22 (расширенная версия)

- Агнес… Агнес, подойди, дочка…

В тот день я так и не подошла к ней. Я со слезами убежала в свою комнату, испугавшись ее больного вида. А чуть погодя, я услышала мужской плач, доносившийся из ее комнаты. Громко плача, я подбежала к деду, крепко прижавшись к нему. Он взял меня на руки и начал укачивать. Его губы были плотно сжаты, а из глаз текли слезы.

- Ты плачешь? – сквозь всхлипывания спрашивала я.

- Нет… нет, моя хорошая. Я не плачу.

- Плачешь, плачешь! – кричала я.

- Не бойся, моя родная… не кричи так.

И я обхватила его шею своими ручонками. Обернувшись, я видела сквозь открытую дверь, как мама лежит на своем узком ложе очень спокойно. Она почему-то совсем не обращала внимание на то, как я кричала в надежде, что она снова откроет глаза и позовет меня.

Есть такие люди, кто не верит, что настанет день, когда мы все встретимся с теми, кого потеряли. Мне же с детства было привито, что мы, умирая, навсегда не прощаемся. Когда-нибудь, я всех их увижу. Вера моя давала мне силы заглушать ту боль, что жила в моем сердце. Кто-то не верит в перерождения, Бога и карму, считая это пустыми сантиментами, и к таким людям относились мои бабушка и дедушка по материнской линии. Они просто любили винить весь окружающий мир в своих бедах. С самого начала они были против моего отца. Им казалось, что именно он сделал их дочку несчастной. Моя мама умирала, и ничего уже нельзя было исправить. Никто в этом не был виноват, кроме рока. Она хотела родить от любимого человека, чтобы оставить частичку себя в этом мире. Оставить для него. Отцу навсегда запомнились ее слова, он часто их вспоминал: «Видишь вон ту звезду на небе? Где бы ты ни был, я буду ярко светить тебе, подобно ей». После маминой смерти отец окончательно перестал общаться с ее родителями. Вивиан и Эйден остались без внучки, и, как мне казалось, не очень-то переживали по этому поводу. Лишь один раз, в мои пятнадцать лет, они позвали нас в гости на годовщину матери. Отец терпеливо, долгие годы ждал этого звонка. Он был на работе, и я подняла телефонную трубку. Вивиан горько зарыдала, услышав мой голос. Давясь слезами, просила уговорить папу привести меня к ним. Мы проговорили час, если не больше, я услышала много искренних, жалобных слов, отчего мне самой захотелось плакать. Не знаю почему, но мне не хотелось отпускать ее голос… Наверное, он был очень похож на мамин…

Вивиан и Эйден жили недалеко от океана. Я и раньше видела океан: лазурный берег и пенящиеся волны, но на этот раз запах волн был самым лучшим, он будто до сих пор преследует меня, может, и оттого, что нас пригласили родные для меня люди. Отец говорил, что приглашение это ему кажется похожим скорее на милостыню для сирот или очищением от грехов, так как Вивиан посетовала, что вот уже несколько месяцев ей снится моя мама.

Мы всегда жили отдельно ото всех своей обособленной жизнью. Несмотря на редкие торжества, все равно сиротливо оставались в стороне среди больших семей, и это было не по нашей вине. Видимо, Господь Бог избрал нам такой путь, чтобы мы шли именно такой стезею. Но многокрылая жизнь может повернуться совсем иначе, и никогда не знаешь в каких ее глубинах окажешься завтра ты.

Видя мой потухший взгляд и угрюмое молчание (я не желала перечить отцу), он согласился на поездку. Мы пробыли там неделю. Нас приняли очень хорошо. Накопленная за все годы скука по мне нашла выход в чрезмерной назойливой заботливости. Они торопились наверстать все упущенное время, которое должны были уделять мне.

Я с упоением встречала большие волны, ныряя в них и с восторгом визжа, радовалась ослепительным брызгам соленой океанской воды. Осваивала акваланг в океанских глубинах, проплывая меж подводными рифами, поросшими, на мое удивление, яркой водной растительностью, играла с медузами, жалящими мои руки. Прозрачные, они скользили сквозь пальцы, стремясь на волю, в океанский бриз.

