венца, следили тусклыми оконцами за чужаком в рыбацком плаще. Тёмные бревенчатые стены знавали лучшие времена, как и большой сельмаг из силикатного кирпича с витринами, до половины забитыми досками.

Григорий, откинув капюшон, погрузился в душную атмосферу торгового зала, насыщенного сладковатым запахом мышиного дерьма, стирального порошка, конфет и парфюма, исходящего от необъятной фемины за прилавком. Он обратил внимание на её рот, накрашенный помадой синеватого оттенка, будто женщина ела чернику. Гриша рефлекторно бросил взгляд на руки. Нет, пальцы чистые, не испачканные ягодой.

— Проиграли? — улыбнулась продавщица синими губами, отвлекла аспиранта от созерцания частей её тела и, не дожидаясь заказа покупателя, достала с полки шкалик водки.

Она уже знала в лицо весь экспедиционный отряд, обитавший здесь третью неделю. Даму за прилавком звали Зина. Полевики шутя сватали её к холостому Калеви.

— Здравствуйте, Зинаида, как вы догадались, что мне нужно? Мысли читаете? — спросил Григорий, стараясь чётче проговаривать слова.

— Тут и читать не надо, сами всё расскажете. Мужик пошёл болтливый.

— Ага, — улыбнулся Гриша. Он заплатил за выпивку, ждал сдачу. — И не говорите, мужики — сплетники хуже баб… простите, — женщин. Если хотите донести информацию до максимального количества сотрудников в коллективе, просто расскажите «по большому секрету» товарищу по работе.

Зинаида коротко хохотнула.

— Спасибо, — Григорий сгрёб мелочь, убрал водку в карман и повернулся к двери.

— Желаю выиграть в следующий раз.

— Но если я выиграю, значит, не увижу вас, так что придётся поддаваться, — вздохнул Гриша — после определённой дозы молодой специалист становился излишне любезным. Комплименты, которые он не мог выжать из себя трезвым, щедро рассыпались в поддатом виде. Он ощупал пузырь в кармане. Бутылочка была маленькая, очень маленькая для пяти здоровых мужчин.

— Слушайте, дайте мне ещё водки, две бутылки, не фуфырики, а обычные поллитровки. Сделаю товарищам сюрприз.

— Ну тогда точно сегодня не увижу вас, — резонно заметила Зинаида и выставила две бутылки на прилавок.

— Жизнь длинная, встретимся ещё, — Гриша достал остатки наличности, расплатился. Почему-то на бутылках крышки были не фабричного чёрного цвета, а красного, как на ягодной настойке. Он поднял склянки на свет. На дне плавали какие-то ошмётки, похоже, спирт разбавлялся водой не из колодца или Онежского озера, а из пожарного водоёма, расположенного сразу за магазином.

— Осадок допускается? — поинтересовался любознательный аспирант у Зинаиды.

— Чего?

— При производстве водки осадок допускается!? — громко повторил Гриша.

— Так, молодой человек, не мешайте работать, — продавщицу внезапно подменили. Она сердито открыла толстую тетрадку, начала сводить баланс, раздражённо и резко щёлкала засаленными костяшками на потемневших от времени и сажи счётах.

— До свидания, — Григорий распихал палёную «Похьялу» по карманам и, не дождавшись ответа, покинул магазин.

Он улыбался обратной дорогой, предвкушая, как обрадуются мужики сюрпризу.

«А то всё малёк да малёк, ещё бы стограммовиками носили бы или рюмочками».

— Лучше бы ты не проигрывал, Гришка. За смертью тебя посылать, — проворчал Морозов. —Хм, а может, Зиночка всё-таки на тебя глаз положила? — начальник хитро прищурился.

Гриша скидывал сапоги у входа и, кажется, немного покраснел. Он аккуратно снял и повесил рыбацкий плащ.

— Валим Пряхина в следующем раунде, он быстрее всех бегает, — продолжал Наумыч.

— Эй! Так нечестно! — лысый череп гидрохимика затрясся от смеха.

— Ну не томи, давай патрон, — шеф сгрёб стаканы в кучу и приготовился выполнить миссию по разливу.

Гриша извлёк из-за пазухи маленькую склянку, поставил на стол, потом торжественно оглядел товарищей, вернулся к двери и вытащил одну за другой две поллитровки из карманов плаща, висевшего на рублёвом гвозде.

— Ловите проставу за мой проигрыш!

— Молодой-то не промах, и правда, устроили тут викторину, пьём секунду, ждём час, будто не выпиваем, а коту яйца выкручиваем, — Винни-Пух чуть не запрыгал на табурете от возбуждения.

Калеви с Пряхиным переглянулись со странной улыбкой. Казалось, они были не против, но что-то им мешало высказать одобрение.

