Гончарная мастерская попаданки

Гончарная мастерская попаданки

Глава 1

С тех пор как Пауль очнулся, я стала навещать его в больнице каждый день и не могла не радоваться тому, что мой друг идёт на поправку.

Спустя несколько дней, он уже самостоятельно передвигался по палате. Правда, с палочкой, но всё же. Я рассказывала ему о том, как обстоят дела в мастерской и что нового произошло за время его болезни.

Выяснилось, что Матильда не просто так подпилила ось колеса. Она ненавидела Пауля за то, что тот не желал относиться к ней, как к будущей госпоже, посмеивался над глупостью алчной женщины и в общем, снисходил до неё ровно настолько, насколько она этого заслуживала. А уж когда у той ничего не вышло с замужеством, так женщина окончательно обозлилась. Уж больно ей хотелось поставить мужчину на место, какое она ему сама определила. Но не вышло.

Пауль умолял меня не портить ей жизнь и не искать возмездия. Ведь у неё дети, и он простил её. После чудесного возвращения Пауля я и не собиралась этого делать несмотря на глупые слухи, которые Матильда продолжала распространять. Но пришлось всё же заметить старику, что если она снова перейдёт за рамки дозволенного, меры не заставят себя ждать. А не поможет стряпчий, я сама разберусь.

Роже стал чаще отлучаться по неким делам, о которых я имела смутное представление, догадываясь, кто именно вынуждал паря покидать дом. Они с Марион стали осторожнее в своих встречах. Но опасений от этого меньше не становилось. Роже переживал о ней. Как оказалось, тень всё ещё преследовала девушку. Зато она покинула Пауля, что не могло не радовать.

Пауль ежедневно учил меня гончарному ремеслу. Пока в теории, которую я по возвращении домой отрабатывала. Готовые изделия он не всегда одобрял и подсказывал, где я напортачила. Приходилось учиться на своих ошибках. И кто бы что ни говорил, такая учёба доказывала эффективность. Ну не умела я чужой опыт перенимать. Положительный или нет. Его всегда требовалось пропускать через себя, чтобы всё хорошенько усвоить.

Так прошла неделя. И, как предрекал доктор, спустя семь бесконечных по ощущениям дней, Пауль вернулся домой.

Теперь уже мы с ним трудились плечом к плечу. Напрягать его после пережитого мне не хотелось, но Пауль сам вызвался сесть за круг, потому что устал без дела, и я его понимала.

К тридцатой по счёту урне из заказа графа Кредони я уже ловко справлялась с податливым материалом, или это он принял меня. Но одно было ясно: мы с глиной подружились. Вот только незадача. Тогда же оказалось, что никто на радостях не вспомнил пополнить запасы глины.

— Далеко за ней ехать? — спросила я Роже, снаряжавшего лошадь в путь.

— У реки есть место, где её много, — ответил он. — Я привезу к вечеру.

— А можно с тобой? — не удержалась я, ощутив, как сильно во мне желание выйти за пределы квартала, который я, можно сказать, почти не покидала.

— Там очень грязно, Катрин. Я накопаю и вернусь.

— Ну пожалуйста, — пришлось даже руки молитвенно сложить.

Роже не мог спорить. И, получив напутствие от Пауля, чтобы ехали и ни о чём не переживали, мы с Роже покинули мастерскую.

Мне не хватало этого. Длительной прогулки по безлюдным полям и вдоль берега, звуков природы, живописного пейзажа вдалеке и живой, извилистой речки, что спускалась в низину и упиралась в окраину леса, продолжая там свой непокорный путь.

Течение у реки было быстрым и шумным. Кое-где она прерывала бурный поток короткими водопадами, опоясывала огромные валуны, перепрыгивала через коряги, и эта её свобода заражала.

Мне тоже хотелось бежать далеко-далеко, встречая на своём пути лишь те препятствия, какие можно преодолеть. Если так подумать, то чего мне не хватало? На что я смела жаловаться? Ведь у меня имелся такой немыслимый дар, с которым по тёмным подворотням в одиночку не страшно передвигаться. Но мне хотелось убежать от него. От судьбы, в которой я либо умру в муках, либо вынуждена буду сделать выбор, который не факт, что оказался бы верным.

От него хотелось скрыться. Потому что мозг всё никак не желал примириться с участью.

