Утонувший поцелуй. Рассказы

Утонувший поцелуй

Рассказы

Владимир Тренин

© Владимир Тренин, 2026

ISBN 978-5-0071-4092-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ТЕКСТ

Когда рога оленя подымаются над зеленью,

Они кажутся засохшее дерево.

Когда сердце речаря обнажено в словах,

Бают: он безумен.

Велимир Хлебников

Юноша бежал за отходящим поездом, а я смотрел на него через окно и туман. Загадал: «если он успеет до конца платформы вместе с моим вагоном, то значит всё будет хорошо, и я закончу роман».

Поезд ускорился, оставив позади провожающих, но парень не отставал, возможно, он хотел произвести впечатление на уезжающую в соседнем купе любимую девушку. «Он очень любит её, а она позволяет себя любить», — предположил я.

«Ну, давай мальчик, давай родной!» — сердце моё колотилось быстрее ударов колёсных пар. Я болел в эти секунды, как никогда в жизни, думаю, девушка, для которой он бежал, так не волновалась, как северный писатель, измотанный поисками текста (с годами становишься циником, очень надеюсь, что ошибался и она тоже любила его и переживала).

Парень сделал отчаянный рывок… и ушёл в сторону.

Сердце моё дрогнуло. Прижавшись щекой к холодному стеклу, я наблюдал, как парнишка тяжело дышал, наклонился, упёрся в колени ладонями, отплёвывался, вытирал лицо. Согнутая фигурка растаяла в серой пелене. До конца платформы оставалось совсем немного.

«Жаль, не получилось, но всё равно парень молодец, … а вот ты, Владимир, не особо. Не стоит играть в азартные игры, тем более ставить на кон свой текст — дело всей жизни», — подумал я, откинулся на сиденье, скрестил пальцы и обнулил сделку с провидением, ведь роман должен быть закончен, другого выхода у меня нет.

Слова давно собрались в предложения, абзацы — в главы, страница за страницей, текст достаточно окреп и набрался силы, чтобы существовать отдельно от меня, повествование разлилось рекой Ориноко, разветвилось обширной дельтой, петляет тысячью неторопливых протоков, тянется к океану, медленно двигается к концу. Главные герои давно освоились, существуют без меня, но появились второстепенные персоны, ещё не слишком многословные, они просят, даже требуют себе новых реплик, остроумных монологов, и я подчиняюсь им, выдумываю, пишу. Что ещё остаётся автору? Надеюсь, все коллизии разрешатся без большой крови (не хочу убивать своих персонажей), не останется покинутых, кружащихся во тьме антагонистов, сюжетные тропы выведут куда нужно, все ружья выстрелят, и текст проторит дорогу к заветному финалу.

Вспоминаю, как я его начинал. Два года назад у меня вышла книга рассказов, и долго не отпускало чувство опустошения и странной печали. Ведь когда заканчиваешь что-то, всегда немного грустно. В голове засела предательская мысль: «возможно, ты больше ничего не сможешь написать». Жизнь проходит по расписанию: работа, выходные, работа, отпуск и опять работа. Я терпеливо ждал текст, и он пришёл ко мне в небе над древними горами.

Самолёт оторвался от гладкого бетона стартовой полосы, как всегда сердце замерло при взлёте, стало хорошо, просто — вот небо, вот земля, ты посередине, и твои переживания, моральные терзания — всё померкло перед настоящим Миром. Прислонившись лбом к окошку, я чувствовал дрожь корпуса воздушного судна, старался запомнить любую деталь там, внизу, каждое ущелье, трещинку русла, каждый изгиб каменного гребня и мозаику полей в узких долинах. На раз, два, три самолёт сделал вираж. Морщинистая земля, окутанная струями уходящего тумана, выгнулась огромным скомканным боком в утреннем солнце и попрощалась со мной. Мы взлетели, встали на курс, а я открыл записную книжку в телефоне и начал писать.

Так бывает со мной: словно прорывает плотину, я не думаю, не подбираю слова, просто пишу, перебираю пальцами по клавиатуре, промахиваясь по буквам, пропуская ошибки. Правку оставляю на потом, стараюсь не потерять вдохновение. Всё накопленное, увиденное, прочитанное, услышанное, весь информационный поток, воспринятый органами чувств, хранящийся долгое время, бродит, набухает в подсознании и наконец вырывается наружу. Махом набрасываю два десятка страниц.