Вивиан и Эйден казались очень независимыми и самодостаточными людьми. Но потом все изменилось в совершенно неожиданную сторону… Вот уже год, как они живут с нами. Первое время я конечно избегала их, дичилась, и приглашение к океану все равно не смогло сблизить нас. Я считала, что моему отцу очень тяжело находиться под одной крышей с почти чужими для него людьми, сделавшими когда-то ему намного больнее, чем сделал бы это кто-то совершенно посторонний, ибо всегда слово близкого намного глубже режет сердце, чем слово ничего не значащего в твоей жизни человека, проходящего мимо, подобно быстро рассеивающейся тени рассвета и заката, и даже не оставляющего осадок от миража воспоминания. Я очень волновалась в тот период за отца, старалась показывать ему своим поведением, что не очень-то привязалась к загостившимся родственникам, но, как оказалось, напрасно драматизировала. В один из дней он просто пристыдил меня, по одному лишь его взгляду я все поняла. Он считал своим долгом всегда почтительно обходиться с родителями моей мамы, и смог донести до меня, что я должна любить их точно также, как и его. Было видно, что я просто боялась обидеть его. Он старался донести, что вся сложившаяся ситуация лишь проверка для нас самих. Проверка перед чем-то роковым, что каждого может ожидать…

Кто-то говорит, что мы всегда ждали того, что произошло, но к такому мы не были готовы. Все случилось в обыденный день. Я, как обычно, сидела в своей комнате и слушала музыку в телефоне, отец был на кухне вместе с Вивиан и Эйденом. Обычный летний день уходящего месяца не предвещал ничего плохого, пока крики на улице не сделали его безумным! Посмотрев в окно из своей комнаты, я увидела людей, бежавших в сторону леса. Наш дом смотрел прямо на пекарню, где когда-то делали такие вкусные булочки. За ней и находился старый, очень большой заброшенный сад, превратившийся в лес, где росло много диких ягод, грибов, был очень густой орешник. Пройти к нему можно было лишь пешком, но была дорога и в обход. Она то и вела к нескончаемым полям, простилавшимся на многие мили. Там не было ни домов, ни других каких-либо построек. В тот день, когда все сразу рухнуло на наших глазах – весь привычный образ жизни, люди с криками начали выбегать из подъездов. Чтобы никто из толпы их не заметил, некоторые осторожно шли под балконами, озираясь по сторонам. С сумками на плечах и с детьми, которые испугано жались ко взрослым, люди стремились скрыться за пекарней. Желая слиться со стенами, они пугались друг друга. Я оторопело наблюдала за убегающей толпой. В этот момент отец начал тарабанить мне в дверь. Я отпрянула от окна и отбросила в сторону телефон с наушниками.

– Собирай быстро вещи.

– Что случилось? Куда все бегут?

– Надо уходить.

В этот момент я не понимала, что происходит.

– Успеть, – бормотал он себе под нос, – надо успеть.

– Что происходит, папа?

Он лишь торопливо собирал мои вещи.

– Одевайся, Агнес.

Я быстро натянула на себя свои любимые джинсы-вездеходы, как я любила их называть. Ко мне подошла Вивиан, и с тяжелым вздохом прижала мою голову к своей груди.

– Быстрей же, Майкл!

– Возьмите еду!

Держа меня за руку, отец открыл шкаф и как попало начал запихивать мои вещи в синюю сумку на длинном ремне.

Уже через пару минут мы немедля вышли из моей комнаты. Все происходило настолько быстро, что я не успевала влиться в этот водоворот.

– Быстрее, – шептал он.

Вивиан и Эйден что-то делали на кухне.

– Быстрее, милая. Быстрее, Агнес.

– А как же Чек?! – в панике закричала я.

– Чек… Где Чек? – оглянулся он по сторонам, рыская взглядом между сумками, как сумасшедший.

В этот момент из кухни выбежал пес и остановился рядом с нами. Мои волосы все время падали мне на лицо, я не могла найти заколку, чтобы собрать их. Они веером рассыпались по моим плечам из-под легкой шапки, которую зачем-то в спешке отец нацепил на меня. Мой папа был светловолосым, у меня же были черные, как смоль, густые прямые волосы, как у мамы. Я все время ими гордилась, а теперь они меня раздражали, и я не знала, куда их деть. Отец накинул на себя ветровку и повесил на плечо увесистую сумку.

– Папа, объясни мне, что происходит…

– Надо выйти из дома. Уйти, – продолжал он впопыхах. - Вивиан, Эйден!..