Морозов вдруг стал чернее тучи.

— Экий ты недотыкомка, всю игру испортил. — Наумыч матерно выругался, хотел что-то ещё сказать, махнул рукой, с грохотом отодвинул табурет от стола и ушёл за печку.

— Я как лучше хотел! — крикнул вслед шефу расстроенный Григорий.

— Хотел он, вот ведь молодёжь, а ещё аспирант называется, надежда отечественной науки, ума — палата, да спина горбата, — Морозов ещё что-то неразборчиво и недовольно ворчал. Слышно было, как он забрался на лежанку и спустя пять минут захрапел.

Григорий тусовал колоду и вопросительно смотрел на товарищей. Кивнул на бутылки:

— Что с этим делать?

— Что делать, что делать, нашёл бином Ньютона, открывай, Гриша, теперь ты на розливе, — Пряхин двинул аспиранту стаканы.

3

Дождь иссяк после полуночи, во втором часу третьего дня. Наступила тишина. Звук от сломанного сучка под ногой разносился в чаще далеко-далеко. Предзимнее безмолвие окутало всё вокруг. Не слышно птиц: перелётные давно улетели на юг, а осёдлые пернатые притаились в предчувствии первого снега. Затихшие поля и леса тоже ждали, ждали зиму, которая необычно долго собиралась в этом году, всё не заходила, уж очень долго прихорашивалась в сенях.

Григорий стоял, облокотившись спиной к сосновому стволу. Высоко-высоко, в лабиринте ветвей, запутался кусочек ветра, и дерево завибрировало слегка, передавая дуновение каждой клеточке человеческого тела.

Вчера за ужином разговор зашёл о молодых сотрудниках, перемыли кости всем, особенно новой аспирантке, эффектной казашке. Мужики цокали языками. Григорий не любил, когда при нём обсуждают женщин, и перевёл разговор на работу.

Сейчас, прижавшись к сосне, он закрыл глаза и вспомнил, как утром шёл по мрачному коридору, освещённому мерцающими тусклыми ртутными светильниками. Гриша увидел тёмный силуэт издалека, красивый стройный абрис, свет мелькал, сердце его сжималось, гудела лампа, и он разглядел восточное чудесное лицо. Высокая девушка с длинными волосами, новая аспирантка, проплыла мимо, не замечая его, словно Терехов был предметом интерьера, нет, просто кусок стены, а может, его и не существовало вовсе. Григорий уловил её запах, не сладкий приторный аромат, а тонкий, нежный и пряный восточный дух, казалось, в коридоре открылась форточка в цветущую казахскую степь, совсем чуть-чуть, только чтобы просочилась маленькая струйка тёплого южного ветра.

Чихнул двигатель, сначала неуверенно, потом ровнее, сильнее, и по окрестностям раскатилось тарахтение заведённой помпы. Гриша встрепенулся и открыл глаза.

В зарослях сорного леса, выросшего за пару десятков лет над рудным контуром уранового месторождения, кое-где торчали ржавые оголовки старых разведочных скважин. Полевому отряду нужно было найти все выработки, указанные на ветхой схеме, и прокачать для отбора проб на химический анализ. Задача сложная: некоторые трубы были срезаны на уровне почвы искателями чёрного металла и почти незаметны на местности. Оставшиеся дыры в земле представляли собой смертельную ловушку для разной мелкой живности. Полёвки, ящерицы и змеи падали в чёрное жерло, не могли выбраться и тонули в подземной влаге, насыщенной радоном. При откачки из скважин без оголовков поднимался смрад неимоверный, первые минуты шланг выплёвывал с коричневой ржавой водой полусгнившие мышиные тушки. Через некоторое время поток осветлялся и Пряхин доставал из машины мешок с бутылками для проб. Григорий тут же на развернутом брезенте замерял кислотность и электропроводность воды. Морозов с Калеви искали следующую скважину, а Винни-Пух дремал в машине. После обеда Наумыч, как правило, доставал ружьё, говорил, что надо пристрелять.

Сегодня на безлесном пригорке он присмотрел знак радиационной угрозы: металлический жёлтый треугольный щит с изображением чёрного кружка с тремя лепестками. Судя по многочисленным отверстиям от пуль и дроби, местных жителей знак не отпугивал, а служил мишенью.

Заряжали патроном на медведя. Морозов отсчитал тридцать широких шагов и ковырнул высоким ботинком метку на мху. Первый стрелял Пряхин, взял сильно выше, попал в верхний угол знака.

— Мазила, — усмехнулся довольный Наумыч. — Смотри, как надо. Он выдохнул, прицелился, замер на пару секунд и плавно нажал на спусковой крючок.

Его пуля угодила почти точно в центр щита, прошила нижний чёрный луч. Кстати, Гриша только в этой экспедиции узнал от Пряхина, что круг посередине обозначает сам источник радиации, а расходящиеся три лепестка символизируют альфа, бета и гамма-изучение.