Телега остановилась недалеко от окраины леса. Когда мы вышли, Роже взял по ведру в каждую руку и стал спускаться в небольшую низину, где от размытого берега отходил пласт перекопанной земли. Земля эта отличалась серостью от остальной чёрно-коричневой прибрежной линии, покрытой травой и кустарниками. Из чего следовало, что именно отсюда все те, кому требовалась глина, брали её.

— Побудьте здесь, Катрин, — проговорил Роже, оборачиваясь. — Я быстро.

Спорить не стала. И когда парень начал спускаться по склону, утопая подошвами сапог в сырой, глинистой земле, прижалась к телеге и стала ждать.

Вокруг не было ничего, кроме простора, раскинувшегося от кромки воды на много сотен метров. Поля отдыхали после сбора урожая, а луг, что протянулся от края скошенной равнины, весь усеян был цветами.

Меня манило туда. Безумно захотелось вдруг окунуться в это море ароматов, среди которых наверняка нашлись бы совершенно незнакомые мне, неповторимые и головокружительные.

Предупредив Роже, успевшего набрать два ведра и пришедшего за следующими, я оставила его и, придерживая юбки, заспешила к лугу.

Но стоило мне подойти, с ближних цветов и кустарников сорвалась стайка бабочек. Они немного покружились, давая себя рассмотреть, и улетели в сторону леса.

Я бесстрашно ступила в высокую траву и остановилась, наслаждаясь смесью ароматов, каких даже вообразить себе не могла. Нет, в воздухе вокруг витали и привычные нотки, и я отчасти угадывала, что именно они входили в состав парфюма, каким пользовался Дамиан. Но было и что-то другое, что-то пьянящее и притягательное. Оно заставляло дышать чаще, волновало кровь, вызывало желание. Именно желание, то самое. И сопоставить происходящее с тем, что я чувствовала, у меня не получалось.

В какой-то момент разум подвергся панике и немного усмирил чувства. Но несмотря ни на что, я всё шла и шла, поглаживая цветы и повинуясь зову чего-то волшебного, необъяснимого и опасного. Вскоре дыхание стало таким сбивчивым, а походка такой нетвёрдой, что, запутавшись ногами в подоле юбки, я не удержалась и упала с коротким воплем. Когда же, недоумевая, как можно быть такой неуклюжей и падать на ровном месте, я подняла голову и вытянулась на руках, мир перестал существовать. Точнее, он собрался в одну точку, которая завладела всем моим существом.

Я никогда таких цветов не видела. Открывшийся взору куст был весь усыпан крупными белыми бутонами, напоминавшими физалис. И бутоны эти будто бы дышали, то открываясь, то закрываясь, хватая воздух. При каждом выдохе цветы с нежно-розовой сердцевиной выпускали из себя розовое облачко, и я не сразу сумела понять, что все как один бутоны дышат на меня.

Головокружение стало невыносимым. Как и желание присвоить себе каждый цветок.

Одержимость завладела мной. Но как только я потянулась к ближнему стеблю, чтобы сорвать его, резкий голос остановил меня:

— Я бы не советовал.

Обернувшись, поздно поняла, что мной вновь овладел приступ, руки искрят, а жар в груди разлился такой, что я сейчас сгорю. Залп искр вылетел из моей ладони непроизвольно. Я не желала никому зла. Просто испугалась. Но навредить говорившему не успела. Тот ловко сгруппировался и прокатился по траве прямо под залпом искр. Они рассеялись в воздухе. Когда же мужчина по-звериному встал на четвереньки, и я поняла, что он цел, испытала на миг облегчение. Но только на миг.

Теперь на меня смотрели недобрым взглядом два тёмных, почти чёрных глаза брюнета, одетого так, как, наверное, мог одеваться лесничий или охотник в глубокой древности. Плотный кожаный жилет облегал крепкий, мускулистый торс, облачённый в тунику из тонкой шерсти. Талию опоясывал кожаный ремень брюк, заправленных в высокие сапоги. Мужчина имел длинные волосы, собранные на затылке. Не слишком длинная бородка была аккуратно подстрижена, и весь этот пугающий в обычной жизни облик самца при нынешнем моём состоянии случился чрезвычайно не вовремя. Как никогда мне хотелось отдать в ту минуту свой дар. И плевать, достойнейший передо мной или самый что ни на есть посредственный.

Мужчина стал медленно подниматься, выпрямляясь во весь рост. Остаток здравого рассудка и мне всё же велел подняться несмотря на жгучее желание остаться с незнакомцем в высокой травке.

Боже, что со мной?!

