Corvus [Ворон]

Моя работа может показаться для некоторых людей жуткой и скучной. Но это именно то, что мне нужно. Скука. Тишина. Отсутствие людей.

Смотритель за кладбищем. Мечта, правда?

Я терпеть не могу болтовню — эти противные звуки, которые издаёт человек, когда открывает рот. Слова. Смех. Плач. Всё это — шум, от которого хочется спрятаться. А здесь, на старом кладбище Торнвейла, шума почти нет. Только ветер, который гуляет между надгробий, и вороны, которые сидят на ветках старых деревьев и смотрят на меня своими чёрными глазами.

Эта работа принесла мне покой. Вместо назойливых мух, которых я называю людьми, я слышу птиц. Карканье ворон убаюкивает меня. Оно ровное, монотонное, почти гипнотическое. Я мог бы слушать его часами.

В мои обязанности входит соблюдение чистоты: ухаживать за могилами и плитами усопших, счищать мох, подметать листья, поправлять цветы, если их повалил ветер. Иногда я готовлю места к похоронам — копаю ямы, устанавливаю надгробия, слежу, чтобы всё выглядело достойно. Это не такая уж тяжёлая работа. Гораздо легче, чем общаться с людьми.

Но больше всего я ненавижу наблюдать за самим процессом прощания. Родственники приходят, плачут, что-то говорят, пытаются прикоснуться к гробу, будто это может вернуть умершего к жизни. Их слёзы и их голоса меня раздражают. В такие моменты я стараюсь отключиться, заглушить их вопли страданий своими мыслями. Или обмениваться понимающим взглядом с местным вороном, который всегда находится рядом со мной.

Я назвал его Кертис.

Кертис появился здесь около года назад. Сначала он просто сидел на ветках и смотрел на меня, пока я работал. Через несколько дней я понял, что его лапа и крыло сломаны. Мне стало его жалко, и я решил помочь, чем могу. Я начал приносить ему крекеры, которые брал из дома специально для него. Сначала он не подходил — вороны не так легко доверяют людям, и я его понимаю. Но постепенно он привык. Теперь он подлетает близко, садится на ограду рядом со мной и смотрит своими чёрными зрачками, как будто пытается вытянуть из меня секреты.

Иногда мне кажется, что он знает обо мне больше, чем я сам.

Говорят, вороны умеют говорить. Я помню, что где-то читал об этом. Я надеюсь, что Кертис никогда не заговорит. Иначе я лишусь своего друга. Мне нужен кто-то, кто просто молчит, кто не задаёт много вопросов, кто может вытерпеть моё общество, не требуя ничего взамен, кроме пары крекеров.

Сейчас мне нужно прибраться на могиле Изабеллы Ларкус. Я уже несколько дней откладывал это. Я не знаю, кем была эта женщина. Она умерла до того, как я начал здесь работать. Но её надгробие всегда выглядит старше, чем должно быть. Чёрный камень, почти полностью покрытый мхом, и имя, выгравированное на нём, будто светится в темноте. Как бы я ни старался привести его в порядок, через два дня всё возвращается обратно к исходному виду.

Я беру из рабочего шкафчика метлу, ведро и тряпки. Надеваю жёлтый дождевик — он отвратительно яркий, но, если идёт дождь, он хотя бы защищает от постоянной влаги и неприятного ощущения мокрой одежды.

Луна сегодня полная, и она освещает тропинки, ведущие через кладбище. Ветки деревьев тянутся к небу, чёрные и голые, и кажутся пальцами, которые пытаются дотянуться до света. Лес вокруг кладбища шумит — ветер гуляет между стволами, и я слышу, как сухие листья шуршат под ногами. Но даже если бы кромешная тьма спустилась на это место, я всё равно шёл бы уверенно — я выучил здесь всё наизусть. Каждый поворот, каждое надгробие, каждый камень.

Прохожу мимо могил и здороваюсь с их жителями — привычка, от которой я не могу избавиться.

— Доброй ночи, мистер Пит. Как вам спится? Удобно ли?

Ничего. Ответа нет. А чего я ожидал? Они всегда молчат и никогда не отвечают. Вот что я люблю. В отличие от живых, они не требуют внимания, не жалуются, не плачут о своей никчёмной жизни. Они просто лежат и молчат. Идеальные соседи.

— Завтра я приду к вам в гости, Пит. Мне нужно будет прибраться у вас.