– Майкл, – запыхавшись, выскочила из кухни Вивиан, за ней неторопливо вышел Эйден, поправляя на побледневшем лице очки.

– Почему вы еще не собрались?

– Мы не пойдем. Послушай меня, Майкл…

– Что значит, не пойдете?

Между ними возник спор.

– Мы сейчас же выйдем из этого дома. Все вместе, Вивиан…

– Прошу, послушай ее, Майкл, – вступился в разговор Эйден. – Мы не пойдем. Времени совсем не осталось.

Бабушка Вивиан второпях начала застегивать на мне кожаную куртку с декоративными замками, зубцы ее металлических молний все время царапали мне руки.

– Прошу тебя, береги ее, Майкл. Я люблю тебя, Агнес, – зарыдала Вивиан.

– Пускай уходят, Вивиан!

На несколько секунд отец в удивлении замер, глядя на них.

– Не спорь со мной, Майкл, – быстро и спокойно говорил дедушка Эйден. Закусив губы, я сдерживала слезы. – Уходите… Спасай ее, Майкл. – он протянул свою большую ладонь моему отцу и тот нерешительно пожал ее. Дедушка Эйден потянул его к себе и крепко обнял.

– Я не уйду без вас, ведь так, папа? Кто-нибудь, скажите мне, что происходит? – захлебываясь слезами, пыталась выговорить я слова.

– Все хорошо, мы просто останемся караулить квартиру, – начал разговаривать со мной дедушка. – А вам нужно ненадолго уйти. Слушайся отца, Агнес.

Они покорно, и как-то обреченно стояли перед нами.

– Я не пойду никуда, папа, нет, НЕТ!

Перед тем как отомкнуть замок, отец, заглянул в глазок.

Открыв дверь, он с опаской выглянул на площадку. Чек был насторожен и стоял позади нас.

– Быстрее, Агнес! – произнес папа, выскакивая из квартиры и осматривая пустой подъезд, он посмотрел в лестничный пролет. – Мы слишком задержались… Только бы успеть.

Чек выскочил из квартиры и побежал вниз. Мы живо преодолевали бетонные ступеньки, старались бежать как можно быстрее и в то же время так, чтобы никто не услышал, как мы спешим добраться до выхода. В это время внизу раздался какой-то гул и страшный крик, крик людей, отчаянно голосивших и пытавшихся спастись, убежать от чего-то. Через застекленные окна подъезда мы видели, как они убегают. Среди них кричала женщина, что-то о конце времен. Не успела я оглянуться, как мы уже были у дверей подъезда. Чек выбежал вперед, погнавшись за каким-то мужчиной, а мы стояли у выхода, не решаясь выйти.

– Чек! – хотела я ринуться в толпу.

Но отец твердо сжал мою руку.

– Пошли, – резко произнес он, стараясь прижиматься к стене, загораживая меня собою.

– Че-е-е-к!

– Он вернется, я знаю, – ответил отец в спешке.

Мы выбежали из подъезда и спешно направились к пекарне, за которой заканчивалась дорога, переходя в большую тропу, по которой бежали люди, но мы свернули в другую сторону – противоположную от бегущих. Там нас и настиг Чек. Он подбежал к нашим ногам и заскулил, будто жалуясь.

– Чек! Чеки, хороший мой.

– Я ведь сказал, чтобы ты не останавливалась!

Я испуганно стала озираться. В криках позади, мне послышалось мое имя, будто кто-то взывал ко мне о помощи.

Мы кинулись в сторону полей, куда никто почему-то не решался сунуться. Все бежали в лес, но папа знал, что с толпой идти не стоит. Все дальше уходя от домов, мы ощущали, что наши силы уже были на исходе, но отец все же тащил меня вперед, не выпуская моей руки. Вскоре он сам остановился, упершись руками в колени, чтобы отдышаться. Я оглянулась. Наш дом уже казался далеким и брошенным: чувство, что мы его никогда не увидим, было очень реальным, а солнце заканчивало свой день – медленно начало садиться.

– Куда мы идем?

– Мы должны бежать. И чем меньше людей нас увидит, тем будет лучше. Увидев их, ты должна прятаться, – пробормотал он, тяжело дыша, и бросил сумку у ног.

Он пытался поскорее отдышаться, чтобы снова идти, хватал воздух открытым ртом, как рыба, выброшенная на берег.