Раньше я сомневался в качестве написанного, ждал чужой оценки. Сейчас полагаюсь на себя, хотя сомнение остаётся моим постоянным спутником, но я борюсь с ним, чувствую, что побеждаю, подавляю в себе неуверенность и нахожу свой путь. Когда не получается, делаю перерыв. На час или на год — не важно. Знаю, что заблудившийся в подсознании текст выйдет на свет.

Сейчас я в простое, в глубоком кризисе. Даже загадываю на бегущих за поездом мальчиков, пытаясь переложить личный авторский груз на плечи судьбы. Не получится, проверено: автор должен брать на себя ответственность и принимать решение.

Утром в субботу выхожу во двор. Прислушиваюсь к звукам и вдыхаю запахи. Опавшие берёзовые листья шелестят по тёплому асфальту, они высохли, и улица пахнет вениками. Любопытный чёрный кот следит за мной с балкона на первом этаже. Мы давно знакомы, по дороге на работу я с ним здороваюсь, называю его «Уголёк». Оставляю город позади и углубляюсь в лес. Странное ощущение: осень, казалось бы, время туманов и дождей, а высохший лес изнывает от жары, дрожит в знойном мареве. Впереди мелькнула ламба, парящая тёплым утренним чаем. Сажусь на заболоченный берег, опускаю ноги в чёрную воду и закрываю глаза. Чувствую телом, как подо мной колышется мшистая вересковая трясина, может, текст бродит где-то рядом? Трутся друг об друга ломкие былинки, муравей карабкается на сосну, уходит время, пустыня облизывает шершавым языком степные холмы, тайга врастает в тундру. В пяти тысячах километров к востоку, на берегу Белой реки, чукча стряхивает клеща с кухлянки и наблюдает за стаей фламинго. Голенастые птицы летят поперёк меридиана, облетают землю в десятый раз и, не находя своего дома, растворяются в душном воздухе, поэтому ночи становятся розовыми, как волосы у Мальвины…

— Но у Мальвины же голубые волосы? — вопросительно шепчет уставшая Щука, подплывшая ко мне.

— Ты рыба, ты не можешь этого знать, — отвечаю я.

Утомлённая солнцем хищница не перечит, она слишком умна, чтобы тратить время на пустые споры, нежно касается меня плавником и жалобно смотрит, вопрошая:

— Спаси меня, Вовушка. Жарко мне. Отнеси меня в холодную реку.

— Прости, Щука, река иссякла, люди с июля бродят по сухому руслу, собирают утонувшие велосипеды, золотые кольца, вкладыши от жвачки love is и старые прялки. Потерпи немного, дорогая Щука. Лето одолжило немного времени у осени и очень скоро закончится. Всё пройдёт, и тепло тоже. И придёт зима, а потом весна. Вечная весна.

Земля дрогнула сильнее, зашатались сосны на другом берегу. За спиной я услышал громкое фырчание и топот многочисленных лапок. Это были ёжики. Они сходились в колючие стаи и мигрировали на север, в поисках спасительной прохлады. За ежами шли мои слова, медведи, олени, волки, белки, лисицы, зайцы и полёвки — кого только не было в мохнатом живом потоке, который закончился только с наступлением темноты.

«Странные вещи происходят в перегретом мире», — думал я, наблюдая за восходящей луной над зазубренной кромкой леса. Метеор тонким белым штрихом рассёк небо по диагонали.

«Хороший знак. Вот она — недостающая нить в ткани повествования…»

— Мужчина, мужчина, проснитесь, ваши документы…

Открыв глаза, я увидел проводницу.

— Да, сейчас, — потянулся в карман пиджака за паспортом.

Когда девушка вышла, спросил соседа по купе:

— Извините, я не храпел?

— Нет, вы улыбались.

Достав телефон, я записал содержание странного сна, пока он не выветрился из головы, потом долго смотрел в окно на проносящиеся обширные болота, где в молочной пелене изгибались, выламывались в макабрическом танце редкие чахлые сосны.

Открыв новую страницу в блокноте, я начал набирать новый текст: «Юноша бежал за отходящим поездом…»

УРОЗЕРО

1

Мальчик смотрит в открытое окно. Только что закончился дождь. В залитых водой дорожках отражаются птицы и небо. Пахнет мокрой травой. Во двор вышли гулять бабушка и внучка. Девочка побежала к качелям, топая по лужам резиновыми сапожками от фабрики «Красный треугольник». Бабушка хромает, опирается на палку, останавливается отдохнуть, что-то кричит внучке, которая уже оттолкнулась от земли и ловко раскачивается. Мальчик улыбается, он так не умеет. Ему надо просить помощи, чтобы сделать рывок и завести маятник.

