Душой и телом

— Я тут с ума схожу от химии, ненавижу эти формулы! Слава богу, осталось несколько дней до каникул...

— Поля, ты не представляешь, как бы я хотела вернуться в нашу школу и учить вместе с тобой эти ужасные формулы...— Мой голос охрип после плача и дрожал, а Поля не перебивала, как будто давала возможность выговориться. — Тут всё как в кино, только в очень плохом. Они хотят сделать из меня «полезного члена общества». Говорят, что буду учиться латыни и верховой езде… Бабуля еще говорит, что одежду будет перебирать. Я чувствую себя куклой, которую наряжают для выставки. Это место… оно давит на меня. Я тут совсем одна...

— Держись, и звони мне по любому случаю, — подбадривала она. — Обещаешь?.. Что мы не прекратим общение? Я так скучаю по тебе!

— Обещаю! Ты тоже пообещай мне пожалуйста. — Во мне говорила надежда.

— Обещаю. — Я почувствовала долю облегчения.

— Я видела одного из сыновей Александровых. Артура. Так странно, жить среди богатых людей.

— И что? Этот Артур тебе что-то сказал? Он наверно сильно высокомерный. Вот, конечно, тебе испытание...

— Я видела его только из окна, — прошептала я. — Но у меня пробежали мурашки. А мне еще, похоже, придется учиться с ним в одной школе. Он вообще не похож на школьника... Старше выглядит.

— Это все реально напоминает сюжет фильма... — фыркнула Поля. — Ой, мама зовет, я ей обещала помочь пельмени налепить. Мы так долго проболтали. Я побегу. Но ты мне звони, пиши, ладно?

После того, как связь прервалась, тишина комнаты стала осязаемой. Мне было одновременно грустно и радостно на душе. Поэтому я открыла галерею. Позволила себе посмотреть на свежие фото с родителями в парке… Я провела пальцем по их лицам, чувствуя, как тоска сжимает сердце в железный кулак. Размеренная жизнь, где были ужины, домашние задания и простые радости, превратились в пепел. Я листала эти фото снова и снова, пытаясь удержать в памяти их запах, их голоса, их смех, который казался таким далеким.

Чтобы не дать себе снова уйти в тоску, я открыла шкаф, с намерением сохранить одежду, которую бабушка хотела у меня отобрать. Стянув с вешалок все, что было акуратно кем-то развешено, за пару часов я перебрала всю одежду, оставивь висеть только то, что могла одобрить бабушка, а все остальное аккуратно сложила тонкими слоями под матрас, чтобы никто у меня не отобрал часть моей настоящей жизни. Жизни, которая сделала меня такой, какая я сейчас есть. Жизни, в которой эту самую одежду выбирала со мной моя любимая мама.

Чтобы не задохнуться в тишине комнаты, я вышла в сад. Аллея яблонь показалась мне единственной отдушиной. Старые и кривые деревья манили к себе. Я шла по траве... Пока услышала хруст веток.

Тот самый Артур стоял в десяти шагах от меня. Он был в легких штанах и майке, в руках — теннисная ракетка. А его взгляд долго оценивал меня, спускаясь с макушки головы до обуви. Я замерла от страха и неожиданности, боясь пошевелиться.

— Заблудилась? — Его голос был тихим, но в нем слышалась насмешка. Я почувствовала себя маленькой и беззащитной. — Что тут забыла?

Он сделал шаг ко мне. Его глаза впились в меня, нагло ощупывая лицо, плечи, талию, грудь, ноги.

— Я просто хотела подышать, — выдавила я, чувствуя, как щеки горят от растерянности.

— Дыши в другом месте и больше не попадайся мне на глаза.

Он прошел мимо, намеренно задев меня плечом. Я осталась стоять среди яблонь, чувствуя, как по щекам катятся слезы. И в этот момент я возненавидела его, этот дом и жизнь, где я была лишь тенью. Посмотрев ему вслед, я замечталась о том, чтобы оказаться на кухне в доме Полины и вместе с ней лепить пельмени. Горло перехватило от невысказанной злости.

