ПОСТ 17

Ростислав Тункин

ПОСТ 17

Часть первая. Смена

Глава 1. «03:17»

Телефон зазвонил в начале четвёртого, но во сколько именно, Карелин потом так и не вспомнил: трубку он снял раньше, чем открыл глаза, и первые секунды слушал не слова, а голос — по голосу всегда ясно, вставать ли сразу или можно ещё посидеть на краю кровати, нашаривая ногой ботинок. Майор Ткачук, дежурный по пункту управления, говорил негромко и ровно, как говорят люди, которые уже несколько раз перечитали одно и то же и решили не делать выводов до прихода старшего.

— Антон Сергеевич, у нас приём через узел семнадцатого. Текст в аварийном формате, от группы Белова. Опознавание сходится.

Карелин сел. В комнате было темно и душно; батарея под окном пощёлкивала, остывая после ночного цикла, а в конце коридора, в умывальной, капал кран, который с лета никто не мог закрыть до конца.

— Что пришло? — спросил он. — Не что это значит, а что пришло.

— Один текст. Узел сорок семь секунд работал на проводном входе. Квитанцию станция отправила автоматически, по регламенту. После этого — обычная телеметрия насосной, больше ничего.

— Запись не трогайте. Распечатку тоже, даже если там опечатка. Поднимите Макарова. Буду через двадцать минут.

Он одевался при свете из прихожей, не зажигая верхнего, и, пока затягивал шнурки, думал не о сигнале, а о том, что восемнадцать дней — слишком долгий срок для хорошей новости и слишком короткий, чтобы перестать её ждать.

Группу Белова он видел один раз, на погрузке у склада инженерного имущества. Шестеро в новой, ещё не обмятой полевой форме, старший лейтенант с планшетом под мышкой и с той немного виноватой вежливостью, с какой молодые командиры выпрашивают у чужих кладовщиков лишний ящик. Белов попросил тогда у Макарова два мотка шпагата для маркировки, и Макаров, поворчав, что инженеры вечно собираются на выезд как на дачу, без верёвки и без ножа, дал три. Шестеро ушли обследовать старый коммунальный участок под горой, вскрытый при расчистке дренажа, на вторые сутки замолчали, и карелинскую группу трое суток держали в готовности. Потом поисковики добрались до того самого расчищенного входа, нашли его залитым и просевшим после дождей, и готовность сняли. В сводках появилось слово «предположительно», за которым все, кто давно читает сводки, привыкли видеть другое, некрасивое слово.

На улице оказалось холоднее, чем обещали с вечера. Над плацем висел натриевый фонарь, и в его свете иней на перилах крыльца выглядел не белым, а желтоватым, как пересоленный снег у обочины. За котельной поднимался невидимый сейчас хребет; днём его снежная кромка стояла над посёлком так близко, что новички путали расстояние и собирались сходить туда после обеда. До Поста 17 — объект в документах назывался именно так, строительным номером, без всякого второго смысла, — по дорогам было часов пять, по прямой меньше, чем до областного центра.

Пункт управления занимал второй этаж кирпичного здания за штабом, и узел связи был в нём самой тёплой комнатой — не из-за батарей, а из-за аппаратуры, которая круглые сутки грела воздух и наполняла его запахом нагретой пыли, лака и растворимого кофе. Ткачук встретил Карелина у двери, отдал ему тонкую папку и сразу отступил, освобождая место у стола старшему сержанту Ершовой. Станцию в эту смену вела она, и по тому, как Ткачук держался чуть позади её стула, было видно, что он это не только признаёт, но и считает правильным.

Ершова успела сделать всё, что положено, и ещё немного сверх того. Рядом с клавиатурой лежали распечатка сообщения, копия страницы журнала и плотный конверт, заклеенный и подписанный на клапане её мелким почерком.

— Оригинал записи на накопителе станции, — сказала она. — Копия здесь. После записи я конверт не открывала.

Карелин кивнул и взял распечатку.

Текст был набран теми же заглавными буквами, какими станция печатала всё — сводки погоды, поверки, квитанции, — и от этого выглядел почти скучно:

03:17:42 УЗЕЛ 17-Р ВХ-2

ЯСЕНЬ — ДЕЖУРНОМУ ГОРНОГО УЗЛА

ОПОЗН 2806 5139

ПОСТ 17. ЛЮДИ ЖИВЫ. ПОТЕРИ ОДИН.