Вода стекает с крыши. Бабуля шагает дальше, тростью касается плитки именно в тот момент, когда капля ударяется об козырек под окном, а девочка в сиреневом плаще устремляется вверх, не давая миру упасть. Собранная кровлей влага летит вниз, трость утыкается в землю, девочка взмывает ввысь, пробивая красными сапожками убегающую фиолетовую тучу.

У мальчика бегут мурашки по шее: «Какая она молодец! У неё получается!»

В прямоугольнике небес над серыми домами появляются голубые проплешины, которые становятся шире, и свет устремляется в нижний мир, освещая самые тёмные закоулки.

Мальчик чувствует, что всё это происходит не отдельно, а именно вместе, синхронно. Это не поддаётся логическому объяснению, это просто есть. Бабуля, девочка, капли, качели, игра света и тени — сплелись в одно прекрасное и цельное…

— Коля, ты думаешь собираться? — слышится голос мамы из далёкого далёка.

— Мам, ещё минутку!

Он отвлёкся, моргнул, и гармония исчезла, трость и капли бьются мимо, солнечный луч споткнулся об лохматую облачную пелену и пропал. Не надо моргать, надо следить. Без его присмотра всё сразу ломается. Чайки и вороны галдят, отвлекают его. Мальчик строго взглянул на небо, напряг волю и сказал:

— Тихо!

Белые и чёрные крикливые птицы будто подчинились его приказу, расселись по крышам и замолчали.

Он знает, что надо расслабится, погрузиться в поток, тогда станет просто и понятно. Кроны деревьев, молодая трава, улитки, муравьи, червяки, суетливые пернатые, капли с козырька, жизнь на земле, под ней и в небе — всё замерло. Мальчик на несколько секунд закрыл глаза. Ему необходимо отдохнуть от умственного напряжения, самую малость, чуточку. Сейчас он ещё немного посмотрит в окно и пойдёт собирать вещи.

Вот, глаза открыты, вроде всё по-прежнему: капля падает, гравитация действует, бабушка идёт, и колышутся блестящие изумрудные листья на берёзах, но что-то изменилось. Мир перекосило. Мальчик догадался, в чём причина.

Гармония нарушена из-за качелей, они скрипят по инерции, безнадёжно пустые, а всё потому, что внучка увидела подружку и бросилась к ней с радостным криком. Качели без девочки — это неправильные качели, они должна быть с девочкой.

Мальчик расстроился на мгновение, но вспомнил, что завтра едет в деревню к бабушке и дедушке. Он подумал, что сейчас он самый счастливый человек на свете.

2

Дедушка знал о приезде мальчика, хотя не получал телеграммы. Он всегда встречал внука у калитки под двумя берёзами, семейными тотемами. Одно дерево было его личным, другое бабушкино или «бабкино», как говорил дед. Ему казалось, что берёзовый сок с его дерева слаще, и поэтому самый качественный самогон получался из сырья от его берёзы. Он всегда оставлял в холодильнике мальчику пару шкаликов со сладковатой прозрачной жидкостью и спрашивал, в какой сок вкуснее, мальчик пробовал, но разницы особой не чувствовал, чтобы не обидеть деда показывал на одну из двух абсолютно одинаковых склянок, и дед восклицал радостно:

— В точку попал! С моего дерева, чувствуешь, сок медовый, а в бабкином — горчинка присутствует? Правда?

Мальчик неуверенно кивал и виновато смотрел на бабулю, которая ничуть не обижалась, наоборот, даже смеялась над состязательными потугами супруга.

Во дворе росли и другие берёзы: отца, мамы и сестры. Самое тоненькое и нежное деревце с коричневатой молодой кожицей принадлежало мальчику, оно было посажено неполных шесть лет назад, в сентябре. Мальчик знал, что он родился в среду в пять утра, так говорил ему дед. В этот день старик вкопал новый саженец рядом с домом, чтобы было видно в окошко, когда он поднимал голову с кровати. Дед искренне считал, что жизнь каждого члена его семьи связана с персональным деревом, и его личное существование тесно переплетено с берёзой вымахавшей за полвека на хорошей почве из ростка принесённого из леса в 1946 году, в огромную разлапистую деревину.