Я помню церемонию прощания с ним. Было всего две женщины. Никаких истерик и объятий с гробом, ни одна их слеза не пропитала землю. Они молча положили цветы, постояли минуту и уехали. Я сделал тогда свой вывод: мистер Пит был или полным мудаком, которого ненавидели при жизни, или все его родственники проспали похороны.

Я прохожу ещё несколько метров и вижу свою рабочую зону на эту ночь. Могила Изабеллы Ларкус засыпана листьями, надгробие покрылось мхом и грязью. Засохшие цветы лежат на плите, их стебли превратились в труху, а лепестки — в коричневую пыль. Я беру метлу и начинаю убирать листья, складывая их в мешок. Тряпкой вытираю грязь, ножом счищаю мох, который въелся в камень, и полирую поверхность сухой тканью.

Имя, выгравированное на надгробии, смотрит на меня.

Странные мурашки проходят по телу. Я слышу, как ветки деревьев начинают петь свою песню — трещат и изгибаются под ветром. Звук похож на чей-то тихий шёпот. Я не боюсь темноты и уж тем более призраков. Как говорила моя бабушка: «Нужно бояться живых».

Только живые приносят печаль и вред.

Закончив работу, я складываю инструменты и иду обратно в свою маленькую хижину, которая стоит у самого входа на кладбище. Здесь есть всё необходимое: кровать, стол, кофеварка, небольшой шкаф с инструментами и несколько полок с книгами. Камин, который даёт достаточно тепла в совсем плохую погоду. Я сделал в хижине минимальный ремонт, ещё когда только начинал работать на кладбище, чтобы можно было оставаться здесь неделями, а иногда и месяцами. У меня есть дом в черте города, доставшийся в наследство от родителей. Но, честно говоря, в хижине я чувствую себя спокойнее.

Начинается сильный дождь, и я промокаю за секунды. Дождевик почти не спасает — ливень сразу же мочит волосы и одежду, противные, холодные капли стекают за воротник. Я бегу к домику, открываю дверь быстрым движением, захожу внутрь, и тело сразу же чувствует тепло от камина.

Сбрасываю мокрую одежду прямо на пол, включаю кофеварку. Пока она нагревается, нахожу в шкафу сухой свитер и старые джинсы. Переодеваюсь, ставлю берцы около камина, чтобы они просохли к утру. Кофеварка издаёт сигнал, и я наливаю чёрный кофе в свою любимую кружку.

Я сажусь за стол, ставлю кружку рядом и всматриваюсь в маленькое окно. Везде тихо, не считая сильного ветра и звука дождя, который барабанит по стеклу. Ветки деревьев качаются от ветра, где-то мелькают тени, скорее всего, от птиц. Я делаю глоток кофе и чувствую, как тело начинает согреваться.

Телефон подаёт сигнал. Я лениво тянусь за ним в карман джинсов, не отрывая взгляда от окна.

Сообщение от почтовой службы.

Я хмурюсь. Кто мне может писать? У меня нет толком друзей. Родственники тоже не пишут — мама и папа умерли несколько лет назад, бабушка Труди умерла ещё раньше. Может, кредиторы? Чёрт. Я должен за этот дом уже несколько тысяч долларов — тот самый дом, который отец строил своими руками. Если кредиторы заберут его, то я, если честно признаться, не сильно расстроюсь, я всегда могу уйти жить в хижину. Даже если мой отец перевернётся в гробу тысячу раз от печали из-за того, что его имущество так легко решили забрать, мне нет до этого дела.

Я засовываю телефон обратно в карман и всё-таки надеюсь, что это просто очередная рассылка новостного мусора. Мне не хочется разбираться сейчас с кредиторами и всеми проблемами, связанными с домом, но, чтобы всё-таки их предотвратить, мне придётся найти подработку.

Через пару часов заканчивается моя смена — меня ждут два выходных. Нужно за это время чем-то занять себя. Когда я не занят работой, мой мозг может подсказывать мне не очень хорошие идеи. Если я поддамся им, то могу пропасть на неделю. Провалиться в ту самую темноту, из которой так трудно выбираться.

Хотя мне уже почти нечего терять, и возможно, никто бы и не заметил моего отсутствия, пока я борюсь с демонами депрессии. Дома меня ждёт только моя рыбка Кики, которую я купил год назад, когда окончательно перестал видеть смысл общения с людьми. Она маленькая, золотистая, плавает в круглом аквариуме на кухонном столе. Иногда по её рыбьей морде я вижу, что, будь у неё руки, она бы давно меня задушила.