Довольный начальник вернулся от мишени, переломил ружьё, вставил патрон и протянул оружие аспиранту.

— Теперь ты попробуй.

Григорий отличился, попал прямо в середину, в чёрный кружочек. Мужики одобрительно загудели:

— Могёт молодой.

— Что так долго целился? — спросил Морозов. Он ревновал, авторитет начальника покачнулся.

— Чай, не на соревнованиях, лимита времени нет, — резонно заметил Калеви. Бурмастер хотел тоже показать класс, но недовольный шеф отобрал у него ствол:

— Хватит дурака валять, за работу.

Финн развёл руками и подмигнул молодому, «мол, ничего не поделаешь, такой у нас командир».

— В следующий раз обязательно промажу, — улыбнулся Гриша, и мужики рассмеялись.

— Чего ржёте, арбайтен живо, два дня прошланговали, надо время наверстать, — недовольный Морозов схватил бак для замера расхода воды и потащил его к следующей точке.

Поздно вечером возбуждённый Пряхин ворвался в дом с бутылкой воды. В развернутой на веранде лаборатории он определял некоторые показатели сразу по приезду с объекта.

— Наумыч, радон зашкаливает, концентрация превышает допустимую в десять тысяч раз.

Морозов кряхтя слез с лежанки. Порылся во вьючном ящике, достал чёрную коробочку, положил рядом со склянкой, включил кнопку на боковой поверхности, и прибор противно и громко застрекотал, как сбесившийся огромный сверчок. На сером экране побежали цифры. Чем больше становилось значение, тем дальше инстинктивно отодвигались от стола Пряхин с Морозовым. Наконец, прибор издал долгий пронзительный писк и затих. Коробочка была портативным счётчиком Гейгера, измеряющим радиационное излучение.

Морозов посмотрел на показатели и покачал удивлённо головой.

— Вот это да, скоро светиться начнём. Я же замерял в первые дни все пробы, прямо на участке, ничего не было, в пределах нормы. Даже убрал радиометр, думал, не понадобится больше. Скважины, откачанные сегодня, скорее всего пройдены непосредственно в рудном теле… Ты это, Андрюша, отнеси-ка всю последнюю воду из дома в сарай, ещё не хватало нам дозу получить. У радона период полураспада четыре дня, пусть постоит это время там.

— Хорошо, Сергей Наумович. — Пряхин хлопнул дверью, держа на вытянутой руке опасную бутылку.

Григорий внимательно прислушался к разговору старших коллег. Подошёл к Морозову и наклонился к прибору:

— А сколько показал счётчик?

— Не так и много, копейки, — хитрый Наумыч решил не вносить панику в полевые ряды, щелкнул кнопкой, обнулив показания радиометра. — Постоит и пройдёт, газ выветрится, такое дело. Он хотел было убрать прибор обратно в ящик, но потом передумал и засунул коробочку в карман рабочей куртки.

— Пробы эвакуировал в дровяник, — отчитался перед шефом вернувшийся со двора Пряхин.

— Интересно, я, получается, в группе риска, сидел на откачке прямо у струи, над источником заражения. Что со мной будет? — шутя заволновался Терехов.

— Ну что? Пипка не будет стоять, так это и хорошо, от члена, Гриша, одни проблемы, — заметил Морозов.

Мужики засмеялись.

— Вам-то чего терять, детей уже родили, — проворчал аспирант уже серьёзнее.

— Не бойся, эманация слабенькая от водицы, вот если бы делал анализы сидя на выходе радиоактивной породы, то да, к концу экспедиции стал бы лысенький, гладенький, как Андрюха, опять же плюс: в парикмахерскую ходить не надо и в шампуне экономия. Знаешь Гриня, радиация такая вещь, может и в плюс сыграть: волосы выпадут, а член начнёт расти, — не унимался Наумыч, пряча улыбку в усы.

— Не слушай ты его, всё нормально, тут и правда детская доза, — успокаивал молодого работника Пряхин. — Немного даже полезно. Создают же курорты на радоновых источниках. Не переживай, Гриша, пустяки это, ты от экрана компьютера больше излучения получаешь.

Засыпая, аспирант представил, как в дровяном сарае светится опасным голубоватым огнём бутылка с водой. Он услышал слабый гул, и свет замерцал, как неисправная ртутная лампа, стены сарая растворились в розовой предрассветной дымке. За волнистой тёмной кромкой уходящих вдаль пологих холмов показался оранжевый край солнца. Тёплая волна шелестела ковылем. Затрепетали алые маковые лепестки. Вдалеке мелькнула фигура высокой девушки в белом платье, и Гриша улыбнулся во сне.