Мы все ближе подходили к полям. Пшеничные, золотистые поля были похожи на папины волосы, в которых переливались радужными бликами лучи заходящего солнца. От жалости к отцу и ко всем остальным, мне нестерпимо хотелось плакать. И все-таки я не понимала, что происходит. Мне никто не объяснил, почему надо бежать от своего дома и от тех, кто повстречается на пути.

Отдалившись от города, мы шли по мягкой земле. Широкие солнечные лучи ложились на пшеничные стебли и на наши головы, благодатью освещая нашу пыльную дорогу. Мы шли вперед по узкой тропинке. За нами волочился пес. Папа шел угрюмо, не обмолвившись ни словом. Он, похоже, находился в шоке, как и я. Разница была в том, что он знал правду. Знал то, чего не знала я.

Человеку дается ровно столько, сколько он способен вынести. Мой отец часто любил повторять эту древнюю истину, теперь уже проверенную и мной.

- Наконец-то, - хриплым шепотом произнес он, и на последнем дыхании прибавил шагу в сторону старой автозаправки. Следом волочилась я вместе с Чеком.

- Надо было добежать до своего гаража.

- Мы бы не успели. Но зато наши труды не напрасны. Я не просто так сюда шел.

- Странно, что те, о ком ты говоришь, до сих пор не нагнали нас.

- Меня больше беспокоит, почему никто не пошел этой дорогой, - тяжело, со свистом выдохнув, отец оперся о колени.

Пустая территория выглядела так, словно все впопыхах разбежались: везде валялась бумага, легкий ветер поднимал ее вверх, заметая песком чьи-то разбросанные вещи. У заправочных автоматов находилось небольшое помещение. Света в нем не было, его темные окна пугали меня. Невдалеке стояли шесть машин, больше похожих на брошенный металлолом, старые, покарябанные, они походили на отбившуюся стайку понурых птиц, особенно одна машина с провисающей дверью, как надломленное крыло. Отец попытался открыть дверь проржавевшего «кабриолета» 80-х годов. Под палящим солнцем машина стала серой, краска ее потрескалась и поблекла. Папа уже хотел разбить стекло, но замок поддался в самый последний момент.

– Садись, Агнес.

- Мы оставили умирать Вивиан и Эйдана, - с укором произнесла я.

-. Они сделали свой выбор. Они не захотели рушить свой старый мир даже в минуты страшной опасности. Вивиан и Эйдан просто не представляли, куда они могут уйти на закате своих дней.

- Но и мы также не знаем, куда идти.

- В людные места нельзя.

- Ты просто оставил их. Скольких людей ты оставишь еще?

- Я сделал это…

- Ради меня?

Он огляделся по сторонам. Даже не проверив, есть ли в машине бензин, медленно подошел к одному из автоматов.

- Почему здесь столько машин?

- Здесь автомастерская, Агнес.

Он вставил пистолет в бак машины. В воскресные дни лета отец обычно учил меня всем тонкостям шоферского дела, обучал всему, что знал сам. В какой-то степени, я уже была механиком, прилично разбирающимся в особенностях индивидуального характера машин, и немало этим гордилась.

Я села в автомобиль, после того как удостоверилась, что Чек запрыгнул на заднее сидение. Тяжело дыша, он в знак благодарности лизнул меня, тычась мокрым носом в мою руку. Красное солнце практически село за горизонт, но все равно ярко светило в лобовое стекло, слепя глаза, будто вложив в свои лучи последние силы, перед тем как сгореть за рубежом, разделяющим небо с землей.

– Тук, тук… едет малышка Долли… Тук, тук. А я за ней, – как в забытьи, повторял отец.

Я никогда не видела его в таком состоянии и с растерянностью смотрела на него.

Обойдя автомобиль спереди, отец распахнул ржавую дверь.

– Расположились? – улыбнулся он, пытаясь разрядить обстановку.

Я лишь кивнула головой.

Пес вывалил язык и поминутно поскуливал – ему было жарко. Каково же было мне сидеть в куртке, в душном автомобиле... Я стянула ее и бросила назад, к Чеку. Он следил за нами, высунув морду в проем между передними сидениями. Я вытащила бутылку с водой и, открыв ее, налила воду в ладонь, к которой тут же припал Чек, жадно хлебая из нее. Несмотря на то, что я разливала воду, продолжала подливать ее в ладонь, а потом, когда пес утолил жажду, сама прильнула к бутылке с оставшейся теплой влагой.