Но извини, Кики, ты размером с мой палец, и у тебя нет рук. Мы не всегда получаем всё, что хотим.

В шесть утра моя смена заканчивается. Я собираю грязную посуду, которую накопил за ночь, и ставлю в раковину, чтобы быстро её намыть перед уходом.

Осматриваюсь ещё раз в хижине на предмет порядка и удовлетворённо киваю. Я не люблю, когда в моём пространстве бардак.

Беру сухие берцы, натягиваю их и быстро зашнуровываю. Накидываю всё тот же дождевик, подкуриваю сигарету и пытаюсь быстро добежать до своего пикапа, пока дождь снова не намочил мою одежду. Я запрыгиваю быстро внутрь машины и стягиваю дождевик, бросая его назад. Капли дождя скатываются с волос и падают на кончик сигареты, она сразу начинает шипеть.

Чёрт.

Я завожу пикап и выезжаю через лес на главную дорогу. Ехать мне совсем недолго, около десяти минут по прямой, и я уже могу увидеть свой дом. Я открываю окна и включаю радио на минимальной скорости. Дорога, ведущая к дому, чувствуется как транс. Ровное покрытие, с каждой стороны мелькает густой лес, туман стелется по асфальту, и капли барабанят по лобовому стеклу.

Я паркуюсь перед домом и некоторое время просто сижу в машине, глядя на серое, обшарпанное здание. Два этажа, тёмная крыша, старая сосна у дома, которую посадил мой отец. Дом выглядит заброшенным, хотя внутри всё чисто и аккуратно. Я поддерживаю порядок — это помогает сохранять контроль.

С усталым вздохом я всё-таки выбираюсь из машины и медленным шагом иду по узкой гравийной дорожке к дому.

Открываю дверь и сразу иду в душ. Хочу скорее смыть запах кладбища и сырости. Я снимаю одежду прямо на ходу и бросаю её в корзину для грязного белья. Включаю кран и жду, пока пар заполнит помещение ванной.

Первые горячие капли бьют по лицу, и моё тело расслабляется. Я стою неподвижно, закрыв глаза, слушая, как вода стекает по телу, как капли разбиваются о кафель. Ритмично и успокаивающе.

С полотенцем в руках выхожу из ванной и пытаюсь сонным мозгом вспомнить, что нужно сделать сегодня. Письмо. Чёрт. Нужно проверить почту.

Одеваю на ходу старую толстовку и иду к почтовому ящику, который прикреплён к стене дома. Открываю его — внутри лежит конверт. Достаю и рассматриваю его со всех сторон. Адрес отправителя мне не знаком. Конверт обычный, белый. Нет никаких опознавательных знаков, что он из компании кредиторов. Я выдыхаю всеми лёгкими, и мне становится сразу легче. Плечи опускаются, и паника от того, что мне придётся разбираться с проблемами дома, уходит на второй план.

Я продолжаю крутить конверт в разные стороны. Пожимаю плечами и решаю открыть.

Внутри лист, исписанный мелким, аккуратным почерком, пахнущий какой-то сладкой дребеденью. От этого запаха начинает щипать нос, и мне хочется чихнуть.

Блять.

Это раздражает.

Мои глаза бегают по написанным строчкам.

Привет, друг. Надеюсь, тебя так можно называть. :)

Уверена, что ты получил(а) такое же задание по литературе и будешь рад(а) моему письму, потому что для меня это действительно шанс найти человека, для которого чтение — неотъемлемая часть жизни.

Меня зовут Джун, мне семнадцать. У меня есть любимый кот Бу. Он очень умный и ласковый, его жёлтые глаза так ярко светятся в темноте, и иногда это выглядит немного жутко…

Что это за хрень?

Я подписался каким-то образом на рассылку странных писем? Сколько они возьмут с меня за это дерьмо?

Я ещё раз читаю пару строк про неуклюжие попытки этой девчонки Джун умереть в разном возрасте.

Она явно плохо старалась, раз ещё может писать.

Девчонка явно сошла с ума, раз думает, что так можно найти друзей. Её вкус в литературе меня никаким образом не привлекает.

