ПОСТ 17

Карелин встал.

— Хорошо. Через десять минут.

Корнеев кивнул и вышел, и Юдина услышала, как в коридоре он что-то негромко сказал — видимо, Сан Санычу, — и как тот ответил басом: «Понял, Николаич».

Собирались быстро. Карелин взял семерых, считая себя и её: Макарова, Крота, Орлова, Дронова с пулемётом и Малкова с роботом. Реутов, Савельев и Хафизов оставались в пункте. Юдина ждала, что Карелин спросит её, брать ли Малкова, — у того на «Пульсе» второй день подряд стояла нагрузка, от которой у неё самой ныли бы ноги, и полтора часа сна после этого были почти ничем. Карелин не спросил. Он посмотрел на Малкова, который уже стоял у ящика с роботом, держа его за ручку, будто кто-то мог отнять, и сказал: «Робот идёт первым. Без робота никто никуда не идёт». Это и было решение, и спорить с ним Юдина не стала: никто, кроме Малкова, не умел с этой машиной работать так, чтобы на неё можно было положиться.

Она подошла к Малкову, пока он проверял катушку.

— Как голова?

— Нормально.

— Спал полтора часа.

— Хватило.

Он не смотрел на неё. Пластырь на костяшке был на месте, и пальцы, которыми он перебирал витки оптоволокна, двигались быстро и точно, как всегда. Она хотела сказать что-нибудь ещё — что в таком состоянии люди ошибаются чаще, что ошибка с роботом под землёй стоит дороже ошибки в журнале, — и не сказала. Он и сам это знал. А от неё ему хотелось сейчас меньше всего на свете именно этого: ещё одного взрослого, который знает, как ему лучше.

Сан Саныч ждал у гермоворот, переминаясь, в ватнике поверх формы, с фонарём на резинке на лбу, с тяжёлым брезентовым мешком инструмента через плечо. Он обрадовался Орлову, как родному, и следующие десять минут, пока они спускались по служебной лестнице на второй уровень, говорил только с ним — про колодец, про то, что вода пришла не сверху, а снизу, «из-под плиты, как в прошлом марте», про какую-то задвижку, которую уже третий год обещают заменить и не меняют. Орлов слушал и задавал короткие вопросы, и Юдина, шедшая следом, слышала по его вопросам, что он верит каждому слову.

Второй уровень был холоднее первого и мокрее. Лестница вывела их в длинную служебную галерею — такую длинную, что луч фонаря терялся в ней, не доставая до конца, — со сводчатым бетонным потолком, по которому шли трубы, а по стенам кабельные лотки, и всё это было покрыто мелкой, ровной испариной. Под ногами местами стояла вода — тонким слоем, по щиколотку, в углублениях пола. Пахло мокрым бетоном, железом и тем сладковато-затхлым, подвальным запахом, который Юдина заметила ещё днём у гермоворот, а здесь он был сильнее. Она проверила посадку маски, прижав край к переносице. Где-то слева, за стеной, ровно, как в трубе, шла вода.

Через двести метров от лестницы галерея раздваивалась. Основная шла дальше прямо, а вправо уходило ответвление — уже, ниже, с одним лотком по левой стене.

— Сюда, — сказал Сан Саныч, светя направо. — Второй пост метров через восемьдесят, за перегородкой. Я вас доведу до перегородки, а там уж сами, мне на насосную.

Карелин остановил группу у развилки.

— Здесь ждём. Малков, робот.

Сан Саныч посмотрел на ящик, из которого Малков вынимал машину, — небольшую, на гусеницах, размером с чемодан, с камерой на складной мачте и с катушкой оптоволокна на корме, — и в лице у него проступило детское любопытство, какое бывает у механиков при виде чужой хорошей техники.

— Это что ж, она туда сама поедет?

— Сама, — сказал Малков.

— А провод зачем?

— По нему картинка идёт.

— А если оборвётся?

— Тогда не идёт.

Сан Саныч засмеялся, хлопнул себя по колену и сказал, что вот у них в восьмидесятых тоже была одна такая на гусеницах, только без провода и без камеры, и ездила она только назад. Никто не засмеялся в ответ, и он, кажется, этого не заметил.

Малков опустился на колено у стены, положил на колено терминал — защищённый планшет в резиновом корпусе — и повёл машину. Робот тронулся с тихим электрическим жужжанием и ушёл в боковую галерею, разматывая за собой тонкую, как леска, светлую нить. Нить ложилась на мокрый пол и пропадала в темноте.