Простояв так долгое время, двинулась дальше, когда последний отголосок присутствия Артура не растворился в вечернем воздухе. Ветер колыхал ветв, и я слышала их шелест — они казались мне единственными живыми существами в этом саду. Я вспомнила, как папа рассказывал мне про то, что каждое дерево имеет свою память. Если это правда, то скорее всего эти старые деревья видели много боли — такой же, как и моя. Остановившись у основания одной из них, я опустилась на колени, упираясь руками в траву. Затем вытерла лицо тыльной стороной ладони, стирая остатки высохших слез, стягивающих щеки. Я не задумывалась о том, что пачкаю лицо, оставляя на коже грязные следы от земли и зелени. Мне было плевать на то, как я выгляжу. Впервые с момента переезда я позволила себе не быть «удобной».

Я посмотрела на окна особняка, в которых начали загораться огни. Там, внутри, кипела жизнь. А я хотела назад, в свою маленькую комнату и простую прежнюю жизнь с заземленными мечтами.

— Я не стану такой, как вы, — прошептала в темноту, и мой голос прозвучал удивительно твердо. — Я не стану частью вашего мира.

Поднялась на ноги, отряхнула брюки и еще раз напоследок посмотрела на особняк. Он всё еще казался мне золотой клеткой, но теперь в этой клетке я видела и трещины. И я знала, что рано или поздно, я найду способ расширить эти трещины до того, пока не рухнут стены. Может Артур и видел перед собой маленькую девочку, и думал, что я слабая, что сломаюсь от его напора и агрессии. Но именно в этот момент я начала взрослеть. И поэтому он ошибался. Я была сильнее, чем он мог себе представить. И моя ненависть к нему была лишь топливом, которое поможет мне выжить в этом доме.

Ветер стал холоднее, и я зябко передернула плечами. Пора было возвращаться. Впереди меня ждал ужин в чужом доме, долгий и холодный вечер в комнате, где я была абсолютно одинока. Но теперь я знала: я больше не буду просто ждать. Я буду учиться, наблюдать, копить силы. И когда придет время, вырвусь из этого места.

Глава 3: Гостеприимство

Следующим утром последовал уже привычный стук в дверь. Анна Николаевна вошла без приглашения. Я в этот момент сидела на краю кровати, вцепившись в одеяло.

— Надеюсь, ты уже пришла в себя, — голос бабушки прозвучал безэмоционально. — Постоянно прятаться в комнате не получится, здесь не пансионат для благородных девиц, где можно предаваться меланхолии до обеда. Возьми за привычку вставать в семь утра самостоятельно, без моих напоминаний. Выходи на завтрак на кухню, где кушает вся прислуга. Сегодня я познакомлю тебя со сменой, и ты начнешь свой первый рабочий день.

Она подошла к шкафу, распахнула дверцы, изучая полки. Её взгляд задержался на пустых вешалках.

— Куда делась одежда? Её было больше.

Я не отвела взгляда, хотя внутри всё дрожало.

— Вчера я пыталась отвлечь себя от плохих мыслей. Перебрала одежду и выкинула то, что мне больше не нужно. Хлам, бабушка. Мне эти вещи напоминают о доме, а здесь они мне ни к чему.

Бабушка скептически поджала губы. Она смотрела на меня долго, как будто пыталась разгадать, что именно я пытаюсь скрыть. Но затем, ничего не сказав, отвернулась.

— Оденься и приходи в столовую, где завтракала вчера. Я встречу тебя там и отведу на кухню.

Как только дверь закрылась, я достала из-под подушки смартфон и открыла сообщение от Полины: «Сеня! Как ты? Напиши хоть что-нибудь!»

Слабо улыбнувшись и ответив ей, быстро оделась и пошла к бабушке. Она, как и обещала, ждала меня у входа. Молча повела меня через небольшой коридор, и мы оказались в одной из главных комнат дома. Кухня поражала своими размерами. Здесь было шумно, горячо и пахло чесноком, специями и свежим хлебом. Бабушка представила меня работникам. Там были Марта — это повар, чье лицо было добродушным и обсыпанным мукой— двое помощников, которые тут же приветливо кивнули, садовник и пара горничных. Я не запомнила всех имен сразу, но чувствовала, что здесь атмосфера гораздо дружелюбнее, чем в холле с мраморными полами.

За завтраком, когда бабушка отошла по делам, я познакомилась со всеми поближе. Они расспрашивали меня о доме, о том, как я привыкаю. Я ожидала встретить здесь чопорность, но персонал оказался на удивление милым. Они начали рассказывать о семье Александровых, и я поняла, что у них свое, «кухонное» мнение обо всей семье хозяев.