Зажав письмо в руке, я закрываю крышку почтового ящика и захожу в дом. Мне не хочется разбираться с этим дерьмом и обмениваться записками с какой-то странной девчонкой, но спасибо за отличную макулатуру для розжига камина. Закидываю письмо в рабочую сумку, чтобы позже не забыть сжечь в хижине.

На кухне готовлю завтрак из того, что осталось в холодильнике. Сэндвич с яйцом и чёрный кофе. Отлично. Не самое плохое утро.

Пока ем, просматриваю газету с объявлениями о работе. Слишком много вакансий для нянь на вечер или на рабочую неделю. Это явно не моё. Я и так работаю нянькой круглыми сутками. Надгробия, за которыми я ухаживаю, для меня как дети. Да и какой ребёнок будет счастлив поиграть с человеком вроде меня? Если они хотят нанести психологическую травму своему отпрыску, то я готов. С вас сто долларов в час.

Пробегаю дальше глазами и нахожу то, что нужно. Семье нужна помощь с переездом: сложить и транспортировать вещи. Платят хорошо. Не задумываясь, набираю номер и договариваюсь.

Ближе к десяти вечера я возвращаюсь домой. Тело ноет от приятной боли — таскать тяжёлые коробки несколько часов подряд не самое приятное занятие, но хотя бы заплатили хорошо.

Снимаю одежду и бросаю её в корзину.

Горячие струи душа смывают весь день. Я люблю этот момент — когда вода заливает лицо, и я ничего не слышу, кроме её шума. Закрываю глаза, упираюсь ладонями в прохладный кафель и делаю глубокий вдох.

Сначала мысли пустые. Никаких звуков, кроме воды.

Потом я начинаю считать, тихие слова срываются с губ. Моя любимая считалка — та самая, которую я помню с детства. Она всегда успокаивает меня, когда становится слишком темно внутри головы. Её любила моя малышка.

— Раз, два, три, четыре, пять...

Пальцы отбивают ритм по кафелю. Я слышу, как вода стекает по стенам, и этот звук смешивается с моим голосом.

— Будем в прятки мы играть. Небо, звёзды, луг, цветы.

Я делаю вдох. Лбом прикасаюсь к плитке. Холодно. Приятно.

— Выходи из круга ты...

Ослепительная вспышка в памяти. Я чувствую запах хлорки. Ледяная вода обнимает моё тело. Голос Блу звенит в ушах, такой высокий, такой детский. Она смеётся. Она бежит. Я иду за ней.

— Спрячься лучше, Блу.

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

Звук воды.

Хватит!

Звуки разрывают мою голову на маленькие частички. Я зажмуриваюсь и пытаюсь сделать вдох. Ещё один и ещё. Мои ногти царапают плитку. Кулаки бьют по стене — красные капли скатываются по стерильной поверхности и исчезают в водовороте слива. Я смотрю на алые разводы, чувствуя, как холодная вода смывает всё.

Воспоминания давно так со мной не играли. Я как мазохист улыбаюсь своей боли. Если принять её, лелеять, обнять, она станет ближе, роднее. Я буду укачивать её, как новорождённого, и считать вдохи до возвращения рассудка.

Это началось, когда мне было двенадцать. Моей сестре Блу — шесть. Она всегда заставляла меня играть с ней. Бегать, прятаться, искать. Мы были как дикие дети, которых будто вырастили волки.

— Алекс, поиграй со мной!

Я слышу её голос. Такой живой. Такой настоящий. Я открываю глаза и вижу своё отражение в плитке.

— Я нашла место, где можно спрятаться. Я обещаю, что не расскажу папе, что ты сломал его удочку!

Я зажмуриваюсь. Не хочу туда идти. Не хочу заходить в тот дом. Не хочу считать до двадцати и громко произносить эту чёртову считалку. Если бы я этого не сделал, то ничего бы не случилось. Верно?

— АЛЕКС, ДАВАЙ ИЩИ! ДОГОНЯЙ!

Чёрт.

Я резко выключаю воду и выхожу из душа. Запотевшее зеркало смотрит на меня. Протираю его ладонью, убирая конденсат, и всматриваюсь в своё отражение. Серые глаза стали ещё более бледными, как будто воспоминания смыли с них цвет. С чёрных прядей вода капает на лицо и стекает к шраму на скуле — шрам, который я помню с детства. Отпечаток прошлого.

Быстро вытираю лицо, чищу зубы и захожу в спальню. Моё тело падает на кровать, я пытаюсь уснуть, но мысли постоянно возвращаются к воспоминанию, к моему прошлому.