Юдина встала за плечом Малкова. Рядом встал Карелин, с другой стороны — Макаров. Крот отошёл к углу развилки с тепловизором и лёг на мокрый пол за выступом стены, так, чтобы видеть вдоль боковой галереи. Дронов с пулемётом устроился правее, у основания лестничной клетки. Орлов остался с Сан Санычем — и, как Юдина понимала, не случайно: он стоял так, что между Сан Санычем и боковой галереей был он сам.

На экране терминала боковая галерея выглядела иначе, чем вживую: чёрно-белой, плоской, с резкими тенями от прожектора робота и с тем особым ощущением, будто смотришь со дна, снизу вверх, на высоту колена. Стены уходили вверх и пропадали в темноте; по полу тянулась вода, и гусеницы робота оставляли на ней две полосы, которые тут же затягивало. Малков вёл машину медленно, короткими рывками, останавливая её каждые пять метров и поворачивая камеру налево, направо и вверх.

На тридцатом метре в правой стене, на уровне пояса, показался проём — небольшой сервисный люк, квадратный, с откинутой железной крышкой. Малков повернул камеру внутрь. Прожектор осветил узкий ход, уходивший в сторону от галереи, — бетонный, с низким потолком, с трубой вдоль стены, — и он был сухим. Совершенно сухим. Ни испарины на стенах, ни воды на полу, только толстый, ровный, нетронутый слой серой пыли, на котором прожектор выхватывал каждую неровность. После мокрой галереи это выглядело так, будто камера заглянула в другое здание.

— Сухо, — сказал Малков.

— Отметь, — сказал Карелин.

Крот, не поднимаясь с пола, сказал от угла: «Тридцать метров, справа, люк, сухой ход», — и Юдина услышала, как он записывает это в блокнот на ощупь, не отрываясь от тепловизора.

Робот поехал дальше.

Перегородка показалась на семьдесят шестом метре — стена из гофрированного железа от пола до свода, наскоро сваренная из листов, со следами краски разных цветов, с дверью посередине. Дверь была приоткрыта сантиметров на тридцать. Из щели падала полоса жёлтого света.

Малков остановил робота в пяти метрах. Посмотрел на щель, на высоту машины, потом на Карелина. Карелин кивнул.

Робот подполз к двери, развернулся боком, примерился и протиснулся в щель — гусеница скребнула о косяк, оптоволокно натянулось и легло вдоль порога. Камера на мачте поднялась, развернулась, и экран залило светом.

За перегородкой было помещение — широкое, квадратное, метров десять на десять, с низким потолком, освещённое двумя лампами в решётчатых плафонах. Посередине — старые бетонные блоки, сложенные полукругом в рост сидящего человека. За блоками — двое. Третий стоял слева, у узкого бокового прохода, прижавшись к стене. У всех троих было оружие, и это оружие было направлено — не в потолок и не в пол, а на дверь, на полосу света из щели, туда, где мог появиться входящий человек.

В галерее у развилки никто не шевелился. Юдина услышала, как Макаров рядом медленно выдохнул через нос.

На экране тот, что стоял у бокового прохода, первым заметил робота. Он дёрнулся, ствол его автомата пошёл вниз, к машине, к самой камере, так что на экране оказался чёрный кружок дульного среза, — и замер. Он смотрел на робота долго, несколько секунд, наклонив голову, как смотрят на незнакомое животное, которое забежало в дом. Двое за блоками тоже повернулись. Один из них что-то сказал — губы шевельнулись, но звука не было, — и первый медленно опустил автомат. Потом присел на корточки, разглядывая машину, и протянул руку — не к роботу, к светлой нити оптоволокна, лежавшей на пороге. Не дотронулся. Только провёл рукой над ней по воздуху, туда, где она уходила в щель двери, обратно в галерею.

— Не трогай, — сказал Малков экрану одними губами.

Человек не тронул. Он встал, отошёл к стене и что-то сказал в рацию — плоскую, старую, у плеча.

— Крот, — сказал Карелин тихо.

— Тепло у двери, — ответил Крот от угла. — По краям щели. Двое, может трое, ближе к двери никого. Трубы в потолке горячие, мешают. За железом не вижу.

Сан Саныч, всё это время стоявший за спиной Орлова, вытянул шею и заглянул в экран терминала.

— А, ну так это второй пост, — сказал он с облегчением, как человек, которому наконец объяснили, почему все замолчали. — Они всегда так стоят. Режим. Охрана спуска. У них приказ — кто идёт с той стороны без провожатого, тех держать до выяснения. Я ж вас веду. Пойдёмте, я покажусь, они опустят.