После того, как отец наполнил бак бензином, он взял на заднем сидении пустую канистру, вытащив ее из-под Чека, который уютно разместился на всех валявшихся вещах. Еще пара минут, – и она также была наполнена топливом. Отец поставил ее в багажник, благо крышка багажника не закрывалась, ключ к нему не потребовался. Всматриваясь в лицо отца, я заметила, что его взгляд остановился на небольшом помещении перед нами. Я поняла, что он сейчас пойдет туда.

– Сиди здесь, – обернулся он ко мне. За закрытыми стеклами автомобиля его голос звучал приглушенно.

- Не ходи туда, папа.

Ноги мои налились свинцовой тяжестью, я со страхом вцепилась в ручку двери.

«А может, это место давно было покинуто людьми, и все не так уж страшно?» – тешила я себя надеждой.

Отец не торопясь направился по светлой бетонной дороге к зданию, которое пугало своим мрачным заброшенным видом. Чем ближе он к нему подходил, тем сильнее билось мое сердце – все было, как в страшном сне. Остановившись у закрытой двери, отец потянулся к ее ручке, осторожно надавил на нее, словно пытаясь не спугнуть того, кто мог находиться по другую сторону. Ничего хорошего это не предвещало. Узкая линия тьмы расширялась, поглощая отца. Он вошел в бессветье и потерялся из виду. Его не было несколько минут. В машине до меня не доходили звуки, но по приказу отца, я сидела и ждала, боясь, что он не выйдет оттуда, что дверь, закрывшаяся за ним, никогда не откроется…

Не было слышно ни щебета птиц, ни других голосов природы, все будто бы вымерло, только Чек беспокойно скулил позади. Я застыла в ожидании, в голове крутились недобрые, пугающие мысли. Нельзя было разглядеть, что творилось в здании, за окнами было слишком темно, чтобы что-то увидеть. Еще через несколько минут из здания раздался какой-то шум, похожий на хлопок. Что это было? Чек с силой ударился о дверь, желая вырваться к ушедшему хозяину. Минуты тягостного ожидания показались мне вечностью. Но тут вышел отец и быстрой походкой направился к машине. Вздох облегчения вырвался из моей груди. В левой руке он держал белый полиэтиленовый пакет, внутри которого что-то виднелось, в правой руке у него было ружье – длинное большое ружье, он чуть не волочил его по дороге. Я смотрела в запыленное окно, с нетерпением ожидая, когда же мой папа подойдет ко мне. Дверь распахнулась, он передал мне пакет, наполненный разной снедью. Оружие отец оставил возле себя. А затем полез в провода под рулем, чтобы эта старая колымага ожила. Машина была на ходу, видно, что ею пользовались каждый день.

Одна маленькая искра – и мотор заревел.

– Поехали отсюда.

– Что там было?

– Труп. Кто-то застрелился.

Он сказал это как-то обыденно, как будто мы давно должны были к этому привыкнуть. Больше я не стала ни о чем расспрашивать, лишь молча смотрела в неведомую даль. Мой взгляд привлекло странное движение – стебли в поле зашевелились. Отец замер, уставившись в сторону зрелых колосьев. И машина заглохла, словно тоже решила замереть, чтобы не выдавать своего присутствия.

– Что...

– Тихо.

– Что происходит?

– Они идут, – прошептал он, пытаясь сдвинуть автомобиль с места.

– Кто идет?

– ОНИ идут, Агнес! – закричал он. – Закрой двери!

Кто-то приближался к нам, быстро двигаясь через поле. Послышался звук, напоминающий дикое рычание. Золотые колосья сокрушались под натиском низко склонившихся людей, которые бежали, пригнувшись, словно звери, выскочившие из засады.

Все ближе… Теперь уже различимы их лица.

– Ну же, Господи. Заводи-и-и-сь!..

Небольшой навес на двух столбах у старого сарая задрожал от рева машины. Отец завел ее, резко нажав на педаль. Машина рванула вдоль дороги.

– Папа!

– Не бойся, Агнес.

ОНИ сменили направление и двинулись наискосок по полю, за машиной, уезжающей прочь от гиблого места. Не надеясь перехватить нас среди густой пшеницы, выбегали на дорогу. Не догнав уезжающий автомобиль, рванувший из последних сил, они остановились. Глядя в боковое зеркало, я видела их лица, которые отдалялись, скрываясь в клубах пыли из-под колес старой жестянки. Тяжело дыша от быстрого бега, в изодранной, словно в развевающихся саванах одежде, они все равно готовы были кинуться в погоню.