Я переключила внимание на цветок. Бутоны всё ещё дышали на меня, а желание становилось всё сильнее.

— Ты, что, не местная? — спросил мужчина, напряжённо вглядываясь в моё лицо. — Кто такая?

— Не ваше дело, — голос дрожал, а руки сами собой тянулись к вороту, чтобы расстегнуть пуговицу на рубашке. Уф, да что же так жарко?

Сказать, что я не ожидала дальнейшего — ничего не сказать. Внезапно раздался свист, и что-то стремительное пролетело прямо у меня перед лицом. А через мгновение белые цветы перестали дышать. Ещё секунда, и они бессильно повалились на землю, будто кто разом скосил весь куст.

Недоумённо уставилась на недавнее великолепие. Как оказалось, незнакомец и впрямь его скосил. Одним ударом длинной кожаной плетью.

— К этим цветам нельзя приближаться — сказал он, пряча за пояс, на котором имелся ещё и кинжал, свёрнутый хлыст. — Тебя, что, не учили?

— Нет, — растерянно проговорила я. — А что с ними не так?

Внезапный вопрос в лоб огрел похлеще бетонной стены.

— Хочешь меня? — мужчина усмехнулся.

— Вот ещё! — пискнула я единственное, на что хватило сил.

Но так как возбуждение моё явственно отражалось не только на лице, но и в повадках, незнакомец заявил безапелляционно:

— Поэтому к ним и нельзя приближаться.

Человек шагнул ко мне и сделал вдруг такое, отчего я едва не заорала. Прямо мне в лицо плеснули водой из фляги. Очень хотелось надеяться, что это была именно вода.

— Ты! Ты! — я не находила теперь слов, стоя мокрая, с растопыренными руками и закипая от негодования. — Что ты себе позволяешь?!

Но незнакомец и не думал мучиться угрызениями совести.

— Сейчас станет легче, — сказал он, закручивая флягу и убирая её за пояс. — А теперь уходи. И никогда не ступай в нескошенный луг. Муфелицена сорняк. Вырасти может где угодно и когда угодно.

— Муф… — попыталась повторить, стараясь не думать, какой вид приобрели причёска и платье после встречи с водой.

— Уходи, я сказал! — повторил мужчина, но в более приказном тоне.

Не стала спорить. Подхватив юбку и с облегчением осознав, что меня стало меньше тянуть на интим, а взгляд больше не скользит по облегающим крепкие ноги мужчины брюкам, я поспешно кинулась к реке.

Обернулась пару раз. На третий незнакомца и след простыл.

Роже как раз устанавливал в телегу последнее ведро, когда я вернулась к нему.

— Мисс Катрин, что с вами? — спросил он, увидев мокрую меня.

— Ой, дружище, — я отмахнулась. — Не бери в голову. Оступилась. В речку упала. Зря всё-таки я навязалась с тобой поехать. Надо было дома остаться.

Роже кивнул. Но, будучи парнем сообразительным, смолчал, заметив мою юбку. Совершенно сухую после якобы падения в реку.

Глава 2

Название цветка и сам он не давали мне покоя.

Что-то знакомое слышалось в слове муфелицена, но я никак не могла вспомнить, что именно. Вернувшись домой, я предупредила Роже, что мне нужно отлучиться по важному делу. Сама же отправилась прямиком к Флоре. Уж она то знает, что за фрукт этот цветок, который из кожи вон лезет, чтобы я тотчас же возлюбила ближнего своего, как только его понюхаю.

Цветочная фея наводила порядок в саду, где я её и отыскала.

— Ты, что, не знаешь? — Флора удивилась не меньше того парня. — муфелицена — опасное растение, запрещённое к выращиванию. Она одурманивает людей своим ароматом и толкает их на необдуманные поступки.

— Определённого плана поступки или есть выбор?

— Выбора нет, — отрезала девушка, прекратив щёлкать ножницами над симпатичным кустиком. — И если в момент, когда ты надышишься, мимо будет совершенно случайно проходить какой-нибудь мужчина, ему очень повезёт с тобой.

— То есть эффект не остановить?

— Ну почему? Срежь цветок, умойся и протрезвеешь. Лучше всего, конечно, ещё нос и горло промыть, но сорванное растение перестаёт на тебя действовать, и совсем скоро эффект рассеивается. А почему ты спрашиваешь?

На меня глянули с подозрением хитрые зелёные глаза.

— Да так, интересно стало. Сплетню одну на улице услышала. Вот и пришла спросить у тебя.