— Подождите, — сказал Карелин.

Он протянул руку, не глядя, и Макаров вложил в неё свой телефон с фотографией плана, сделанной днём в диспетчерской. Карелин увеличил изображение, нашёл второй уровень, провёл пальцем по основной галерее.

— Где на плане второй пост?

Сан Саныч наклонился к телефону, прищурился.

— Вот тут, у спуска на третий. — Он ткнул толстым пальцем в экран, в точку далеко впереди по основной галерее, совсем не там, где они стояли.

— А здесь?

— А здесь… — Сан Саныч посмотрел на боковую галерею, потом на телефон, снова на галерею. — Так перенесли же. Давно. На плане-то не перерисовывали, кто его будет перерисовывать.

— Здесь на плане кладовая, — сказал Крот от угла, не оборачиваясь. — Было.

— Ну, была кладовая, — согласился Сан Саныч. — А теперь пост.

Он говорил это совершенно спокойно, с той интонацией, с какой говорят о передвинутом шкафе. И в этом, подумала Юдина, может быть, не было ничего, кроме передвинутого шкафа: посты переносят, планы не перерисовывают, это бывает везде. Она видела больницы, где на поэтажных планах до сих пор значились отделения, расформированные ещё до её рождения. Но три человека с оружием, направленным на дверь, в помещении, которого не было на плане, в восьмидесяти метрах от развилки, куда их вёл провожатый, — это было уже не про шкаф.

Карелин вернул телефон Макарову.

— Не идём, — сказал он.

Сан Саныч растерянно посмотрел на него.

— Да они ж свои…

— Возможно. Но мы не идём. — Карелин повернулся к Малкову. — Робот назад, медленно. Камерой на дверь до последнего. Катушку выбирать полностью.

И Юдина, которая сама только что, глядя на чёрный кружок дульного среза на экране, подумала то же самое, вдруг поймала в себе возражение — тихое, упрямое, совсем не профессиональное. Пятеро, за которыми они пришли, по словам Корнеева, стояли на этом посту. Может быть, один из тех троих был из них. Может быть, он сейчас смотрел на робота и не понимал, что это пришли за ним. Восемьдесят метров. Сорок шагов сквозь воду. И вот они разворачиваются и уходят, потому что на плане здесь кладовая.

Она знала это чувство. Она испытывала его каждый раз, когда приходилось сказать «нет» живому человеку, стоящему в двух шагах, ради правила, которое защищало кого-то, кого не было рядом, — и каждый раз потом, ночью, проверяла, правильным ли было это «нет». Чаще всего оказывалось правильным. Иногда нет.

— Антон Сергеевич, — сказала она тихо, так, чтобы слышал только он. — Те, за кем мы пришли, могут быть там.

— Могут, — сказал Карелин. Он не повернулся к ней, смотрел на экран. — И с оружием, направленным на дверь. Я не поведу людей в помещение, которого нет на плане, к людям, которые целятся в дверь, пока не знаю, кто там и чей это приказ. Выясним — пойдём.

Это было правильно. Она это знала. И всё равно, когда робот на экране попятился и полоса света из щели начала удаляться, становясь меньше и меньше, ей пришлось сделать над собой маленькое, но ощутимое усилие, чтобы не отвернуться.

Робот был на полпути к развилке, когда дверь в перегородке открылась.

Это было видно на экране — Малков держал камеру назад, на дверь, как велели, — и одновременно, через секунду, на тепловизоре Крота: в конце боковой галереи возникло светлое пятно человеческого роста и пошло вперёд. Медленно. С поднятыми руками — не вверх, как при сдаче, а немного в стороны, ладонями вперёд, как показывают пустые руки, когда хотят, чтобы это было видно издалека.

— Один, — сказал Крот. — Без оружия. Идёт.

Дронов у лестницы сдвинулся на сантиметр, и Юдина услышала, как щёлкнул у него предохранитель.

— Стоять! — крикнул Карелин в галерею. Голос ударил в бетон и вернулся эхом. — Десять метров до развилки — стоять!

Человек остановился. Он вышел на свет фонарей у развилки не весь, а наполовину — по пояс оставаясь в темноте галереи, — и стоял, держа руки на виду. Молодой, моложе Малкова, лет двадцати трёх, в такой же старой зелёной форме, как у Витька, без ватника. Худой, с короткой неровной стрижкой, будто стригли его сами, ножницами, без зеркала. Он прищурился на фонари и нашёл глазами Юдину — единственную женщину, единственного человека в маске, — и обратился к ней, а не к Карелину, хотя кричал ему Карелин.