Как выяснилось позже, это первобытное ощущение имело под собой странное трансцендентное основание. Когда дед умер, дерево засохло, только несколько жалких веточек покрывались чахлыми листочками, напоминая, что в могучем стволе ещё теплится жизнь. Бабушка попросила по весне спилить дедушкину берёзу за три бутылки водки двух постоянно просящих на опохмел сидельцев у магазина. Те пришли, со знанием дела оценили габитус дерева и узкий сектор, куда можно было его повалить. Посовещавшись, решили начать с верхушки. Один похмельный акробат, обливаясь потом, забрался наверх, привязал веревку поближе к вершине, чтобы его товарищ смог оттянуть падающую часть кроны от дома. Потом долго, чертыхаясь, пилил дедовской лучковкой. Его друг внизу оттягивал конец страховочного троса, подсказывал и подгонял, уж больно хотелось выпить. Валка пошла не по плану: раздался треск, отпиленную часть загнуло к дому, страховщик на земле изо всех сил потащил вершину в сторону, которая, словно передумав падать на крышу, повернулась, как фигуристка в прыжке, взмахнув белыми рукам-ветками, и рухнула за забор, точно на линию электропередач, сковырнув во время падения незадачливого верхового лесоруба. Мужчина выронил пилу, пронзительно вскрикнул и упал, пересчитав истощённым тельцем попадающиеся мутовки ветвей, судорожно пытаясь схватится, но тщетно: он рухнул в подточенный мартовским солнцем сугроб, подняв облако снежной пыли. Полёт его сопровождался громким треском сломанных сучков и феерично подсвечивался фонтаном искр от горящих проводов, замкнутых падающей берёзовой вершиной. Бабушкины помощники умудрились обесточить половину посёлка. Слава богу, вальщик поднялся невредимыми, даже каким-то взбодрившимся, скулы его порозовели, он счастливо улыбаясь ощупывал конечности, ища повреждения. Берёза его пожалела, он остался жив и без единого перелома. На этом этапе, во избежание дальнейшего травматизма, решили закончить работу. Бабушка, радостная, что обошлось без членовредительства, вручила бедолагам утешительный приз в виде бутылки водки, и те, сделав по хорошему глотку, поковыляли обратно к магазину — месту своего вечного ожидания.

Береза осталась без вершины, крона её приобрела некрасивые очертания, но это ерунда, самое чудесное, что спустя месяц она вдруг ожила. Два незадачливых алкаша вылечили дерево шоковой терапией, завели её сердце где-то глубоко в подавленном горем теле, может быть в комле, на границе ствола и корня. Сосуды в древесной ткани вздрогнули, прочистились, корни с новой силой врезались в почву, втянули воду и питательные вещества, накормили иссохшие клеточки необходимыми элементами, и в конце апреля из поломанной, размочаленной верхушки брызнул сок, поздние слёзы по ушедшему хозяину, они текли так обильно, что кора покрылась плёнкой сладкой влаги. Мальчику в ту весну было одиннадцать лет, он хорошо помнил момент из детства, когда касался языком коры, слизывал терпкие капли новой жизни, и странное чувство наполняло душу, тело кидало в жар, и кружилась голова.

Березовые почки набухли и лопнули в мае, окрасив яркой зеленью изуродованную, но живую крону дедушкиного дерева. Бабушка крестилась и закрывала двери на двойные запоры, возможно, ожидала возвращения умершего супруга, но почему-то не очень хотела его прихода, справедливо считая, что мёртвые должны лежать в земле, а дело живых — помнить и проведывать их на кладбище. Соседи качали головами, глядя на густую листву, воистину это было чудо, волшебное преображение берёзы. А мальчику казалось, когда он приезжал к бабушке, что вечером тень от ствола главного тотема раздваивается, а потом отделяется, и он чётко видел рядом широкую родную фигуру. Мальчик выбегал из дому, не смотря на предостерегающие окрики суеверной бабули, он не боялся темноты, ведь, если сам вступишь в тьму, ты сам станешь ею, и все страхи уйдут. Но берёза отбрасывала только одну тень, шелестели серёжки на ветвях, и никого рядом не было, правда, перед сном, ночуя в доме деда, он слышал его голос, но не мог разобрать слова. Ему казалось, что они остерегали его от чего-то опасного.