— Из неё ещё настойку делают, чтобы опоить, очаровать, залюбить и обчистить карманы и кошельки жертв. Про муфелинщиц, наверное, тоже слышала? Они довольно популярны среди постояльцев Дома Инквизиции.

Я вспомнила. В день, когда меня арестовали, дежурный в обезьяннике докладывал капитану о какой-то муфелинщице. Надо же. Это что-то вроде наших клофелинщиц, что ли? А ещё Дамиан упоминал, что в одной из чашек на столе после смерти Франсуа были найдены следы муфелина. И это значит, что отчим напоил меня гадостью, от которой я должна была возбудиться настолько сильно, что не сумела бы ему отказать.

Я села прямо там, где была. Хорошо хоть имелся стул. Заметив моё состояние, Флора оставила цветок и бросилась ко мне.

— Что с тобой? Тебе плохо? — девушка испуганно склонилась, щупая мой лоб. — Опять приступ?

— Нет-нет, всё хорошо. Я пойду.

— Давай всё-таки ты останешься. Посидишь. Чаю попьём. Я как раз пирожные вкусные купила.

— Спасибо, Фло. Но я как раз собиралась приступить к твоему заказу.

— Неужели? — усмехнулась подруга. — Значит, прахохранилища для ненаглядного кровососа уже готовы?

— Совсем немного осталось. У нас закончилась глина, и сегодня мы с Роже ездили пополнить запас. Знаешь, у меня вот прям руки чешутся продолжать творить. Иногда бывает есть нечего и не убрано в доме, а я остановиться не могу. Буквально заставляю себя прервать работу.

— Рада слышать. И как самочувствие?

— Боюсь сглазить, — рассмеялась я. — Но иногда напрочь забываю о своей проблеме. Разгоняю круг, и буквально искры летят. И я боюсь, как бы изделия, что вышли из-под моих пальцев, не испортили кому-нибудь жизнь. Коснётся человек вазы или кувшина, а она раз и, руку ему обожжёт.

— Не думаю, — покачала головой Флора. — Ты наполняешь свои изделия хорошей, правильной энергией. Тебе нравится процесс и результат. А значит, вещи эти принесут только пользу своим владельцам. Вот увидишь.

Подруга совсем обнадёжила. И несмотря на поразившее меня открытие насчёт опасного растения, домой я возвращалась в приподнятом настроении.

— Сколько удобных мест для ловушек ты мне приготовила, Катрин, — говорил Клод, когда я после очередного приступа вдохновения выравнивала невысокий, пузатый кувшин. — Мухи очень любят забираться в посуду и ужасно удивляются, когда оказываются обездвижены.

Я прервалась и глянула исподлобья на свисавшего с гардины паука.

— Не вздумай, — потребовала тихо. — Я ведь намерена продать все эти изделия. И совершенно не горю желанием проверять и вычищать каждый горшок от паутины.

Паук издал что-то вроде смешка, не прекращая праздно раскачиваться из стороны в сторону.

Я не удержалась. Протянув руку, сорвала тонкую нить. Клод этого явно не предвидел. С громким писком он глухо шлёпнулся прямо на гончарный круг. Более того — он почти полностью увяз в капле глины, оставшейся после работы.

Ужас отразился во всех шести глазах.

— Помогите! — ещё громче запищал он. — Помогите! Убивают! А-а-а!

Пока я наблюдала за утопающим, не смеяться было выше моих сил. Даже не догадывалась, что у пауков бывает настолько живая мимика.

— Что, Клод, — я облокотилась на круг и подпёрла кулаком щёку. — Почувствовал себя мухой? Как ощущения?

— Меня затягивает, Катрин! Ты что, не видишь?! Вместо того, чтобы болтать, помогла бы другу! Не погуби, милая моя, хорошая!Ой, не могу больше! Задыхаюсь!

Можно было бы ещё полюбоваться на мучения противного паука. Но мне всё же стало жаль его. Особенно когда на поверхности остались одни глаза, и несчастный лишь мычал что-то неразборчивое.

Аккуратно зацепив его двумя пальцами, я вынула Клода из ловушки и, встряхнув немного, поставила на чистое место.

Пошатнувшись, паук разок потерял равновесие, а когда обрёл опору на нетвёрдых лапах, проговорил возмущённо:

— Ну, знаешь, четырёхпалая, это низко! Друзья так не поступают! Я чуть не умер!