– Это ОНИ, это ОНИ, папа?! – испуганно произнесла я.

– Да. Знаешь, когда мне плохо, я просто вспоминаю хорошие моменты своей жизни. Отвлекись и вспомни, моя родная. Помнишь, как мы добирались к тетушке Эльмур? – И затем тихо проговорил: - Она счастливая, ей не пришлось видеть то, что видим мы.

– Куда мы едем?

– Не знаю, – следя за дорогой, промолвил он. – Я не знаю.

Мы ехали все дальше, не зная где остановиться. Просто ехали по пустынной дороге, где не было людей – это было для нас главным: нужно было сторониться города и всего живого. Проехали еще несколько километров, все больше отдаляясь от городских строений. Солнце уже спряталось за горизонтом, освещая небо зловещим розовым светом. По обеим сторонам узкой дороги заканчивающиеся пшеничные поля почему-то были огорожены колючей проволокой. Я в удивлении посмотрела на отца.

- Когда здесь успели огородить поля?

- Кто-то многое от нас скрывал, - последовал ответ.

То, что мы увидели, заставило нас остановиться и в удивлении выйти из машины: длинная вереница брошенных автомобилей, растянулась по направлению к главной трассе. Пока мы пытались подальше убежать от собственного же дома, родных, те, кто раньше нас сделали это, попали в ловушку. Открытые настежь двери машин, авария в начале пробки (одна из машин врезалась в загородившие дорогу шлагбаумы). Повсюду на земле были пятна крови: на побитых дверных стеклах были следы рук с содранной кожей. Вид брошенных машин с сумками, с раскиданными детскими вещами, заставил меня в ужасе застыть. Людей нигде не было видно. Ватная, зловещая тишина поглотила все живые звуки. Если бы не мой отец, нас бы постигла та же участь. Подобно волку-одиночке, он избегал обезумевшую людскую стаю. Нам нужно было торопиться, нужно было уходить с этого места. В любой момент могли появиться те, что рыскали в поле, в поисках добычи, вынюхивая человеческий запах. Отец содрал колючую проволоку, которая не давала проехать по полю, и сделал небольшой проход для машины. Руки его дрожали, спешно пытаясь справиться с колючей сталью. Он не замечал кровоточащих ран на своих пальцах.

– Папа, твои руки!

Он снова сел в машину и молча направил ее в густую пшеницу. По моему лицу стекали слезы, горьким градом падая мне на колени.

Со страхом оглядывалась я по сторонам, смотрела вдаль: не шевелятся ли стебли вдалеке, скрывая тех, кто, возможно, находился на этом большом просторе. Казалось, что мы находимся в середине золотого моря. Ветер играл наливными колосьями, пробегая по их зрелым верхушкам.

Уже стемнело. Отец быстро вышел из автомобиля, оглядываясь на просторы, пугающие нас. Стоя по пояс в хлебах, он пытался выбрать правильное направление. Мне казалось, что ОНИ выжидают там, совсем недалеко, высматривая нас своими кровавыми глазами, вынюхивая нашу кровь и человеческую плоть.

В тот день папа поведал мне все о слухах, недавно появившихся в городе – о новом ужасе человечества. Поэтому, когда еще никто толком ничего не понимал, лишь некоторые были готовы к такому исходу. Несколько городов были охвачены заражением. Как только началась паника, уверовавшие в слухи были первыми, кто убежал. Мы не были в их числе. Наш район не оповестили, что в этот день, за несколько часов, город погрузился в полный хаос. Многие люди бежали в сторону леса: началась паника – она охватила и нас. По радио передавали, что это биотерроризм. Задержавшись хотя бы на несколько минут, мы бы уже не смогли выйти из дому и обрекли бы себя на заклание, хотя никто не знал, что нас ждало впереди – спасение или гибель. Глядя с балкона, на уходящих людей с сумками, отец не мог поверить в тот ужас, который надвигался на нас и уже подходил к нашим домам. И когда раздались крики, что ОНИ идут, многие остались в своих жилищах, не ведая о страшной беде, так внезапно ворвавшуюся в их жизнь. Убегая, я слышала злобный рык за своей спиной, и только теперь поняла, что это было. За нами остались последние, те, кто до последнего не верил…