Дед был сильным человеком не только физически, и, возможно перейдя на ту сторону тёмной реки, мог его предупредить, ведь они чувствовали друг друга, словно близнецы. Заманчиво было бы расшифровать его предостережение и не делать серьёзных ошибок в жизни, но увы, мальчику предстояло полагаться только на себя, впрочем, как и всем людям на свете.

3

Время смерти придёт позже в этот дом, а сейчас дед сверял рост внука по пуговице на своей рубашке, и возмущался шутливо:

— Ну что же это такое, невозможные вещи происходят, чудеса, да и только, растёт и растёт, месяц назад макушка была по эту пуговку, а сейчас уже по другую, на ладонь выше! Бабка признавайся, ты мне пуговицы перешиваешь? — Дед прижимает руку к животу и показывает, какой внук был малюсенький в прошлый приезд и насколько вымахал сейчас. Мальчик, гордый этим достижением, немного привстает на носочки, мама смеётся, и бабушка машет сухонькой ладошкой: «блажит дед».

Старики спрашивают про внучку. Мама говорит, что дочь в пионерском лагере, бодра, весела и всем довольна. Интересуются об отце мальчика, их сыне. Папа, как всегда в отъезде, сейчас в Таллине. Мальчик редко видел отца, тот был либо в экспедиции, либо на конференции в Иркутске или Кишинёве. Даже когда мальчик родился, его папа находился далеко на юге, в районе станции Кызылтепа железнодорожной линии Ташкент — Бухара. Благая весть дошла до него в Самарканде, и он тут же рванул в аэропорт, вылетел в Ленинград, потом пересел на поезд и едва успел к выписке сына из роддома. Вот и сейчас папа выступал на международном научном конгрессе в столице Эстонской ССР.

Мама объясняет, что муж обещал приехать, но не смог, обязательно будет на днях. Мальчик знает, что Таллин — очень красивый город, и папа обязательно привезёт какую-нибудь игрушку, конструктор или вездеход.

— Т-а-а-а-ли-ннн — этто та-а-а-алеко, — тянет дед, и бабушка с мамой хохочут.

Они смеются, и мальчику очень хорошо.

— Эх, бабка, выучили на свою беду акамедика, теперь сына видим только по большим праздникам, — сокрушается дед.

За ужином он сказал, что завтра возьмёт мальчика на рыбалку в лодке на Урозеро. Мама сопротивлялась, но дед неумолим:

— Хватит, давно пора, ладошкой от мира не закроешься. Правда? — Он подмигнул мальчику, который робко кивнул в ответ.

— Посмотришь наше озеро, а то мамка дрожит, носится с тобой как с писаной торбой, а ты вона какой вымахал. Пора, брат. … Озеро наше знаменитое, тектоническое, не лужа какая-нибудь. До сорока метров глубины, а может и больше ямы есть.

— А что такое «тектоническое» дедушка?

— Значит, глубокое, надо понимать, трещина до самого земного нутра, — дед поднял руку и раскрытой ладонью медленно провёл воображаемую линию перпендикулярную столу, упёршись ребром в скатерть. — Между прочим, про наше Урозеро даже в газете писали, памятник природы!

Бабушка погладила деда по голове:

— Ишь ты, умник, техтанически, ведь слова-то какие умные знает. Рано ему ещё про такое. Лучше бы сказку внуку почитал.

— Помолчи, бабка, конечно, в ваших слободках таких слов слыхом не слыхивали.

Он подмигнул гостям:

— Взял вот на свою беду, красивая была, врать не буду. Личико беленькое, да ума маленько. Теперь маюсь.

Мама не удержалась, прыснула, виновато покосившись на свекровь, но бабуля засмеялась громче, отвесила деду шутливый подзатыльник. Дед всегда смешил жену, они дружно жили, и ни разу мальчик не слышал, чтобы он повысил голос на бабушку у которой был один ответ:

— Злодей. Не устанет же молотить, как глухарь на току, ничего не слышит, окромя себя.

— Слушай деда, внук, мотай на ус, дурному не научу. Про тектонические озера ещё командир мой говорил, когда на Мурмане воевали, — продолжил дед свой рассказ, он никогда не сюсюкал с малышом, всегда разговаривал с ним как с ровней. — На севере и почвы-то нет, одни каменья, нутро земное наружу выходит. Начнёшь окапываться, семь потов сойдёт. Командир у меня был москвич, Володя Кондратьев, учился в университете, правда не закончил, война помешала. С чуйкой парень. Я его старше на восемь лет, но чувствовал, что есть в нём жила, держался его.