— А ещё друзья не плетут паутину в кувшинах своих друзей, когда их просят не делать этого.

— Нашла с чем сравнивать! Я же тебе гадости не делаю и вообще. Чистоту в доме, между прочим, поддерживаю. А ты меня в глину. Если б я тебе был враг, терпел бы меня твой дом? Да выплюнул бы в раскрытые двери, как зомби того, и не дал бы близко подойти. Как той дамочке два дня назад.

Я замерла.

— Какой ещё дамочке?

— Не имею ни малейшего понятия, — ответил Клод, продолжая чистить лапками головогрудь. — Мне не до неё было. Тогда только-только занимался рассвет, и я вышел проверить ловушки за оконной рамой. Смотрю, крадётся какая-то в плаще, капюшон на голову сильнее натягивает. Озирается. Лица не видно, зато руки белые. Сразу смекнул, что в перчатках. К крыльцу, значит, подходит эта мадам, не успевает двери коснуться, и бах! — искра прямо от дверной ручки к её руке. Та засветилась, а владелица её аж запрыгала на месте, конечность свою прижимая к груди и подвывая жалобно. Заорать-то она, ясное дело, не могла. Иначе бы её раскрыли. А ей, судя по всему, требовалось проникнуть в дом тайно.

— Почему ты мне раньше об этом не рассказал?

— А чего рассказывать? Дом всё равно защитит тебя, кто бы ни пытался проникнуть. Да и сама ты явно не промах.

— В другой раз обязательно говори, если увидишь что-то подозрительное.

Паук фыркнул недовольно, но спорить не стал. Я же больше ни о чём не могла думать, кроме как о незнакомке, которая пыталась проникнуть в мой дом.

Матильда?

Но тогда, откуда шёлковые перчатки?

Марион?

Её дом всегда пропускал, даже когда я сама не догадывалась о присутствии девушки где-то поблизости.

Оставалась Версалия. Потому что кроме неё и замарахи-булочницы никто не выказывал столь открыто своей ненависти ко мне.

Чем больше я думала, тем крепче становилось убеждение в последнем. Именно Версалия желала проникнуть в лавку незамеченной. Что именно ей было нужно, я могла лишь догадываться. Ожидать от этой женщины можно было и яда, незаметно добавленного к еде, и порчи имущества, и какой-нибудь провокации с целью оклеветать меня, обвинив в воровстве. Но больше всего я склонялась к варианту с банальной кражей. Да те же письма к отцу могли не давать ей покоя, ведь они обличали всю гнусную природу этой женщины, шантажом вымогавшей деньги и ценности у придворных. По-хорошему переписку давно следовало предъявить, куда надо и устроить первой фрейлине сладкую жизнь в ответ на многочисленные злодеяния с её стороны.

Но что, если в доме помимо её писем Франсуа было нечто такое, чего я не должна была увидеть? Эту мысль я отмела быстро. Ведь после уборки не осталось ни одного клочка бумаги, который я бы не изучила. Грудь обжигало беспокойством, а потому, чтобы хоть немного его унять, я оставила дела и взялась за разбор того, чего моя рука ещё не касалась.

Ну не тянуло меня к сундукам, щедро забитым неприлично дорогими подарками. Не считая свой поступок достаточным для подобных внезапных благ, я всякий раз обходила их стороной, надеясь втайне куда-нибудь пристроить добро.

Да, я помогла Марион. Но вместе с этим стала косвенно причастна к тому, что девушка свернула с истинного пути. Теперь невеста регулярно изменяла жениху с Роже, и, бывало, я настолько ощущала себя виноватой в их случайной встрече, что делалось тошно. В такие моменты успокоиться помогала глина. Она вообще довольно часто помогала снять напряжение и трезво оценить ситуацию, подумать иначе над привычным и принять неожиданное для самой себя решение.

Сундуки давно уже переехали в дальний угол за шкафом в моей комнате. Приблизившись к ним, я отворила крышку одного и тяжело вздохнула.

Ткани, ткани, ткани. Огромные рулоны в пору было отправить на швейную фабрику и нарядить целый гарнизон девиц из какого-нибудь благородного пансиона. Шёлк, парча, кринолин, шерсть, лен и кружево были аккуратно проложены калькой, чтобы отрезы материи не тёрлись друг о друга. Нотки душистого мыла приятно щекотали рецепторы, а ладонь невольно гладила одну ткань за другой, наслаждаясь текстурой.