— Они высокомерные, конечно, — призналась Марта, помешивая кофе. — Но это единственный минус. В остальном они очень комфортные люди, если знать свое место. Ты не переживай, здесь тебя никто в обиду не даст, если сама будешь вести себя по-людски.

Я слушала их, удивляясь. Они воспринимали этот особняк не как место работы, больше даже как место для обыденной жизни. Бабушка вернулась, прервав наши разговоры:

— Есения, в следующий раз поможешь накрыть стол для хозяев. Начнешь с обеда. А сейчас идем со мной.

Мы отправились в библиотеку.

— В следующий раз одень черные брюки и серую или черную футболку, — наставляла она по пути. — Это не требование хозяев, но тут так принято, в случае если нет униформы под рукой. Чтобы не бросаться в глаза.

Библиотека встретила нас запахом старой бумаги. Она показала, где лежит инвентарь для уборки.

— Библиотека — частое место посещения. По вечерам здесь остаются бокалы, тарелки, крошки. Всё это нужно убирать, чтобы с утра здесь царил идеальный порядок.

Мы начали уборку, и в этой тишине бабушка вдруг стала откровеннее.

— У тебя осталась квартира от родителей, — тихо сказала она, вытирая пыль с корешков книг. — Ты получишь её, когда тебе исполнится восемнадцать. Но если хочешь, в редкие отгулы мы можем ездить туда вдвоем, чтобы… чтобы просто побыть там.

Я спросила, где территориально находится этот особняк, где мы сейчас живем, и узнала, что мы недалеко от моего родного города. Она объяснила мне, как я буду ездить в новую школу, поинтересовалась моим телефоном и записала номер.

— Я твой опекун, поэтому все твои финансовые затраты на мне. Если есть потребность в деньгах на личные нужды, просто спроси у меня нужную сумму, — закончила она и добавила. — Постарайся не видеть во мне врага, Есения. Я понимаю, что мы с тобой мало знаем друг друга, но обстоятельства сложились так, что мы являемся практически единственными близкими родственниками. И раз уж судьба свела нас, нужно извлечь из этого то, что она заготовила для нас обеих.

После уборки она ушла по своим делам, оставив меня одну. До обеда я просидела в своей комнате, разглядывая пустые стены. Так или иначе эта комната становилась островом безопасности для меня. Когда пришло время обеда, я вышла помогать накрывать на стол. Лиза, одна из горничных, была словоохотлива. Она рассказала про сыновей хозяев:

— Старший, Артур, ему восемнадцать, он серьезный парень, учится много. А младший, Леон… ему пятнадцать. Ох, избалованный он, держись от него подальше. И друзья у них такие же, как они сами.

Я была удивлена. Почему мне Артур показался таким агрессивным, если все называют его спокойным и рассудительным? А Леона я уже начала бояться заранее. После того как мы закончили накрывать, я пообедала на кухне с остальными, чувствуя странную двойственность: я была здесь, среди прислуги, но мысли мои всё еще были там, за стеной, где ели Александровы.

После спешного обеда бабушка не дала мне времени на передышку.

— Идем, Есения, — не оборачиваясь, бросила она. — На сегодня у нас еще много работы. Нам нужно привести в порядок оранжерею. Елена Александровна очень трепетно относится к своим растениям, и малейшая халатность с нашей стороны будет воспринята как личное оскорбление.

Я послушно побрела за ней по длинным, выстланным коврами коридорам первого этажа, пока мы не уперлись в тяжелые стеклянные двери, обрамленные кованым железом. Бабушка толкнула одну из них, и меня мгновенно окутало влажность и тепло.