ОСТАЛЬНЫЕ ПОД НАБЛЮДЕНИЕМ.

ПРОСИМ СМЕНУ ДЛЯ ВЫВОДА ПОСЛЕ ПРОВЕРКИ.

ПОДТВЕРДИТЕ ПРИЁМ.

Он прочитал его дважды, второй раз медленнее, задерживаясь на каждой строке так, будто между словами могло оказаться что-то, пропущенное при первом чтении. Между словами ничего не было. «Ясень» — позывной группы Белова. «Горный узел» — эта станция. Ни фамилии погибшего, ни числа живых, ни того, где именно находятся люди и почему за восемнадцать дней они не вышли сами. Слово «наблюдение» было скорее из медицинского словаря, чем из военного, и Карелин это отметил, но ничего из этого не вывел: в аварийном тексте люди пишут теми словами, какие оказываются под рукой.

— Узел, — сказал он. — Расскажите мне про узел так, как будто я о нём ничего не знаю.

Ершова развернула к нему второй монитор. На нём была таблица приёма за сутки — ровная колонка строк через каждые пятнадцать минут, одна и та же короткая запись: давление в напорной линии, уровень в приёмном колодце, ток двух насосов.

— Семнадцать-Р стоит на гребне над объектом. Это ретранслятор коммунального контура: он передаёт телеметрию насосной в службу эксплуатации, а мы его слушаем, потому что объект у нас в перечне. — Она коснулась экрана ногтем, аккуратно, не оставив следа. — У узла два входа. Первый — линия датчиков насосной, по нему идёт вот это. Второй — проводной вход от узла связи самого объекта. По нашей документации он мёртвый с четырнадцатого года. Я на этой станции два года и ни разу не видела, чтобы он хоть что-нибудь давал.

— А в три семнадцать?

— В три семнадцать сорок две узел переключился на второй вход, передал текст в формате полевого терминала и вернулся на телеметрию. Мы приняли его, конечно, уже в ретрансляции: что было у узла на входе, я отсюда видеть не могу. Пакет в три тридцать пришёл по расписанию, без отклонений.

— Мог передавать не узел? Кто-то рядом, на той же частоте, с хорошей станцией?

— Я сравнила с пакетами до и после, — сказала Ершова. — Уровень тот же, уход частоты тот же, особенности передатчика те же. Передавал узел. Его передатчик, с его гребня. — Она помедлила и добавила то, о чём её не спрашивали: — Я не говорю, что сигнал пришёл на второй вход с объекта. Я говорю, что узел решил, будто он пришёл на второй вход.

Карелин посмотрел на неё внимательнее. У неё было узкое, некрасиво уставшее лицо и туго, по-уставному затянутые волосы, из которых к четвёртому часу ночи всё равно выбились две прядки над ухом. Такие различия — «пришёл» и «узел решил, что пришёл» — он ценил больше, чем умел об этом сказать.

— Спасибо. Опознавание?

Ответил Ткачук. Он вынул из нагрудного кармана ключ от сейфа на старом зелёном шнурке, как будто собирался открыть сейф ещё раз, подержал его и убрал обратно.

— Таблица, выданная Белову на выезд. Второй экземпляр у нас в сейфе, третий в управлении, в опечатанном виде. Группа соответствует сегодняшним суткам. Таблица действует до конца месяца.

— У кого она могла быть, кроме нас и управления?

— У Белова и у его связиста. Больше ни у кого.

— Это вы знаете или так положено?

Ткачук подумал, прежде чем ответить, и этим понравился Карелину больше, чем если бы ответил сразу.

— Так положено, — сказал он. — Как было на самом деле, знает Белов.

Макаров пришёл через десять минут, с изморозью на плечах бушлата и с термосом в руке. Термос он поставил на край стола, а кружку Ершовой, стоявшую на этом краю, переставил подальше от клавиатуры, туда, где её, по его разумению, не заденут локтем. Ершова, не отрываясь от экрана, вернула кружку на место. Макаров хмыкнул, но спорить с чужой станцией не стал.

Ему было сорок два, он был на четыре года старше Карелина и, как сам выражался, на две звезды умнее: старший прапорщик Макаров дважды отказывался от офицерских курсов и объяснял это тем, что в группе кто-то один должен оставаться без звёзд и с головой. Работали они вместе девятый год. За это время между ними установилось то, что ни в каких документах никак не называлось и что Карелин про себя называл правом возражения: Макаров мог сказать ему «Антон, это ерунда» при двух свидетелях, и это не было ни нарушением, ни дружбой. Это был рабочий инструмент, который оба берегли, как берегут хороший нож, — не показывая его без нужды.