Почти всё выполнено было в сдержанных, нежных оттенках, подходящих блондинке моего типажа. И лишь совсем немногие образцы отличались яркостью насыщенного красного, синего и зелёного цветов.

Я не удержала порыв. Мне вдруг до невозможного захотелось осмотреть содержимое сундука, искупаться в этом море цвета, прижимая к себе один за другим отрезы и кружась перед зеркалом.

Сперва гладкий шёлк, за ним — стопка льняных тканей заняла место на постели. А когда я потянулась к складкам тонкой шерсти почти телесного, бежевого оттенка, рука за что-то зацепилась.

Это была бумага. Вынув сложенный пополам листок, я развернула его и прочитала размашистый, небрежный текст:

«Не спеши доверять живым.

Лишь мёртвый скажет правду.

С любовью, мама».

Глава 3

Я упала. Нет, не в обморок, а стала заваливаться на подкосившихся ногах. И если бы не комод за моей спиной, приземлилась бы задом прямо на пол.

Как это возможно? Как умершая мама могла написать Катрин записку? Главное, чем?

Выронив листок, я прижала к глазам ладони, судорожно соображая, что происходит, после чего резко отпрянула от комода и снова бросилась к сундукам.

Теперь мне было не до нежных текстур и приятных оттенков. Самым грубым образом переворошив и разбросав ткани по полу, я прошерстила их все, так и не найдя больше ничего.

Та же судьба ждала платья из соседнего сундука. Я даже не замечала сложного кроя, изящного фасона, тонких расшитых нитью и бисером узоров. Возможно, я даже что-то порвала в порыве искателя истины. Но и здесь кроме тряпок не было ничего.

Последний сундук вмещал в себя нехитрые украшения и аксессуары. Крохотные сумочки на длинных ручках в виде цепей, гребни, заколки, броши и коробочки, коробочки, коробочки.

Чего в них только не было. Серьги, подвески, браслеты, бусы, ожерелья, кулоны. Возможно, они стоили немало, хоть металл и не выглядел драгоценным. Но меня сохранность предметов не волновала. И вскоре весь пол был усыпан мелкими блестяшками, а я сидела на постели, запыхавшаяся, в ворохе тканей, и сжимала пальцами бумажку.

Почему? Почему, если мать сумела выйти на связь, она не написала больше ничего, кроме этого дурацкого предупреждения? И как мне теперь с ним поступить? Искать некроманта на чёрном рынке? Ведь их деятельность запрещена законом.

Ощущая смесь злобы и тревоги, я поймала на подлёте новую вспышку силы.

Ну нет, зараза такая. Не сегодня. Сейчас я отдышусь, уберу здесь всё и отправлюсь снимать стресс в мастерскую. Как раз задумка новая имеется. А обо всём остальном стану ломать голову, когда успокоюсь. Главное, не поддаваться раздражению.

И всё же как только я с уверенностью поднялась и сделала шаг вперёд, всё внутри оборвалось, из моего рта само собой вылетело неприличное ругательство и, схватившись за ногу, я снова повалилась на кровать.

Как же это оказывается больно наступить голой пяткой на мелкий острый предмет. Да, у броши, которую я раздавила, отвалилась застёжка. Но мне не было её жаль. Нога, из пореза на которой теперь сочились алые капельки, расстраивала куда больше.

В связи с мелкой травмой уборка и наведение порядка сильно затянулись, а настроение окончательно ушло в минус. И хоть я по совету Пауля наложила на ногу целебную повязку с дегтярно-травяным жмыхом, наступать на место пореза было больно. И я хромала. Даже в какой-то момент попросила у старика трость, оставшуюся после больницы. Да так и ходила по дому, опираясь на третью ногу.

Дожили. Двадцать с небольшим лет от роду, хожу с палкой. А ведь в свои пятьдесят и после всех нападений я передвигалась легко и даже суставы не мучали. А с тростью в буквальном смысле физически ощутила себя ещё старше, чем была в прошлой жизни.

И всё бы ничего. Вот только мы с Роже именно сегодня собирались отправиться к графу, чтобы отвезти заказ.

Да, урны были готовы, и тянуть с ними мне не хотелось. Отмучиться и забыть хотя бы на время об этом клыкастом извращенце, который теперь, чувствую, при любой удобной возможности будет просить меня сделать ему больно.

— Катрин, — обратился ко мне Пауль, когда вся поклажа была составлена в кузове и проложена мешковиной, — вы уверены, что вам стоит ехать? Роже бы и сам справился.