Я замерла на пороге, не в силах сделать вдох. Оранжерея Александровых была не просто стеклянной пристройкой — это был настоящий затерянный мир, скрытый под огромным куполом. Высоко над головой перекрещивались тонкие металлические балки, удерживающие сотни стеклянных пластин, сквозь которые мягко лился солнечный свет. Воздух здесь был плотным, напоенным ароматами влажной земли, коры и дурманящим, сладким запахом сотен цветов

Повсюду, куда ни бросишь взгляд, тянулись каскады зелени. Гигантские папоротники раскинули свои кружевные ветви, словно зеленые веера; диковинные лианы обвивали искусственные гроты из дикого камня, по которым тонкими струйками стекала вода, собираясь в небольшом круглом пруду в самом центре. Но главным сокровищем этого места были орхидеи. Они цвели везде: свисали из подвесных корзин, цеплялись корнями за куски коры, распускались на специальных стеллажах. Черные, белоснежные с тигровыми прожилками, нежно-розовые и ядовито-фиолетовые — они казались живыми, но застывшими в безмолвном великолепии.

— Красиво, правда? — тихо, почти шепотом спросила бабушка. В её голосе на мгновение проступило что-то человеческое, мягкое. — Это любимое место хозяйки. И теперь это твоя забота тоже. За всеми этими растениями ухаживает ботаник Вероника. Но она приходит раз в неделю, тебе же надо будет ей просто помогать поддерживать уход.

Я молча кивнула. Здесь, среди этого буйства природы, я почувствовала себя чуть свободнее. Растениям было всё равно, кто я — внучка экономки или наследница миллионов. Они просто украшали своей красотой помещение и не ждали от меня ничего особенного.

Бабушка быстро и четко объяснила мне мои обязанности: нужно было аккуратно протирать широкие листья от пыли специальным мягким спонжем, следить за влажностью почвы в горшках и опрыскивать их корни из пульверизатора.

— Будь аккуратна, — предупредила она, собирая свои папки. — С ними нужно бережно. Закончишь с этой секцией — можешь идти в комнату. Я буду у себя.

Она ушла, тихо прикрыв за собой стеклянную дверь, а я осталась наедине с этим зеленым безмолвием.

Время потекло незаметно. Сначала мне было страшновато, но постепенно движения стали уверенными, почти медитативными. Я осторожно поддерживала снизу бархатистые листья, стирая с них невидимые пылинки, и сама не заметила, как начала разговаривать с ними. Тихо, едва слышно, делясь тем, что не могла сказать никому другому.

— Тебе, наверное, тоже здесь тесно? — шептала я маленькому нежно-розовому цветку, бережно расправляя его воздушные корни. — Стекло сверху красивое, но оно ведь не пропускает настоящий дождь, правда? И ветер здесь ненастоящий...

Я так увлеклась, что совершенно потеряла счет часам. Влажный воздух оранжереи успокаивал, стирая из памяти колючие взгляды. Мне казалось, что я нахожусь внутри кокона, куда никто не сможет проникнуть.

— Это место моей силы, — раздался за моей спиной женский голос.

Я вздрогнула, едва не выронив пульверизатор, и резко обернулась. На дорожке из гравия стояла Елена Александровна. На ней было легкое домашнее платье из шелка цвета шалфея, а волосы были небрежно заколоты на затылке золотой шпилькой. Она смотрела на меня без своей обычной светской маски — её лицо казалось мягче, а в глазах светилась искра.

— Простите, я не слышала, как вы вошли, — испуганно пробормотала я, прижимая флакон к груди и делая шаг назад.

— Не бойся, — Елена слабо улыбнулась и подошла ближе, протягивая руку к той самой розовой орхидее, с которой я только что говорила. Её тонкие пальцы с безупречным маникюром нежно коснулись лепестка. — Я часто прихожу сюда, когда мир снаружи становится слишком шумным. Растения — лучшие собеседники. Они никогда не врут и не требуют от тебя того, чего ты не можешь дать.

Я смотрела на хозяйку дома и ловила себя на странной мысли: сейчас, без своей театральной показушности, она казалась мне совсем другой. Да, в ней оставалась какая-то дистанцированность и врожденная высокомерность женщины, которая никогда не знала нужды, но в ней не было зла. Она действительно любила этот сад.

— Принеси мне чай, Есения, — мягко попросила она, присаживаясь в одно из ротанговых кресел, стоявших у пруда. — В белом фарфоровом чайнике. И две чашки.

Я поспешно кивнула и с облегчением выскользнула из оранжереи. Тишина коридора показалась мне спасением. На кухне я быстро отыскала нужный сервиз с помощью Марты — тончайший, почти прозрачный фарфор с золотой каемкой, она же заварила и ароматный травяной чай, а я с максимальной осторожностью понесла поднос к Елене. Мои руки слегка дрожали, я так боялась разбить эту невероятно дорогую посуду.