Макаров прочитал распечатку один раз, положил её текстом вниз и некоторое время смотрел на чистую обратную сторону.

— «Просим», — сказал он. — Вежливые.

— Белов был вежливый.

— Белов был. — Макаров перевернул лист обратно. — Кто «потери один»?

— Не сказано.

— А «под наблюдением» — это кто кого наблюдает?

— Тоже не сказано.

Папку, которую дал Ткачук, собрали шестнадцать дней назад для поисковиков, и с тех пор, судя по нетронутому загнутому углу, её никто не открывал. В ней лежали справка по объекту на четырёх страницах, копия акта консервации и фототаблица к нему.

Справку Карелин уже читал — тогда, в первые сутки готовности, — но прочитал снова, потому что теперь из неё надо было не составить впечатление, а выбрать факты. Объект построен в семидесятые как закрытое инженерное и исследовательское сооружение в горном массиве. С две тысячи третьего года на нём работала программа, сведения о которой «ограничены»; этим словом справка обходила всё, что не касалось бетона. В четырнадцатом — авария с гибелью персонала и остановка работ; через месяц группа обследования, шестнадцать человек, пропала при обрушении в нижних горизонтах, поиски прекращены из-за опасной среды. Консервация. В девятнадцатом — малая инженерная группа, шесть человек, ушла в верхний коммунальный контур после тревоги на насосной и не вернулась; доступ закрыт. Электрический и насосный контуры оставлены под отдельным обслуживанием, «в целях предотвращения подтопления нижележащих выработок и долины».

— Двенадцать лет кто-то платит за насосы под горой, где никого нет, — сказал Макаров, читавший через плечо.

— Чтобы долину не затопило.

— Я не спорю. Я удивляюсь.

Акт консервации был длинным, и раздел о связи занимал в нём полстраницы. Карелин нашёл нужный абзац и прочитал его вслух, ровно, без всякой интонации, как читают вслух только то, что потом придётся пересказывать по телефону:

— «Основной кабельный тракт связи „Объект — узел 17-Р“ разделён в тридцати одном месте с изъятием участков длиной не менее двух метров. Концы изолированы и маркированы. Фототаблица — приложение четыре».

Фототаблица была чёрно-белой, плохой копией с когда-то хорошей печати. Тридцать одна фотография, по шесть на листе: обрубленный кабель на грунте, на бетоне, в лотке, у основания какой-то трубы; концы, замотанные изолентой; на каждом — бирка с номером, написанным маркером. На нескольких снимках для масштаба в кадр попал чей-то ботинок, и Карелин зачем-то отметил, что на всех этих снимках это один и тот же ботинок, с одинаково сбитым носком. Внизу последнего листа стояли пять подписей членов комиссии и печать.

— Тридцать один раз, — сказал Макаров. — Это не экскаватором случайно перерубили.

— Это вообще не случайно.

Макаров постоял, покачиваясь с пятки на носок, как всегда, когда разговор уходил туда, где ему не за что было взяться руками.

— Ладно. Тогда так. Провод перерезан, а по проводу пришёл текст. Значит, или провод не тот, или перерезан не весь.

— Или кто-то после четырнадцатого года соединил.

— Тридцать один раз?

— Не знаю, — сказал Карелин. — Пока я знаю, что есть акт и есть текст. Товарищ майор, запрос в службу эксплуатации и в управление программы: все линии, когда-либо заведённые на узел семнадцать-Р, с номерами, датами прокладки и состоянием. Не только основной тракт. Всё, что есть в документах.

— Архив у них откроется в восемь, — сказал Ткачук.

— Значит, ответ будет после восьми. Отправьте сейчас.

Макаров сказал то, что, очевидно, обдумывал с самого крыльца:

— Таблица опознавания есть ещё в управлении. В опечатанном виде.

— Я слышал.

— Я не к тому, что там кто-то сидит и пишет за Белова. Я к тому, что если бы кому-нибудь наверху надо было, чтобы мы сходили на семнадцатый, лучшего повода не придумать.

— Зачем им это?

— Не знаю. Затем же, зачем двенадцать лет платить за насосы.