— Товарищ капитан медицинской службы, — сказал он. — Простите. Нам не сказали, что вы с машинкой. Сан Саныча ждали, а тут — она. Я на неё ствол навёл, это я не на вас, я испугался просто. Вы скажите, если что, что это я, а не ребята. Это я первый.

Он говорил быстро, сбивчиво, глотая концы фраз, тем голосом, каким говорят новобранцы, которых застал на посту дежурный по части, — и смотрел на Юдину так, будто от неё зависело, накажут его или нет. Юдина не сразу догадалась, почему он обращается к ней. Потом догадалась: из всех, кого он видел, она единственная была похожа на того, кто может заступиться.

Она посветила ему на руки, на шею, на кисти, стараясь не бить светом в глаза. Это получилось само, движением, которое она делала тысячу раз, подходя к незнакомому пострадавшему. С восьми метров многого не увидишь, но кое-что видно. Руки не дрожали — или дрожали не больше, чем у любого человека, которого держат на прицеле. Кожа бледная, но это мог быть и свет. Дышит часто, рот приоткрыт. Испуган. Обычный, здоровый на вид, очень испуганный мальчишка, который боится не их, а того, что ему попадёт.

— Никто вас не накажет, — сказала она. И услышала, как это прозвучало — слишком мягко, слишком уверенно, тем голосом, которым она когда-то сказала одной женщине в коридоре реанимации «всё будет хорошо» и потом два года не могла себе этого простить. Она поправилась: — От нас — никто. За своих начальников я отвечать не могу.

— Майор ругаться будет, — сказал он с тоской.

— Как вас зовут? — спросил Карелин.

Он перевёл взгляд на Карелина, и в лице у него что-то закрылось, спокойно и дисциплинированно, как закрывают окно.

— Второй пост, товарищ капитан. Фамилии — у майора.

— Вы из группы старшего лейтенанта Белова?

Пауза. Совсем короткая.

— Я со второго поста, — повторил он. — Майор вам всё скажет. Разрешите вернуться? Там ребята одни.

Карелин смотрел на него несколько секунд. Юдина видела его профиль в отсвете фонаря — неподвижный, сосредоточенный, вежливый.

— Возвращайтесь, — сказал он. — Передайте старшему поста: мы уходим. Оружие на дверь больше не наводить.

— Есть, — сказал молодой и обрадовался так, что это было видно даже в полутьме. Он попятился, не поворачиваясь, два шага, потом повернулся и пошёл обратно в темноту боковой галереи, опустив наконец руки. Через минуту на тепловизоре Крота светлое пятно добралось до перегородки и пропало за ней.

Сан Саныч стоял, держась за лямку своего мешка, и выглядел так, будто его самого только что отчитали.

— Ну я ж говорил, — сказал он без особой уверенности. — Свои.

Никто ему не ответил. Он помялся, посмотрел на Орлова, будто ища у него поддержки, и Орлов сказал ему просто, по-человечески:

— Иди на насосную, Саныч. Колодец твой ждёт.

Сан Саныч кивнул, поправил фонарь на лбу и пошёл по основной галерее вперёд, в темноту, туда, где на плане был спуск на третий уровень и настоящий, нарисованный второй пост. Луч его фонаря долго качался в глубине галереи, становясь всё меньше, и Орлов смотрел ему вслед, пока луч не пропал.

На обратном пути Орлов остановился у сервисного люка. Робот видел его изнутри галереи, а здесь, на развилке, люк выходил в основную галерею с другой стороны — низкой квадратной дверцей в стене, которую Юдина по дороге туда приняла за щиток. Орлов открыл её, просунул руку с газоанализатором, подержал, посмотрел на экран.

— Влажность тридцать два, — сказал он. — Здесь, в галерее, — девяносто с лишним. — Он провёл ладонью по внутренней стенке хода и показал Карелину — сухую, серую от пыли. — Вентиляция другая. Или изоляция. Это не та система, что галерея.

Крот сфотографировал люк снаружи и изнутри, с привязкой к развилке, и записал в блокнот. Потом, помолчав, сказал Карелину:

— Я бы его прошёл сейчас. Посмотреть, куда ведёт. Полчаса.

— Не сейчас.

— Потом может не быть.