Вернувшись в оранжерею, аккуратно поставила поднос на низкий столик между креслами. Налила чай в чайник, расставила чашки и уже собиралась тихо уйти, сделав шаг назад, как Елена остановила меня движением руки.

— Останься, — властно произнесла она. — Присаживайся. Выпьем чаю вместе.

— Но… Анна Николаевна сказала, что… — замялась я.

— Я ведь сама прошу тебя составить мне компанию, — мягко прервала меня Елена, указывая на соседнее кресло. — Садись.

Молча, стараясь не шуметь, я опустилась на край кресла. Мое тело было напряжено. Я сидела, выпрямив спину, и смотрела на пар, поднимающийся от чашки.

Елена сделала глоток, прикрыв глаза от удовольствия.

— Я сама привезла большинство этих орхидей из поездок, — негромко начала она, глядя куда-то сквозь меня. — Из Таиланда, из Южной Америки. Многие не верили, что они приживутся здесь, в нашем климате. Но если дать им достаточно тепла и заботы, они способны адаптироваться к любым условиям. Совсем как люди, правда?

Я молча слушала её монолог. Она рассказывала о своих путешествиях, о своих других увлечениях, которые давно забросила. Это было очень странно и непривычно. Наконец она допила чай, изящным движением поставила чашку на блюдце и поднялась.

— Спасибо за компанию, Есения, — её голос снова приобрел легкую прохладу. — Убери, пожалуйста, посуду. И продолжай работу, у тебя хорошо получается.

Она ушла, оставив меня наедине с непонятным чувством внутри. С одной стороны, я была тронута её доверием, а с другой — это лишь сильнее подчеркивало мою изоляцию. Я была для неё безопасным слушателем именно потому, что мой голос здесь ничего не значил. За весь свой долгий рассказ она ни разу не спросила меня о чем-либо, просто делилась событиями из жизни и своими мыслями.

Я принялась собирать чашки на поднос, когда стеклянная дверь оранжереи снова распахнулась, но в этот раз с такой силой, что стекла слегка зазвенели. В помещение вошел Леон. За его спиной маячили двое его друзей — такие же шумные подростки с надменными лицами. В руках у одного из них был мяч.

— О, глядите-ка! Ты же новенькая внучка прислуги, да? — Леон остановился, засунув руки в карманы свободных спортивных брюк. На его лице играла неприятная усмешка.

Я замерла, сжимая в руках фарфоровое блюдце. В памяти всплыли предупреждения Лизы и бабушки: «Леон — это беда. Держись от него подальше».

— Я с тобой разговариваю, глухая! — Леон сделал шаг ко мне, его друзья загоготали за его спиной. — Принеси нам попить. Быстро.

Я изо всех сил старалась сохранять спокойствие, как причитала бабушка. Опустила глаза, стараясь не смотреть на него.

— Я… я должна убрать посуду Елены Александровны, — тихо произнесла я. — Извините.

— Извините? — Леон издевательски перекривил мой голос. — Слышали, пацаны? Она извиняется. Послушай меня, приживалка. Ты здесь никто. Твоя бабка вылизывает этот дом, и ты будешь делать то же самое. Если я говорю принести пить — ты бросаешь свои чашки и бежишь выполнять. Поняла?

Он подошел вплотную, протянул руку и намеренно, резко толкнул поднос, который я держала. Я не успела среагировать. Посуда соскользнула с гладкой поверхности. Грохот разбивающегося сервиза показался мне оглушительным взрывом. Осколки некогда прекрасных чашек веером разлетелись по гравию, смешиваясь с пролитым чаем.

Друзья Леона разразились громким хохотом.

— Ой, какая жалость! — Леон прижал руки к щекам. — Мамочкин любимый сервиз. Ну ты и безрукая корова. Что, бабка не научила тебя держать поднос?

Внутри меня поднялась волна ярости. Я сжала кулаки, тяжело дыша, готовая высказать этому избалованному ублюдку всё, что о нем думаю. И плевать на последствия.

— Что здесь происходит?! — раздался резкий выкрик.

В оранжерею влетела Анна Николаевна. Её лицо было перекошенные, глаза округлились при виде осколков на полу.