Ершова, не поворачивая головы, сказала в экран:

— Чтобы передать через узел по второму входу, надо сидеть на этом входе. На гребне, у самого узла. Или на другом конце провода.

Никто ей не ответил. Карелин закрыл фототаблицу и положил её рядом с распечаткой, так, чтобы обрубленный кабель на первом снимке оказался возле строчки «ПОСТ 17. ЛЮДИ ЖИВЫ». Обе бумаги были настоящими, он был готов расписаться под каждой. Сложить их во что-то одно у него пока не получалось.

Полковник Сабуров вышел на связь в четыре сорок, и по тому, как он сразу, без приветствия, назвал Карелина по должности, было слышно, что распечатку он уже видел и спал этой ночью не больше их.

— Твоя оценка. Коротко.

Карелин стоял у аппарата засекреченной связи в соседней комнате, где, кроме него, были только стол, стул и прошлогодний календарь с видом на какое-то северное озеро, слишком синее, чтобы быть настоящим. Макаров встал в дверях, прислонившись плечом к косяку.

— Сообщение существует, — сказал Карелин. — Опознавание действительно. Передавал узел семнадцать-Р, это подтверждено сравнением с телеметрией. Что пришло на вход узла и откуда, отсюда установить нельзя. По акту четырнадцатого года проводной вход отрезан от объекта в тридцати одном месте. Основание искать живых людей есть. Основания считать, что их удерживают силой или что это ловушка, у меня нет. Исключить ни то ни другое не могу.

— Предложения.

— Выйти на объект группой, установить контакт и на месте проверить всё…

— Не всё, — сказал Макаров из дверей. Негромко, но так, чтобы было слышно и в трубке.

Карелин замолчал на полуслове. Сабуров тоже молчал: он знал Макарова не первый год и, видимо, ждал продолжения.

— Всё мы там не проверим ни за сутки, ни за неделю, — сказал Макаров, глядя не на Карелина, а на озеро. — Там двенадцать лет закрытого бетона. Людей найти. Понять, кто передавал. Посмотреть, можно ли туда вообще ходить. Остальное — что увидим по дороге и что запишем.

Карелин начал было пересказывать это в трубку своими словами и на середине фразы услышал, что своими словами выходит то же самое, только длиннее и хуже. Тогда он сказал проще: подтвердить местонахождение группы Белова; при возможности вывести людей; установить, кто и как передал сообщение; оценить доступность объекта. Не больше.

— Принято, — сказал Сабуров. — Так и поставлю. Ничего не захватывать, ничего не взрывать, в нижние горизонты без необходимости не лезть. Состав?

— Десять человек входят. Двое остаются снаружи, постоянно, с машиной и дальней связью. Машин две.

— Двое снаружи — это минус два ствола внутри.

— Это машина, которая будет стоять на месте, когда мы выйдем, и люди, которые будут знать, если мы не выйдем, — сказал Карелин. — У Белова снаружи был только подрядчик с экскаватором. Поэтому мы восемнадцать дней знаем про них одно слово «предположительно».

Сабуров помолчал, и в этой паузе было слышно, как у него в кабинете кто-то негромко спросил разрешения войти и получил отказ.

— Хорошо. Двое снаружи. Ретрансляция — две точки, развернёшь сам. Сеансы каждые два часа. При пропуске двух подряд наружный дозор действует по своему плану — план утвердишь до выезда, мне копию. Инженерную помощь я подниму здесь в готовность, но внутрь её без моей команды никто не поведёт, и ты её не жди как родную.

— Понял.

— С вами пойдёт Реутов, — сказал Сабуров после паузы, в которой у него что-то шуршало, будто он перекладывал бумаги, хотя Карелин был уверен, что никаких бумаг ему для этого не нужно. — Майор, от программы. У него закрытый пакет по объекту. Вскроет на месте в объёме, необходимом для задачи.

Карелин посмотрел на Макарова. Тот перестал смотреть на озеро.

— Что в пакете такого, чего мне нельзя знать до выезда?

— Происхождение программы. Ограничения по отключению инфраструктуры: там насосы, там линия, под ней долина. Полномочия на прекращение доступа к объекту. — Сабуров говорил медленно, по памяти, а не по листу. — О людях там нет ничего, чего не знаешь ты. Я спрашивал. Отдельно спрашивал.

— А об опасностях?

— Обрушения. Вода. Старые аварии — справку ты читал. Чем занималась программа, я не знаю, и знать мне не положено. Но если бы мне сказали, что там есть угроза людям, кроме бетона и воды, я бы тебе сказал. Это ты понимаешь?