Я зол, и моё настроение просто отвратительное, мне хочется что-нибудь разбить, сломать и выпустить пар. Мне хочется накричать на кого-то, сделать плохие вещи и наслаждаться тем, что сейчас больно не только мне.

Пока я лежу и пялюсь в потолок, в мою голову приходит безумная идея, и улыбка садиста расцветает на моём лице.

Я тянусь к рабочей сумке, которую засунул под кровать, и достаю белый конверт.

Мои глаза ещё раз пробегают по строчкам. Идея мигает красной лампочкой в голове, сердцебиение успокаивается, и наслаждение от того, что я могу занять себя хоть чем-то, успокаивает.

— Ну, Джун, ты, скорее всего, пожалеешь, что я всё-таки решил тебе ответить, но давай поиграем.

Я беру чистый лист бумаги, ручку и, тяжело вздохнув, начинаю писать.

ГЛАВА 4

ДЖУН

Я похороню тебя

Настоящее время, 22 года, Ривербрук

Сегодня мне нужно собрать вещи к переезду. Клиника Святой Димфны находится в городке под названием Хоупвуд — примерно в двух часах езды от Ривербрука. Я могла бы ездить туда каждый день, но практика будет интенсивной, а дорога отнимает слишком много сил. Мне будет проще, если я на это время перееду ближе к Хоупвуду.

Мы с Кесси решили снять дом. Когда мы увидели объявление, я сначала подумала, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но цена оказалась приемлемой, а условия — идеальными. Дом на фото выглядел уютным: тёмные деревянные стены, большие окна, балкон с видом прямо на лес.

Кесси сказала, что он похож на дом из фильмов ужасов. Она имела в виду те самые большие красивые дома, в которые переезжают семьи, и с ними всегда происходит какая-нибудь страшная, потусторонняя хрень.

Но, подумав всего несколько минут, мы всё же решили откликнуться на объявление. Заявку нам одобрили сразу же, так что деваться было некуда. Залог был внесён.

Я стою посреди своей маленькой спальни и смотрю на открытый чемодан. Вещи разбросаны по кровати, по полу, по стульям. Я пытаюсь вспомнить, что ещё не положила, но мысли путаются. В голове — туман. Такой же, как за окном.

Тёплые свитера — есть.

Куртка — есть.

Джинсы — есть.

Медицинская форма — есть.

Дневник — есть.

Ежедневник для записей — есть.

Я привыкла записывать всё. Каждую мысль, каждое действие, каждое решение. Так мне легче существовать — когда слова перетекают на бумагу, они перестают давить изнутри. В моей сумке всегда должно быть несколько ручек и блокнотов. Это моя броня.

Осталось сложить ещё пару вещей. Косметичка. Обувь. Ну и пару мелочей.

Я иду к шкафу и начинаю перебирать коробки с обувью. Мне нужны удобные кроссовки и тёплые сапоги. Сейчас уже глубокая осень — та самая пора, когда дожди не прекращаются, а туман окутывает улицы плотным саваном, делая видимость почти нулевой. Ориентирами остаются лишь жёлтые и оранжевые листья, которые ещё держатся на ветках, но скоро и они упадут.

Вообще, я люблю такую погоду. Когда за окном серо и мокро, а ты сидишь в тепле, закутавшись в плед, с книгой в руках и кружкой горячего шоколада. Это единственное, что утешает меня в этом городе. Ривербрук стал моим домом три года назад, но я никогда не чувствовала себя здесь полностью своей. Он был просто местом — убежищем, куда я сбежала от прошлого.

Я тянусь к самой дальней коробке на верхней полке и случайно задеваю все остальные. Коробки падают на меня тяжёлым градом — одна за другой, с глухим стуком. Я отшатываюсь, прикрывая голову руками.

— Чёрт! Это больно, — шиплю я, потирая плечо. — Джун, ты такая идиотка.

Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, что теперь делать с этим хаосом. Вокруг меня — разбросанные вещи, старые фотографии, потёртые книги, какие-то бумаги. Мой взгляд падает на чёрные конверты на полу. Они рассыпались из коробки, которую я так неловко задела.

В эту секунду меня пронизывает дрожь. Дикий импульс проходит через всё тело и останавливается на кончиках пальцев. Я знаю, что это. Я знаю, что там, внутри этих конвертов.