— Леон, дорогой, что случилось? Ради бога! — бабушка подскочила к нему, заискивающе заглядывая в глаза, и у меня внутри всё перевернулось от омерзения к этой сцене. — Она совсем девчонка! Я всё уберу, иди в комнату Есения!

— Да ладно, Анна Николаевна, — Леон лениво улыбнулся, пиная носком кроссовка крупный осколок чашки. — Просто держите свою дикарку на привязи.

Бабушка резко повернулась ко мне.

— Иди! Бегом!

Я вырвала руку, едва не задохнувшись от обиды. Развернулась и бросилась бежать. Слезы душили меня, застилая глаза, я не видела дороги, просто стремилась оказаться как можно дальше от этого проклятого места и унижения. Вбежала в узкий коридор, ведущий к жилым блокам персонала. Из-за слез не заметила, как из-за поворота вышла высокая фигура. Кто-то двигался в полутьме не спеша, но когда я попыталась пролететь мимо, намеренно сделал полшага в сторону, перекрывая мне путь.

Я со всего маху врезалась плечом в жесткую грудь. Сила удара была такой, что меня отбросило назад, но я не успела упасть. Две крепкие ладони перехватили меня за талию, рванули на себя и с силой прижали к стене коридора. Спина отозвалась болью от столкновения с холодной поверхностью.

Надо мной нависал Артур.

Его лицо было близко. Я чувствовала тепло, исходящее от его тела. Он тяжело дышал, а грудная клетка вздымалась, соприкасаясь с моей.

— Ты совсем страх потеряла? — голос был хриплым, вибрирующим от едва сдерживаемой злости. Он сжал мою талию сильнее, пальцы почти впились в кожу сквозь тонкую кофту. — Я кажется ясно тебе дал понять — не попадаться мне на глаза. А ты мало того, что бегаешь тут, так еще и толкаешься?

Я была парализована его близостью и силой, которая от него исходила. Мое сердце колотилось, как пойманная птица. Не могла вымолвить ни слова, просто глупо смотрела на его губы, подбородок, на темные брови, сдвинутые к переносице.

— Что ты молчишь? — Артур наклонил голову ниже, его дыхание коснулось моей щеки, заставив меня вздрогнуть.

— Я… я иду в комнату, — едва слышно прошептала. — Пусти меня. Пожалуйста.

Артур злился. А я продолжала дрожать в его руках. Его взгляд медленно скользнул вниз по моей шее, задержался на ключицах, опустился ниже, к плечам, и вернулся обратно. Воротник слегка съехал набок, обнажая бледную кожу на моем плече, и я почувствовала, как его ладонь на моей талии чуть дернулась.

Он повел рукой вверх, по моему боку, касаясь ребер большими пальцами. И это прикосновение было далеко не нежным. Затем он приподнял мой подбородок, заглядывая в мои напуганные глаз.

— Тебе сколько лет? — спросил он.

— Тринадцать, — пробормотала я.

Артур на секунду перестал двигаться. Его взгляд потемнел, скользнув по моему лицу, оценивая каждую ее линию.

— А выглядишь старше, — произнес он. — Слишком много шума от тебя. Почему бегаешь по коридорам?

— Я… я уронила посуду в оранжерее, — с трудом находила слова, боясь пошевелиться. — Меня бабушка отправила в комнату.

Артур перевел дыхание. Его грудь тяжело опустилась. Он смотрел на меня еще несколько секунд, словно решая какую-то сложную задачу в своей голове, а затем разжал руки, отступая на шаг. Холодный воздух мгновенно заполнил пространство между нами, и я едва не упала, лишившись его поддержки.

— И правильно сделала, — отрезал он, засовывая руки в карманы брюк. — Не выходи оттуда. Твое место там. Иди.

Я не заставила повторять дважды. Сорвавшись с места, пролетела оставшееся расстояние до своей комнаты, захлопнула дверь и повернула защелку. Меня трясло, зубы стучали друг о друга. Я сползла по двери на пол, прижимая ладони к лицу. Кожа в тех местах, где её касался Артур всё еще горела.

Через час в дверь негромко постучали. Это была бабушка. Она вошла, неся в руках поднос с простым ужином — супом и хлебом. Её лицо было уставшим. Она поставила поднос на стол и посмотрела на меня.