— Да, — сказал Карелин.

Он понимал две вещи сразу: что Сабуров действительно сказал бы — и что Сабурову могли не сказать. Ни одну из них не имело смысла произносить в трубку.

— Врача дам из госпиталя. Юдина, капитан медицинской службы. Прошлой зимой работала на обрушении в шахте, на выездах не теряется. К шести будет у вас.

Карелин записал фамилию на обороте справки. Она ему ничего не говорила. За спиной Макаров сказал, не понижая голоса:

— Знаю такую. Она мне в прошлом году палец зашивала. Сказала, если буду дёргаться, зашьёт заодно и рот.

— Кто там у тебя? — спросил Сабуров.

— Макаров, товарищ полковник.

— Передай Макарову, что Юдина хороший врач, — сказал Сабуров и отключился.

Журнал решений Карелин вёл одиннадцатый год, хотя никакой устав его к этому не обязывал. Обычная толстая тетрадь в твёрдой обложке, третья по счёту; две исписанные лежали дома. Ручка жила в корешке. Записи в журнале были скучными, и Карелин следил, чтобы они такими и оставались: время, основание, задача, решение. Никаких оценок между строк и никаких «по-видимому». Если оценка была нужна, она шла отдельной строкой и так и называлась.

Он сел за стол в комнате с календарём, отодвинул аппарат и написал:

«05:12. Основание: аварийное сообщение в 03:17:42 через узел 17-Р, вход 2; опознавание группы „Ясень“ действительно. По акту консервации 2014 г. основной тракт „объект — узел“ разделён в 31 месте. Источник сообщения не установлен.

Задача (п-к Сабуров, устно, 04:52): подтвердить местонахождение группы Белова; при возможности вывести людей; установить источник сообщения; оценить доступность объекта.

Решение: вход группой из 10 человек. Двое снаружи постоянно, с машиной Б и дальней связью. Сеансы через 2 ч. При пропуске двух сеансов подряд наружный дозор действует по своему плану.

Оценка: основание для поиска живых — есть. Удержание людей, ложное сообщение — не исключены».

Ниже он написал: «Решение принял — капитан Карелин» — и расписался.

Обычно эта строчка давалась ему без всякого усилия, как подпись в ведомости на получение. Сегодня рука на ней задержалась — не потому, что он сомневался в решении, а потому, что вспомнилась другая строчка, четырёхлетней давности, из протокола разбора после выезда на паводок. Там было написано «решение принято коллективно», и по форме это было правдой: они действительно обсуждали его втроём, у машины, под дождём. Последнее слово тогда было за ним. Протокол он подписал, потому что придраться в нём было не к чему, — разбор, как значилось в первом абзаце, проводился не для наказания, а для понимания, и никого не наказали. Копию он с тех пор хранил дома, в папке с личными документами, между дипломом и страховкой на машину, сам толком не зная зачем и не испытывая желания это выяснять.

Макаров, заглянув через плечо, прочёл последнюю строку и ничего не сказал. Он никогда не комментировал журнал — ни вслух, ни взглядом, — и Карелин был ему за это благодарен так же молча, как и за многое другое.

Малков и Хафизов приехали в пять двадцать на дежурной «буханке», которую Хафизов где-то добыл, не дожидаясь машины из парка. Малков вошёл первым — тонкий, с мокрыми после умывания волосами и с той почти подростковой поспешностью движений, от которой его в двадцать шесть лет не избавили ни контракт, ни сержантские лычки, — и сразу, ещё не расстегнув куртку, спросил, можно ли посмотреть запись. Не распечатку. Запись.

Хафизов остался в дверях. Он был на шесть лет старше Малкова, шире в плечах и спокойнее во всём, включая манеру стоять: стоял он так, будто в любую минуту может уйти, но никуда не собирается. Ключи от машины он держал в кулаке.

— Ты ел? — спросил он Малкову в спину.

— Потом.

— Потом будет пять часов дороги.

Малков, не ответив, сел на стул, который освободила ему Ершова, и попросил вывести исходную запись приёма — не декодированный текст, а сигнал как есть. Ершова вывела. Некоторое время он молча смотрел на экран, потом попросил рядом пакет телеметрии за три пятнадцать и пакет за три тридцать и положил все три записи рядом, как кладут рядом образцы почерка.