Медленно, будто во сне, я наклоняюсь и тянусь к ближайшему. Беру его дрожащими руками. Конверт чуть потёрт от времени, уголки смяты, а на обратной стороне — знакомый почерк. Я узнаю его даже сейчас, спустя пять лет.

Мои пальцы дрожат, когда я открываю конверт и достаю письмо. Мне не нужно даже смотреть на написанные строчки. Я знаю каждое слово наизусть, потому что перечитывала все его письма каждую ночь, когда умирала внутри и не было другого способа заставить себя сделать глоток воздуха.

Иногда ночи были настолько тяжёлыми, что я пыталась сломать себе пальцы, только бы снова не доставать эти конверты из коробки. Но перечитывать их было словно выпить лекарство. Я была как Алиса из Страны чудес, проваливалась в собственную тёмную дыру и оказывалась снова и снова рядом с ним. Я могла слышать его смех, обрывки фраз и даже чувствовать его запах, но этого мало, всегда мало.

Мало. Мало. Мало.

Алекс.

Мой разум бунтует, когда я произношу его имя.

Я пыталась и пытаюсь вычеркнуть этот период из моей жизни. Похоронить осколки этого мужчины глубоко в моём прошлом и захлопнуть дверь. Но они всё равно находят меня. Они прячутся в углах моей памяти, в шуме дождя, в темноте перед сном. Одно письмо, ошибочно отправленное не тому человеку, изменило мою жизнь. И не в хорошую сторону.

Я помню этот трепет, когда я бежала в своих жёлтых сапогах под холодным дождём, чтобы успеть отправить письмо. Помню, как я готова была вырывать зубами каждое письмо из рук почтальона, как это делал с газетами соседский пёс. Мне было всё равно, как я выгляжу в глазах других людей.

Я была молодой. Влюблённой. Наивной. Заражённой безумством Алекса, как болезнью, от которой нет лекарства.

Я читала каждое его письмо с замиранием сердца. Иногда по несколько раз подряд. Я искала между строк подсказки — крупицы его привязанности ко мне, доказательства того, что я для него не просто незнакомка. Наша переписка началась не очень дружелюбно — ну, с его стороны. Его первое письмо было холодным, отстранённым и довольно грубым. Но потом что-то изменилось. Он стал писать длиннее, откровеннее. Интерес перерос во что-то большее.

А закончилось всё моим разбитым сердцем.

Мы отправляли друг другу маленькие фотографии. Нас самих, наших животных, того, что нас окружало. Он показывал мне свой мир — кладбище, лес, ворона Кертиса, рыбку Кики. А я дарила ему свой — капли дождя на стекле, книги, улыбки. Я думала, что мы строим что-то настоящее. Я ошибалась.

Маленькое фото в моих руках жжёт пальцы. Его серые глаза смотрят на меня со снимка, гипнотизируют, затягивают в водоворот отчаяния. На фото он сидит за столом, рядом с ним — маленький аквариум. Рыбка Кики плавает внутри, а он смотрит в камеру хмуро, наигранно-недовольно. Его лицо — бледное, с резкими чертами, чёрные волосы падают на лоб. Подпись на обратной стороне: «Кики снова меня игнорирует».

Мне нравилось всё в нём. Его юмор, его вредность, его рассуждения о жизни. Мне нравилось читать его исповеди, нравился туман его мыслей, в котором я терялась и находила себя одновременно. Я любила его фотографии природы. Леса, болота, густой туман сквозь широкие макушки деревьев.

Я тянулась к загадке в его глазах. Через письма я хотела достать всю его душу и держать её в коробке, перевязанной чёрной лентой, как реликвию. Мне казалось, что, если я смогу понять его, я смогу спасти его. Спасти себя.

Но этому не суждено было сбыться.

Я не забрала от него ничего. Это он растоптал меня. Оставил гнить в моих собственных мыслях. Заставил каждый день задавать себе один и тот же вопрос: «Почему?»

Почему он ушёл? Почему исчез?

Со злостью я вскакиваю на ноги. В груди — жар, который разливается по всему телу, сжигает всё на своём пути. Я начинаю собирать письма. Все до одного. Фотографии. Конверты. Всё, что связано с ним.

С ненавистью закрываю коробку и ищу по ящикам жидкость для розжига. Нахожу её за банкой с крупой. Зажигалку — в ящике кухонного стола.