— Не сейчас, — повторил Карелин. — Отмечен — уже хорошо. — Он повернулся к остальным. — До сверки статуса ниже первого уровня никто не спускается, ни с провожатым, ни без. Выход держим. Малков, на сеансе — Устинову: на втором уровне вооружённый пост, которого нет на плане; наружное наблюдение не ослаблять. И про восемь ноль семь ему скажи, как было.

Крот закрыл блокнот с тем видом, с каким закрывают незаконченную работу, и ничего не сказал.

Малков всё ещё сидел на колене у стены и выбирал катушку — медленно, ровно, виток за витком, чтобы не перекрутить волокно. Робот полз по мокрому полу к развилке, камера на мачте смотрела назад, вдоль боковой галереи, на дальнюю перегородку, где по-прежнему светилась жёлтая щель двери.

Он остановил машину метрах в десяти от развилки, чтобы перехватить волокно, и в этот момент на экране что-то изменилось.

Юдина увидела это раньше, чем Малков сказал. Слева от перегородки, там, где боковая галерея немного расширялась у стены, был ещё один проём — тот самый узкий боковой проход, у которого внутри поста стоял третий человек. Теперь из проёма, низко, на уровне пояса, медленно высунулась голова. Человек выглядывал осторожно, прижимаясь к косяку, — не на дверь, не туда, куда только что ушёл молодой, а вдоль галереи, к развилке, туда, где лежала светлая нить оптоволокна и где по полу ползла машина. Он смотрел, куда ведёт провод.

И смотрел прямо в камеру.

Он, видимо, тоже это заметил — потому что через секунду голова убралась обратно в проём так быстро, что на экране остался только смазанный светлый след.

— С другой стороны, — сказал Малков. — Тот же, что у двери стоял. Проверял, откуда она.

— Запиши время, — сказал Карелин.

Малков записал: 22:41. Потом выбрал последние витки, поднял робота с пола, как поднимают из воды собаку, — обеими руками под брюхо, — и уложил его в ящик. Катушка была полной. Метр к метру, всё, что ушло в галерею, вернулось обратно.

Глава 8. «То, что обслуживают»

Спать после второго поста Карелин не лёг. Спать было рано и в каком-то смысле бессмысленно: пятерых обещали к утру, наружу ушёл доклад о вооружённом посту, и до следующего сеанса оставалось больше часа. Этот час можно было потратить на то, ради чего, собственно, кроме людей, их сюда и послали, — на сверку. В акте консервации было написано, что исследовательская часть объекта закрыта и опечатана, а коммунальная оставлена под обслуживанием. Первое Карелин видеть пока не мог. Второе — мог, и начинать надо было с того, что видно.

Для этого Корнеев дал им инженера.

Инженера звали Толей. Ему было лет пятьдесят пять, он был невысокий, сухой, в аккуратно заштопанном на локтях свитере под форменной курткой, с большими, неожиданными для такого роста руками, на одной из которых не хватало фаланги мизинца. Говорил он мало и тихо, с какой-то извиняющейся вежливостью, и при каждом вопросе сначала думал, а потом отвечал — точно и не больше, чем спросили. Фамилию он, как и Витёк, не назвал; Карелин и не спрашивал. Он записал в журнал: «Инженер гарнизона — „Толя“, ~55 л., нет фаланги V пальца лев. кисти».

Склад был на первом уровне, в конце того же коридора, что и столовая, — длинное помещение с бетонным полом и рядами железных стеллажей до потолка. В дальнем конце, за раздвижной решёткой, темнел квадратный проём грузового подъёмника, уходившего вверх, к шлюзу на площадке. Толя включил свет — не весь, только средний ряд ламп, — и Карелин увидел то, о чём днём читал в накладных.

Крупа в мешках, сложенных в штабели по пять, с этикетками областного комбината. Тушёнка в картонных коробках, коробки подписаны маркером — даты поступления, разные, от прошлой осени до прошлой недели. Сухое молоко. Мыло хозяйственное, коробками. Хлорная известь в пластиковых вёдрах. Лампы, батарейки, рулоны полиэтилена, мотки провода. Отдельный стеллаж, отгороженный сеткой, — медицина: бинты, перчатки, шприцы, капельницы, растворы в пакетах, такие же, какие Юдина везла в своём ящике. Всё лежало аккуратно, по системе, с бирками на полках, и в этой системе была та же рука, что и в графике дежурств: всё на месте, всё подписано, всё посчитано.