— Передатчик один, — сказал он наконец. — Узел. Это я проверил. — Он поморщился и поправился, как всегда поправлялся, когда слово выходило больше, чем факт: — Не проверил. Сравнил по записи. Проверю, когда буду рядом с ним.

— А формат? — спросил Карелин.

— Формат терминала, такие выдают на выезды инженерам. У Белова был такой, я сам помогал его настраивать перед погрузкой. — Малков коснулся пальцем экрана там, где начинался служебный заголовок. — Скорость низкая, старый стандарт проводного входа, поэтому и сорок семь секунд. Для этой линии нормально. Если бы кто-то вставлял текст в эфир прямо у узла, ему незачем было бы так медленно.

— Значит, пришло по проводу.

— Значит, узел принял это как проводной вход, — сказал Малков и, кажется, сам удивился, насколько точно повторил Ершову. Ершова чуть заметно улыбнулась в монитор. — Что было на другом конце, я отсюда не скажу. Человек с терминалом, терминал на таймере, что-то третье. Задержку можно было бы посчитать, если бы я знал длину линии. А длины я не знаю, потому что линии по документам нет.

Хафизов из дверей сказал:

— Машины я посмотрю сам. Обе. Никита, возьми у меня в бардачке бутерброды, я их всё равно не съем.

Малков кивнул, не оборачиваясь, и, конечно, никуда не пошёл. Хафизов постоял ещё секунду, посмотрел на его затылок с выражением человека, который давно знает, чем кончаются такие кивки, и вышел. Через минуту на лестнице хлопнула дверь, а ещё через несколько минут из-под окна донёсся звук открываемого капота.

Реутов позвонил в пять сорок, на мобильный, с дороги; за его голосом стоял ровный шум трассы, и время от времени в нём щёлкал поворотник.

— Антон Сергеевич, доброе утро. Я бы просил предусмотреть в укладке место под один ящик. Закрытый, около сорока килограммов.

Они не разговаривали два года — с того совещания, на котором Карелину удалось отменить одно удобное решение Реутова, — и Реутов начал так, будто никакого совещания не было. Карелин подумал, что это, пожалуй, правильно, и ответил тем же тоном.

— Что в ящике?

— Средства, необходимые для работы по линии программы. Я бы не хотел по открытой связи…

— Скажите то, что можно.

Пауза. Поворотник щёлкнул несколько раз и затих.

— Защищённые носители. Печати. Второй экземпляр актов. Аппаратура для отправки фиксированного сообщения по нашему каналу. Это всё.

— Решим на погрузке.

— Я бы считал важным, чтобы ящик…

— Решим на погрузке, — повторил Карелин и, сам того не заметив, сказал это ровно так же учтиво, как говорил Реутов.

Когда он отключился, Макаров, слышавший весь разговор, потому что стоял в метре, сказал:

— «Я бы просил». Сорок кило в сослагательном наклонении.

— Он везёт акты.

— Я слышал, что он везёт. Я говорю, как он их везёт.

В коридоре, где они на минуту остались одни, Макаров подошёл к окну. Внизу, в свете фар, Хафизов стоял над открытым капотом первой машины, а кто-то из парка держал ему фонарь — неправильно, слишком высоко, и Хафизов, не оборачиваясь, поправлял его руку.

— Документы на округ ты в пятницу сдаёшь? — спросил Макаров.

— Сдам после.

— После чего?

Карелин не ответил. Полгода Макаров при каждом удобном случае объяснял ему, что окружной штаб — не отдых, а та же служба, только без людей, за которых отвечаешь лично, и что сам он, Макаров, туда за ним не пойдёт, даже если позовут, а звать его, кстати, никто не собирается. Сейчас он ничего этого повторять не стал. Посмотрел ещё немного на Хафизова и сказал только:

— Перчатки вторые возьми. У тебя одни, и те худые.

В пять сорок пять станция приняла очередной пакет. Ершова отметила его в журнале тем же ровным почерком, что и всё остальное за ночь:

«05:45. Узел 17-Р. ВХ-1. Телеметрия насосной. Норма».

Карелин, уже в куртке, задержался у её стола. Ответа на запрос о линиях не было и не могло быть до восьми; Ткачук обещал передать его на первом же сеансе. На экране против первого входа стояли давление, уровень и ток — те же цифры, что и неделю, и месяц назад, если верить таблице. Против второго входа стояла ровная черта.