— Завёл сказку про белого бычка, — бабушка покачала головой, она слышала историю много раз.

— Этот студент мне жизнь спас… Иди, бабка лучше чаю приготовь, я не тебе, а внуку толкую, ему жизнь жить. Сбила с мысли… Вот, значит, отдыхаем на переформировке, в баню сходили, бельё прожарили от вшей, тепло, хорошо. Вдруг посреди ночи Володька вскакивает, орёт как бешеный:

— Взвод, подъём! Покинуть блиндаж!

Некоторые зароптали, подумали, что Кондратьеву кошмар приснился, он же в первом бою после училища контуженый, сразу после госпиталя у нас, и ситуация ничего не предвещала, в тылу сидим, в кои то веки выспаться можно. Был грех, присматривались к нему, посмеивались, не внушал он доверия, зелёный, худенький, а у нас парни тёртые, бывалые. Один заводила, Фима, обормот одесский, всех подначивал, товарищ, конечно героический, а пропал из-за дерзости своей, как заяц, спросонья брякнул, как сейчас помню:

— Лейтенант, что за кипеш, никуда я не пойду.

Командир не унимался, пинками вытолкал четверых бойцов, сам выскочил и я поспешил за ними, с детства верил, что есть необъяснимое, волшебное что ли, да и осторожен был, мамка в детстве научила: «От малого опасенья великое спасенье». Дёру дал за командиром. Только отбежал в темноте, споткнулся, грохнулся в грязищу, себя матерю и лейтенанта, конечно, глупо так показалось, сейчас вернёмся обратно, ведь на смех поднимут, а тут и накрыло, вспышка, грохот, меня аж подбросило…

Мальчик представлял взрыв, какие показывают в кино, с треском раскрывается земля и выбрасывает в небо чёрные комки, огонь и дым. С уважением посмотрел на деда. Тот вытряхнул из пачки беломорину, неторопливо закурил и выдохнул белое облачко:

— Не подвела чуйка Володю Кондратьева, ни обстрела, ни налёта не было, да если и случился? Мы же в укрытии, самом безопасном месте, и откуда взялся этот снаряд, аккурат в блиндаж угодил. Минус пять человек, и хоронить нечего. После этого случая я взводного зауважал, как хвост за ним ходил.

— И что дальше, дедушка, он стал генералом, твой командир? — спросил мальчик.

— Да какое там. Убили его в Киркинесе в Норвегии. Немец драпанул, остатки скинули в море, а мы ждали переброски в Польшу, на главный театр военных действий. Как сейчас помню, сидим у костра, бдительность потеряли, выпили чутка, и вижу я вдруг чёрную дырку во лбу у моего командира. Что это было, шальная пуля или снайпер? И чуйка ведь не спасла… Всё-таки было в нём это. Интуиция, как сейчас модно говорить, не знаю, он сам, наверно, не понимал, а я ощущал в нём такую способность. Вот, любушко моё, чувствую я и в тебе что-то есть похожее. — Он потрепал внука по непослушным вихрам.

«Любушко» — так обращался к внуку дед, когда был особенно растроган. — Иди спать, завтра до рассвета выходим. — Дедушка поднялся из-за стола, положил широкие ладони малышу на плечи, наклонился и поцеловал его в макушку.

Мальчику часто снился один и тот же сон. Вот и этой ночью он, закрыв глаза очутился на балконе высоко над землёй. Он не хотел подходить к перилам, но ноги сами вели его. Было очень страшно и в тоже время ужасно любопытно. Сладостное и немного болезненное ощущение копошилось в груди. Мальчик знал, что произойдёт дальше. Подойдя к краю, он посмотрит вниз, закружится голова, задрожат коленки, и пальцы ног сожмутся в судороге.

Так и случилось: барьер накренился, рухнул, и мальчик, потеряв равновесие, рефлекторно попытался задержаться руками за что-нибудь, но ухватил ладонями пустоту и, вскрикнув, полетел вниз. Сегодня его падение длилось дольше обычного, казалось, он достиг почвы, но твердь разошлась, и полёт его продолжился уже не в воздухе над землей, а под ней, в каменном узком ущелье. До дна он так и не долетел. Бабушка разбудила его: