ПОСТ 17

Малков поднял квадрокоптер с крыши «А». Машинка ушла вверх с сердитым осиным звуком, и Малков, держа пульт обеими руками, развернул её к порталу. Карелин встал у него за плечом и смотрел на экран, где серый склон, увиденный сверху, становился плоским и подробным, как план.

На поверхности людей не было. Камера прошла над порталом, над шлюзом, над ангаром; Малков переключил её на тепловой канал, и площадка на экране стала серо-синей, холодной, с тёплыми пятнами двух «Тигров» — их моторы ещё не остыли. Тёплой была и тонкая полоса по верхнему краю ворот портала: изнутри сквозь неплотный стык выходил воздух, который был теплее наружного. Ещё одно тёплое пятно нашлось выше по склону, на расстоянии метров восьмидесяти от портала, — решётчатый оголовок вентиляционной шахты, из которого шёл ровный слабый поток.

— Шахта дышит, — сказал Малков. — Ворота дышат. Людей нет.

— Шлюз.

Малков провёл машинку над грузовым шлюзом. Ворота закрыты, на бетоне перед ними — следы колёс, и у самой створки, примёрзший к земле, обрывок упаковочной плёнки, какой обматывают паллеты. Крыша шлюза была плоской, на ней стоял короб вентиляции поменьше, холодный.

— Выше. К гребню.

Мачта узла 17-Р вблизи оказалась обычной решётчатой мачтой на бетонном основании, с серым шкафом у подножия, обнесённым сеткой. Сетка цела, калитка закрыта, следов возле шкафа на снегу не видно — во всяком случае, не видно с этой высоты. От шкафа вниз по склону уходила неглубокая заросшая траншея; где она кончалась, разобрать было нельзя: склон в той стороне был изрыт старыми отвалами.

— Это и есть твой проводной вход? — спросил Карелин.

— Может быть. Может быть, это дренаж. — Малков снизил машинку, покрутил её над траншеей. — Я бы туда сходил ногами.

— Не сейчас.

Последним проходом Малков облетел склон за порталом, вдоль старого ограждения — покосившиеся бетонные столбы с остатками колючей проволоки, которые уходили вправо и вверх и терялись за отрогом. Где-то там, если верить общей схеме из справки, был второй выход — обслуживающий, давно засыпанный. С воздуха его не было видно совсем: склон, камни, бурые полосы травы, одинаковые на сотни метров. Крот, стоявший рядом, сделал снимок экрана и записал время.

Когда машинка вернулась и села на крышу «А», Карелин впервые за день посмотрел на часы просто так — хотелось знать, сколько ушло. Ушло двадцать пять минут.

Орлов тем временем стоял у ворот портала с газоанализатором в вытянутой руке, держа прибор у самого стыка, где выходил тёплый воздух. Ворота были огромные, в два человеческих роста, из толстого листа, с заклёпанными рёбрами жёсткости, покрытые многими слоями краски, из-под которых в местах сколов проступали другие цвета: зелёный, серый, снова зелёный, и где-то в самом низу — ржавый сурик. Левая створка заметно просела относительно правой, и между ними снизу шла клиновидная щель шириной в ладонь.

— Кислород двадцать и восемь, — сказал Орлов, когда Карелин подошёл. — Угарный ноль, сероводород ноль, метан ноль. Влажность высокая. Воздух как воздух. — Он помолчал. — Тёплый. Градусов двенадцать там, внутри, может больше.

— Створка?

— Перекошена. — Орлов провёл ладонью по стыку, не касаясь металла, будто гладил воздух над ним. — Видите, как просела левая? Это не замок держит, это геометрия. Снаружи её только резать, и то я бы подумал, что там с той стороны. Привод изнутри.

Полумаски у всех висели на шее, готовые; надевать их Карелин пока не приказывал. В справке не было ни слова о том, что внутри опасный воздух, а газоанализатор показывал воздух как воздух. Но Юдина свою надела ещё у машины и не снимала, и, когда Карелин посмотрел на неё, она коротко пояснила, приподняв край: «Пыль. Старый бетон, вентиляция с застоем. Я в таких местах всегда в маске». Этим её объяснение и ограничилось.

В двенадцать тридцать Карелин вышел на связь.

Канал он выбрал тот, на котором работала группа Белова: частоту и позывной им дали на пункте управления, вместе с таблицей. Если внутри был кто-то, кто отправил ночное сообщение, он слушал, скорее всего, именно этот канал.

— Ясень, Ясень, я Кордон. Прибыли на площадку перед порталом. Как слышите? Приём.

Ответ пришёл не сразу, но и не так долго, чтобы успеть встревожиться: секунд через пятнадцать, будто тот, кто сидел у станции, сначала дописал строчку в журнале. Голос был мужской, молодой, немного глуховатый от плохой антенны или от толщины бетона, совершенно спокойный.

— Кордон, я Пост семнадцать, дежурный по связи. Слышу вас хорошо. Ждём. Ворота откроем, привод старый, минут десять. Для журнала допуска прошу назвать старшего и состав.

Карелин опустил гарнитуру. Рядом стояли Макаров и Реутов, и оба слышали.

— «Ждём», — повторил Макаров вполголоса.

— Они получили квитанцию, — сказал Карелин. — Ночью. Они знают, что их услышали.

— Состав я бы не называл, — сказал Реутов. — По открытому каналу.

— Они откроют ворота, и через десять минут увидят нас всех в лицо. Для журнала допуска называют состав. — Карелин подумал ещё секунду. — Фамилии и функции. Без наружных.

Он поднял гарнитуру и назвал: старший — капитан Карелин; заместитель — старший прапорщик Макаров; врач — капитан медицинской службы Юдина; представитель программы — майор Реутов; инженер — Орлов; связь — Малков и Хафизов; разведка — Кротов; пулемётчик — Дронов; стрелок — Савельев. Всего десять. Наружный дозор — двое, остаются снаружи с машинами.

— Принял, — сказал голос. — Десять. Записал. Ждите у ворот.

— Пост семнадцать, вопрос: где Ясень? С кем я говорю?

Небольшая пауза.

— Кордон, все вопросы — начальнику объекта, майору Корнееву. Он примет вас в диспетчерской. Я дежурный по связи. Ворота открываем.

Связь прервалась — не оборвалась, а закончилась так, как заканчивается обычный служебный сеанс, когда сказано всё, что положено. Карелин записал в журнал время и содержание, слово в слово, насколько запомнил. Фамилию «Корнеев» он подчеркнул. В справке её не было.

Ворота начали открываться через одиннадцать минут. Сначала внутри что-то тяжело стукнуло, потом раздался долгий, нарастающий скрежет, от которого Хафизов поморщился, а Орлов, наоборот, подался вперёд и замер, слушая. Правая створка пошла внутрь ровно, левая — рывками, цепляясь нижним краем за бетон, и, отойдя примерно на полтора метра, встала окончательно, с последним глухим ударом, после которого скрежет прекратился. Из щели потянуло тёплым влажным воздухом, и запах у него был совсем не такой, какого Карелин ждал от двенадцати лет консервации: старая краска, мокрый бетон, хлорка — и, едва различимо, где-то в глубине, варёная капуста.

— Дальше не пойдёт, — сказал Орлов негромко, себе. — Её уже давно дальше не открывают.

В проёме показался человек.

Он вышел не сразу: сначала остановился в тени, на границе света, будто давая себя рассмотреть, потом шагнул на площадку и прищурился на дневной свет, как щурятся люди, давно не бывавшие на улице днём. Молодой, лет двадцати пяти, худой, с редкой тёмной щетиной, в рабочем ватнике старого образца поверх зелёной куртки такого кроя, какой Карелин видел разве что на фотографиях двадцатилетней давности. На ремне через плечо — автомат, тоже старый, с исцарапанным деревянным цевьём. Держал он его так, как держат люди, привыкшие к оружию на дежурстве, — ремень поправлен, ствол вниз, руки свободны, — и никак иначе.

— Товарищ капитан Карелин? — спросил он, безошибочно найдя Карелина взглядом среди десятерых. — Дежурный по воротам. С прибытием. Майор Корнеев ждёт в диспетчерской.

Потом он повернулся к Юдиной — она стояла в маске у своего ящика, — и сказал, слегка наклонив голову:

— Товарищ капитан медицинской службы, медблок у нас на третьем уровне, но вам, наверное, сначала к майору.

И Дронову, который подошёл с пулемётом на плече:

— Дронов? Вам с пулемётом лучше по правой стороне, там пандус, по ступеням с ним неудобно.

На несколько секунд на площадке стало тихо так, что снова стали слышны насосы. Макаров, стоявший рядом, медленно повернул голову и посмотрел на Карелина, и тот почувствовал этот взгляд щекой, не оборачиваясь. Дронов открыл рот, закрыл его и переложил пулемёт на другое плечо.

Тишину нарушил Малков. Он сказал это негромко, но в тишине получилось слышно всем:

— Вы же сами передали, товарищ капитан. Фамилии и функции. Двенадцать тридцать четыре.

Карелин посмотрел на часового ещё раз и уже иначе. Капитан с повязкой «старший» на рукаве — Карелин. Женщина в маске у ящика с красным крестом — врач. Человек с пулемётом — пулемётчик. Чтобы сопоставить переданный по радио список с людьми на площадке, не нужно было ничего, кроме глаз и десяти минут у ворот, — и уж точно не нужно было ничего такого, от чего у Дронова стало сейчас такое лицо. Он сам продиктовал этот список. Минуту назад он это знал, а в первую секунду, когда часовой назвал его по фамилии, забыл — и это ему не понравилось больше всего остального.

— Как вас называть? — спросил он.

— Витёк, — сказал часовой и, видимо, сам услышал, как это прозвучало, потому что немного смутился. — Виктор. Все Витьком зовут.

— Фамилия, звание?

Витёк замялся — не испуганно, а так, как мнутся люди, которых просят нарушить правило, которое им самим кажется глупым, но которое не они устанавливали.

— По режиму объекта при прибывших фамилии дежурные не называют, товарищ капитан. Списки — у майора. Он вам всё даст, — сказал он и добавил, будто извиняясь: — У нас так с самого начала.

Карелин задержал на нём взгляд дольше, чем требовалось. Лицо у Витька было обычное, усталое, с покрасневшими от дневного света глазами, и в нём было что-то, что Карелину кого-то напоминало, — но кого, он сказать не мог, и не стал притворяться перед собой, что может. Он записал в журнал: «Дежурный по воротам — „Виктор (Витёк)“, ~25 л., фамилию не назвал со ссылкой на режим объекта». Крот, стоявший чуть сбоку, поднял фотоаппарат, и Витёк, заметив это, не отвернулся, а, наоборот, слегка выпрямился, как перед камерой на документы.

— А это пишет? — спросил он, кивнув на камеру у Карелина на груди.

— Пишет.

— И у всех?

— У всех.

Витёк кивнул с уважением, как кивают на хорошую технику, и больше про камеры не спрашивал. Он смотрел мимо Карелина на площадку — на «А» у края, на дорогу, на поворот, где на скальном выступе стояла «Б» с поднятой антенной и человеком на крыше.

— Вторая машина тоже ваша? Подъедет?

— Не подъедет.

— Понял, — сказал Витёк и, кажется, действительно понял, потому что больше на «Б» не смотрел.

Разгрузка началась сразу. Первым шёл запас воды — девяносто литров в ёмкостях, которые Макаров утром поставил у самой задней двери, — и следом всё, что нужно в первые часы: медицина, связь, батареи, катушка полевого кабеля. Тяжёлое общее имущество — патронные коробки, запас продуктов, инженерный ящик — пошло вторым заходом. Карелин хотел внести всё на руках, в два захода, и уже распределил носильщиков, когда Витёк, исчезнув на минуту в проёме, выкатил оттуда тележку.

Это была обычная складская тележка на четырёх колёсах, с низкой площадкой и длинной ручкой, выкрашенная когда-то в синий, с новыми, явно не родными колёсами на литых дисках. Витёк подкатил её к ёмкостям с видом человека, который принёс хозяйке ведро, когда она собиралась носить воду в горстях.

— Давайте на неё. Там до пункта двести метров под уклон, а потом ещё коридор.

— Спасибо, мы на руках, — сказал Карелин.

Витёк посмотрел на ёмкости, на Карелина и снова на ёмкости.

— Девяносто литров? На руках? — В его голосе прорезалось раздражение, совершенно бытовое, какое бывает у человека, когда отвергают очевидную помощь. — Она чистая, я её сам протирал. Мы на ней всё возим. Колёса поменяли в прошлом году, катится нормально, не скрипит.

— Возьмём, — сказал Макаров, прежде чем Карелин успел ответить. И, поймав взгляд Карелина, пояснил так, чтобы слышал только он: — Наша вода, наши руки. Тележка — это колёса. Колёса я посмотрю.

Он посмотрел. Присел, покачал каждое колесо, провёл ладонью по площадке, понюхал ладонь, потом вытер её о штанину и кивнул Дронову. Ёмкости погрузили на тележку, и тележку повели свои: Дронов впереди, Хафизов сзади, а Витёк шёл рядом с пустыми руками и, казалось, немного обижался, что ему не дали её толкать.

Прошли проём. Там, за воротами, начиналась входная галерея — широкая, наклонная, полого уходящая вниз, освещённая редкими жёлтыми лампами в решётчатых плафонах, из которых горела примерно каждая вторая. Стены были выкрашены так, как красили всё в семидесятые: снизу, до пояса, масляной зелёной краской, выше — побелкой, давно посеревшей, в потёках от конденсата. По правой стене тянулись кабельные лотки, по левой — трубы, обмотанные чем-то вроде мешковины. С потолка изредка падали капли. Насосы здесь были слышны отчётливее: гул стал плотнее и шёл теперь не снизу, а отовсюду, как в машинном отделении.

Малков и Хафизов шли последними и разматывали полевой кабель — тонкий двухжильный провод в чёрной оплётке, который ложился вдоль стены, у самого пола, и который Хафизов через каждые двадцать шагов прижимал к лотку куском изоленты, чтобы на него не наступили. Наверху, у ворот, конец кабеля подключили к полевому телефону, а телефон — к станции в «А»; отсюда, из-под земли, их голос должен был уходить по проводу до площадки, а оттуда по радио на «Б» и дальше, через две точки на дороге, на пункт управления. Малков проверил линию дважды, на двух участках, и оба раза сказал: «Есть».

Метрах в тридцати от входа на стене висел щит под мутным оргстеклом — общая схема первого уровня, такая, какие вешают у входа во всех учреждениях, где положено знать пути эвакуации. Краска на ней выцвела до бледно-розовой и бледно-голубой, стрелки направлений были нарисованы от руки, по трафарету. Крот остановился и сфотографировал её целиком, потом по частям. На схеме был обозначен портал, наклонная галерея, гермоворота, казармы, столовая, диспетчерская, узел связи — и, в правом верхнем углу, за длинным коридором, маленький прямоугольник с надписью «Обслуж. выход (резерв.)». Над прямоугольником кто-то давно, ещё до оргстекла, поставил карандашом жирный крест.

— Засыпан, — сказал Витёк, проходя мимо и заметив, куда смотрит Крот. — Его ещё до нас засыпали.

Крот сфотографировал крест отдельно.

Галерея кончалась гермоворотами — массивной круглой створкой в бетонной раме, открытой настежь и, судя по слою пыли на шарнирах, открытой уже очень давно. Орлов, проходя, всё-таки остановился, посмотрел на шарниры, на рукоять ручного привода в нише сбоку, на кабель, уходивший от ниши в стену, и сделал пометку в планшете. За гермоворотами начинался собственно первый уровень: ниже потолок, уже коридоры, лампы чаще и светлее, и тепло — уже не влажное тепло галереи, а сухое, жилое, с запахом мастики для пола.

Витёк привёл их к временному пункту — так он и сказал: «Вот ваш временный пункт», — длинному помещению бывшего учебного класса, где вдоль стены стояли составленные столы и десяток железных кроватей с голыми панцирными сетками. Окон, разумеется, не было; вместо них на стене висела большая фотография горного озера в рамке, вылинявшая до синевато-серого. На кроватях лежали стопкой одеяла, на столе — электрический чайник, стаканы в подстаканниках и пачка рафинада. Кто-то готовился к их приходу и готовился по-хозяйски.

— Гоша там суп поставил, — сказал Витёк. — Для вас. Через полчаса будет. Столовая направо по коридору, вторая дверь.

— Спасибо, — сказал Карелин. — У нас своё.

Витёк остановился.

— Свой паёк? Сухой?

— Свой.

Витёк посмотрел на Карелина так, будто тот отказался от рукопожатия, и Карелин увидел в его глазах не подозрение и не злость, а настоящую, простую обиду — за Гошу, который ставил этот суп с утра, и, может быть, немного за себя.

— Гоша расстроится, — сказал Витёк. — Ну ладно. Как хотите. Чай-то хоть пить будете? Вода у нас нормальная, проверенная.

— Воду мы привезли.

— Я видел, — сказал Витёк и больше ничего не предлагал.

Ёмкости сняли с тележки и составили у стены, рядом с ящиком Юдиной; ещё тридцать литров были на людях, во флягах и гидраторах. Макаров пересчитал ёмкости вслух, записал число и время, подписался в своём блокноте, а потом, поколебавшись, отодвинул пачку рафинада на дальний край стола, к стене, — сахару он доверял, просто так стол выглядел для него правильнее. Тележку Витёк откатил в угол и поставил ручкой к двери, чтобы её было удобно брать.

Десять человек были внутри. Двое снаружи. В тринадцать сорок Карелин по полевому телефону связался с «А», а через «А» — с Устиновым на повороте. Устинов доложил, что на площадке никого, ворота открыты наполовину, левая створка стоит, из проёма идёт пар. Титов сходил к «А», машина в порядке, ключ у него. Следующий сеанс — в четырнадцать ноль-ноль, по плану.

Когда он положил трубку, Витёк уже стоял рядом, у стола. В руках у него был журнал — большая амбарная книга в коленкоровом переплёте, с вытертыми углами и с надписью на обложке, сделанной белой краской через трафарет: «ЖУРНАЛ ПРИЁМА И СДАЧИ ДЕЖУРСТВА. ВОРОТА». Он положил её на стол перед Карелиным, раскрыл на закладке — закладкой служила полоска картона от коробки с чаем — и придвинул ближе.

— Распишитесь, товарищ капитан, — сказал он. — За приём смены. Время, состав и подпись. Как положено.

Карелин посмотрел на страницу.

Записи шли столбцом, разными почерками, разными чернилами — синими, чёрными, раз даже красными, — и все были об одном: время, «дежурство сдал», «дежурство принял», подпись. Записи были частыми, через каждые несколько часов, и однообразными, как всякий настоящий журнал. Последняя запись другого вида, не о смене дежурных, а о прибытии, стояла на середине листа, и дата у неё была восемнадцатидневной давности. Её сделали аккуратным, немного наклонным почерком, синей шариковой ручкой, нажимая сильнее, чем нужно, как пишут люди, привыкшие писать на планшете на колене:

«Смену принял. Состав — 6 чел. Ст. л-т Белов».

Ниже было пусто. Витёк положил на пустую строку палец.

— Вот здесь, — сказал он.

Глава 4. «Майор Корнеев»

Расписываться Карелин не стал. Он попросил у Крота фотоаппарат, снял страницу целиком, потом отдельно — запись Белова, так, чтобы в кадр попали дата и номер листа, и вернул журнал Витьку.

— Смену я не принимаю, — сказал он. — Мы не смена. Мы пришли за группой старшего лейтенанта Белова. Об этом я буду говорить с майором Корнеевым.

Витёк взял журнал обеими руками, прижал к груди и некоторое время смотрел на Карелина так, как смотрят на человека, который вежливо, но окончательно отказался выполнить простую, очевидную вещь — снять обувь в чужом доме или вымыть руки перед едой.

— Тогда я доложу, что не расписались, — сказал он без всякой угрозы, просто сообщая порядок действий. — Так положено.

— Докладывайте.

В диспетчерскую Карелин взял Макарова и Реутова. Юдина оставалась в пункте разворачивать медицину, Малков — проверять связь и ставить на зарядку камеры; Орлов перед этим осмотрел ближайшую розетку, щиток в коридоре и сам кабель, буркнул, что «проводка старше Малкова, но живая», и разрешил подключить один блок, не больше. Остальные разбирали имущество. Витёк повёл троих по коридору, и, хотя до диспетчерской, как он сказал, было «два поворота и лестница», шли они минут пять, потому что Витёк по дороге дважды останавливался: один раз — чтобы поздороваться за руку с пожилым человеком в синем халате, который мыл пол, и предупредить его, что «эти в ботинках пойдут, не ругайся», второй — чтобы поправить на стене криво висевший лист с графиком.

Лист был обычным графиком дежурств, расчерченным от руки по линейке: дни недели, часы, посты — «ворота», «связь», «насосная», «медблок», «второй пост», — и в клетках имена, без фамилий: «Витёк», «Гоша», «Сан Саныч», «Лёня», «Ильич». Внизу стояла подпись — «Корнеев» — и дата, сегодняшняя. Карелин замедлил шаг, Крот, если бы был здесь, уже снимал бы, но Крота не было, и Карелин просто прочёл и запомнил: «связь» в ночную смену — «Лёня»; «второй пост» — четыре имени подряд, одно под другим, без пробелов.

Первый уровень жил. Это было заметно не по шуму — шума почти не было, кроме насосов, — а по мелочам, которые нельзя устроить за одну ночь к приезду гостей: по протёртым до бетона дорожкам на линолеуме посреди коридора, по обмотанной изолентой ручке двери, за которую тысячи раз брались одной и той же рукой, по запаху мастики и хлорки, по объявлению на доске у лестницы, написанному старательным круглым почерком: «Кружки в столовой НЕ оставлять. Не мама». Карелин видел много брошенных объектов; брошенные пахли по-другому и выглядели по-другому — в них всё лежало там, где упало. Здесь всё стояло там, где его поставили.

Диспетчерская была на полэтажа выше, на антресоли над залом, где когда-то, по-видимому, размещался пункт управления всем объектом: внизу, за стеклом, виднелись ряды пультов, накрытых серыми чехлами, а здесь, наверху, работал только один — длинный, светло-бежевый, с рядами тумблеров и круглых индикаторов, с двумя мониторами, которые смотрелись на нём как новые заплатки на старом пальто. За пультом сидел старик в очках, у которых одна дужка была перемотана синей изолентой. Он говорил в микрофон на гибкой ножке, не оборачиваясь:

— Насосная, доложите уровень по второму колодцу.

Из динамика ответили — хрипло, далеко, но разборчиво: «Два сорок, Ильич. Держим».

— Принято. Второй пост, смена через сорок минут, Сан Саныча разбудите. Медблок, Гоша, тебе майор велел обед отнести, не забудь. Отбой.

Он щёлкнул тумблером, записал что-то в журнал, лежавший у локтя, и только тогда повернулся.

Корнеев стоял у окна во внутренний зал, спиной к ним, и, когда они вошли, обернулся не сразу — сначала закончил смотреть на что-то внизу, на чехлы пультов. Потом обернулся, и Карелин, видевший за свою службу многих начальников, сразу и без всяких рассуждений отнёс его к той их породе, которую сам уважал: к людям, у которых всё в порядке без всякой проверки, — иначе им самим неудобно жить.

Ему было за пятьдесят. Седой, коротко, аккуратно подстриженный, гладко выбритый — выбритый с тем тщанием, какое бывает у людей, бреющихся каждое утро опасной бритвой, — в старой полевой форме, выстиранной до бледности и отглаженной так, что на рукавах стояли стрелки. Майорские погоны старого образца. Руки он держал за спиной и, подходя, вынул правую и подал Карелину — сухую, крепкую, с коротко остриженными ногтями.

— Майор Корнеев, начальник объекта. Капитан Карелин, если не ошибаюсь. — Он пожал руку Макарову, потом Реутову, назвав каждого по званию и фамилии, без запинки. — Прошу садиться. Аркадий Ильич, будьте добры, распорядитесь насчёт чая.

Старик в очках снял трубку внутреннего телефона и сказал в неё: «Гоша, на диспетчерскую четыре стакана», — и Карелин подумал, что Гоше сегодня, кажется, поручают всё сразу.

Сели за стол у стены — обычный канцелярский стол, на котором стоял письменный прибор с двумя ручками, стакан с остро очиненными карандашами, лежала стопка папок, выровненных по краю, и стоял отрывной календарь, раскрытый на сегодняшнем числе. Корнеев сел напротив, положил руки на стол, одну на другую, и посмотрел на Карелина спокойно и внимательно, без малейшего нетерпения.

— Слушаю вас, товарищ капитан.

— Мы прибыли по сообщению, полученному сегодня ночью в три семнадцать через узел семнадцать-Р, — сказал Карелин. — Сообщение подписано группой старшего лейтенанта Белова. Задача — установить местонахождение группы, при возможности вывести людей, установить, кто и как передал сообщение, и оценить доступность объекта. Мне нужно увидеть людей Белова. И мне нужно понять, кто вы.

Он сказал «кто вы» прямо, без смягчения, и ждал, как Корнеев на это ответит. Корнеев ответил так, будто ему задали самый естественный вопрос на свете.

— Понимаю. Вы получили справку, в которой нас нет. — Он чуть повернул голову к Реутову. — Товарищ майор, полагаю, может подтвердить.

— По имеющимся у меня сведениям, — сказал Реутов, — объект законсервирован в две тысячи четырнадцатом году. Персонал погиб в результате аварии. Должность начальника объекта упразднена.

— Объект переведён в режим ограниченного обслуживания, — поправил Корнеев мягко, как поправляют подчинённого, который перепутал два похожих слова в важном документе. — Это не то же самое, что консервация. Персонал понёс потери, это правда. Но не весь персонал. Сведения у вас, простите, неполные.

— На это у меня нет оснований, — сказал Реутов.

— Основания есть. — Корнеев потянулся к стопке папок и, не глядя, вытащил из середины нужную. — Пожалуйста.

Папка была толстая, в картонном переплёте с тесёмками, и всё в ней было подшито по порядку, с описью на первом листе. Договор на обслуживание коммунального контура объекта — электрическая линия, насосная станция, «защищённые дежурства», — заключённый в пятнадцатом году с какой-то областной эксплуатационной конторой и продлённый трижды. Дополнительные соглашения. Акты приёма грузов через верхний шлюз, по одному на каждую поставку, раз в месяц, иногда два, — и к каждому акту накладная, где столбцом шли крупа, тушёнка, сухое молоко, мыло, хлорная известь, медицинские расходники, батарейки, лампы. Получатель в актах значился не по фамилии, а по функции — «дежурная служба объекта», — со штампом. Но на этих экземплярах под штампом стояла ещё и подпись, одна и та же на всех актах, от первого до последнего: «Корнеев». «Наши экземпляры, — пояснил Корнеев, заметив, куда смотрит Карелин. — Наверх уходит второй, там только штамп. Так заведено».