Макаров прошёл вдоль стеллажей медленно, как ходят по чужому гаражу, — трогая, проверяя, перекладывая. Взял банку тушёнки, повертел, посмотрел дату изготовления.

— Июльская, — сказал он. — Этого года.

— Привезли на той неделе, — сказал Толя. — В четверг.

Карелин вспомнил колею на бетонке — двойную, со спаркой, три-четыре дня назад. Посчитал. Сходилось.

Ничего из этого не было похоже на склад брошенного объекта. Больше всего это было похоже на склад воинской части или небольшой больницы где-нибудь в отдалённом районе, куда раз в месяц приходит машина, — и это сходство было самым неприятным, потому что оно было обыкновенным. Кто-то наверху исправно отправлял сюда грузовик. Кто-то здесь исправно принимал, раскладывал, подписывал. И всё это выглядело как многолетняя, устоявшаяся, настоящая жизнь хозяйства, в которой, если не знать акта консервации, не за что было зацепиться.

Орлов сразу пошёл не к стеллажам, а в угол. Там, в стене, слева от проёма подъёмника, был щит — высокий, в рост человека, двустворчатый железный шкаф с полустёртой надписью на дверце: «СТОЯК Т-2. СЛУЖЕБНЫЙ». Створки были закрыты и, судя по свежим вмятинам у замка, не открывались давно и не от недостатка попыток.

— Это что? — спросил Орлов.

— Сервисный стояк, — ответил Толя. — Вертикальная шахта. Коммуникации на второй и третий уровни, кабели, трубы обогрева. Дверь заклинило лет пять назад. Мы его с другой стороны обслуживаем, со второго уровня.

— По акту, — сказал Карелин, открыв папку, — коммунальные линии на нижние уровни идут через стояк Т-2. Акт говорит, что линии к исследовательскому блоку отключены, а к насосной и к обогреву — оставлены. Я хочу видеть, что идёт по стояку сейчас.

Толя посмотрел на шкаф, потом на Орлова.

— Не откроется. Мы пробовали.

— Посмотрим, — сказал Орлов.

Он встал перед шкафом, не трогая его, и долго смотрел — сначала на замок, потом на петли, потом на нижний край створок, где тот касался пола, потом отошёл на шаг и посмотрел на шкаф целиком, наклонив голову. Карелин знал за ним эту манеру и не торопил: Орлов никогда не начинал работу, пока не понимал, почему вещь сломалась.

— Перекосило раму, — сказал он наконец. — Видите, левая створка ниже правой на палец. Пол просел, или стену повело. Замок тут ни при чём, его хоть сейчас открой — створку держит рама. Ломать замок бесполезно. — Он постучал костяшкой по верхней петле. — Петли снаружи. Это хорошо.

Он открыл свой ящик, достал выколотку, молоток, монтировку и пару деревянных клиньев. Толя подошёл ближе и встал сбоку, так, чтобы видеть руки Орлова.

Орлов не стал трогать замок вообще. Он подбил клин под нижний край левой створки, чуть приподняв её, — металл скрипнул, створка встала ровнее. Потом приставил выколотку к верхней петле снизу и коротко, резко ударил молотком — раз, другой. Штырь петли пошёл вверх. Он выбил его до конца, поймал рукой, положил на пол. Потом то же самое с нижней петлёй, подбив второй клин. Потом вставил монтировку в щель со стороны петель и надавил — не сильно, коротким уверенным движением. Створка, освобождённая от петель, но всё ещё запертая на замок, развернулась наружу на замке, как на шарнире, и открылась.

Всё вместе заняло меньше двух минут.

— С петель, — сказал Толя. Он сказал это негромко, с тем уважением, с каким мастер признаёт у другого мастера приём, до которого не додумался сам. — Мы всё замок ковыряли.

— Замок держит, когда рама прямая, — сказал Орлов. — Когда кривая — держит рама. Надо смотреть, что держит.

Толя кивнул и посмотрел на выбитые штыри, лежавшие на полу, — внимательно, долго, будто запоминал.

За створкой оказался не шкаф, а вход. Узкая железная площадка-решётка, огороженная поручнем, нависала над квадратной шахтой метра четыре в поперечнике, уходившей вниз, в темноту. Из шахты поднимался тёплый влажный воздух, и с ним — тот же гул, что днём на площадке у портала, только здесь он был ближе и отчётливее, будто насосы работали прямо под ногами. По стенам шахты шли кабели в лотках и трубы в обмотке, вертикально, пучками, и между ними уходила вниз железная лестница с площадками на каждом уровне.