22 (расширенная версия)

Но она продолжала бежать, пробираясь через камни и ямы. Остановилась лишь тогда, когда почувствовала, что дыхание перехватило горячей петлей ее горло.

Опираясь на острую грань высокой скалы, пытаясь отдышаться, Молли порезала ногу. От боли она упала на камень, припав к нему лбом, бесшумно рыдала и молилась.

Жилы на ее шее разбухли, а крика не было. Беззвучные рыдания сотрясали ее тело.

Пустыня

14:43

Она шла по мертвой дороге, где не проезжали машины. Шла в обход скал, ковыляя как в полудреме, не поднимая глаз от камней под ногами, оставляя на них кровавые следы.

«Молли, я люблю тебя. Я всегда буду с тобой», – звучал голос мужа у нее в голове.

Перед глазами стояло его лицо: такая дорогая улыбка, обращенная только к ней.

– Что это? – прошептала Дина.

Постоялый двор «Дикий Кайот»

с реда

16:25

Рой лишь сильнее сжал в руке железку, почти до судороги, и машинально заслонил собой жену с ребенком.

На верхнем этаже бара, перед открытой дверью в гостевую комнату Рой, Мейсон и Дина оторопело застыли на месте. В комнате кружила бабочка, стараясь не вылететь за грани яркого света солнца, пробивавшегося сквозь окно, который косой линией прорезал помещение. В комнате был старый изодранный диван бледно-серого цвета; дешевая люстра раскачивалась взад-вперед, скрежеща в мертвой тишине своей ржавой цепью.

Волосы незнакомки… Смоченные кровью, они блестели багровым отблеском на свету, пряча ее лицо. Тело изодранно, и на минуту могло показаться, что она сдирала с себя одежду, остервенело раня себя изломанными ногтями. Абсолютно голая, в позе эмбриона нависла над тем, кто обмяк у подножия дивана. Глаза его смотрели вверх, окровавленные нижние зубы виднелись из чуть приоткрытого рта. Послышались чавкающие звуки. Кепка тучного мужчины сползла в сторону, оголив лысину.

– Что…ч-что это т-так-кое… – попыталась выговорить Дина, как делают маленькие дети, когда хотят закричать.

Рой все увереннее отталкивал ее к лестнице, пряча за собой, судорожно сжимая кулак.

Внезапно чавкающие звуки прекратились. А бабочка, кружившая в свете, вылетела в окно, упорхнув ввысь неба.

– У-у-у, фы… фы… - принюхивалась к воздуху, смакуя наплывший на нее пропитанный страхом запах новых людей, она поворачивалась к выходу.

Пятясь назад, Дина чуть не упала со ступенек, которые так некстати оказались под ногами. Ребенок разразился плачем. Дина зажала ему рот, но было уже слишком поздно.

Не поднимая головы, зверовидная девушка застыла на месте…

Рой продолжал стоять, затаив дыхание…

«Я не отдам тебя. Не отдам, моя детка», - пронеслось в голове Дины, и уронив слезу, которая упала в ладошку младенца, она, как в последний раз, крепко прижала к себе свое дитя.

– Бегите-е-е! – закричал со всей силы Рой.

Чудовище в женском обличии вскинуло голову и побежало на него, выпрямившись во весь рост. Она отбросила Роя, как тряпичную куклу, кинувшись на женщину с ребенком.

– Дина-а-а… А-А-А-А-а-а!!!

Мейсон бросился по ступенькам вниз, не оглядываясь назад. Позади были слышны ужасающие вопли и борьба. Визг разрываемой женщины, и все это вместе с криком ребенка и ревом отца! Мейсон выбежал из бара и начал кричать, звать на помощь! Но никто не слышал, никто не мог помочь им. Он взывал о помощи и в то же время боялся тех, кто может откликнуться на его крик. По дороге он наставлял себя: в такой ситуации он непременно должен бежать, бросить всех и вся, не позволить никому задержать себя. Но он не смог этого сделать, не смог оставить их там…

До него больше не доходили звуки из этого мрачного здания. Через несколько минут он отправился обратно и остановился перед дверью в бар. Ему было страшно войти и не увидеть их больше живыми... Дверь издала тягучий скрип, впустив в его душу еще больше сомнения и страха – испуганное сердце затрепетало в груди. В полутемном баре стояла мертвая тишина. Боясь оторвать взгляд от пола, он не решался посмотреть сразу вверх. Бесшумными шагами, неуверенно прошел вперед. Сделав шаг, затем второй, третий (его ноги как будто перешли заветную черту), Мейсон очень медленно повел глазами в сторону лестницы, на которой…

– Грег, это ты? Старина Грег, а-ха-а!.. –

радостно воскликнул старик, раскрывая объятия встреченному на улице давнему знакомому – другу детства. – Наконец-то наши дорожки пересеклись. Хоть кого-то эти события сближают. Куда направляешься?

– Подальше от города.

– Ах ты, старый пузан! В детстве ты был смелее.

– А ты не уходишь? – серьезно посмотрел тот на радующегося друга.

Обоим было за шестьдесят, оба были в старых, сильно изношенных и давно вышедших из моды пиджаках.

– Зачем? И куда мне идти? Я свое уже отжил. Весь город куда-то спешит, все в панике, а мне идти некуда. А ты, я вижу, еще живчик.

– Да-а… – отвернулся собеседник, пряча взгляд прищуренных глаз. – Я уезжаю отсюда. Хочу еще пожить. И тебе не мешало бы последовать моему примеру.

– Заче-е-м? Я пожил свое всласть. Помнишь, как ты, придурок, свалил на себя домкрат в детстве.

– Это мотор был.

– Да какая разница. Слушай, если не очень спешишь, может, зайдем в эту старую курильню? – они зашли в небольшое открытое помещение, в котором были не заперты двери, но хозяина не было видно. – Твоя мать была хорошая женщина… Помнишь, когда мы приходили, она всегда угощала нас пирожками. Всю детвору. Вкалывала на двух работах. Когда она умерла?

– В 92-ом, в Лос-Анджелесе.

– Вы так далеко забрались?

– Да, мы переехали туда сразу после того, как покинули тот город, помнишь, я тебе говорил. Как его?

Они сидели за столиком и мирно беседовали. В кофейне, несмотря на час пик, никого не было… Старина Грег все так же потирал старую рану, кисти рук все время ныли на перемену погоды.

– Детройд.

– Да, верно. Этот город уже тогда умирал, там нечего было делать, она сразу это поняла, и мы выехали оттуда уже через пару месяцев. В Лос-Анджелесе была ее подруга, мы поехали к ней, погостили некоторое время, пока присматривались… Почему ты не уезжаешь?

– Моя семья живет в Нью-Йорке, там все хорошо, они в безопасности, это главное для меня. А мне какой смысл куда-то бежать? Я уже старый, может у тебя есть цель, а у меня нет. В Нью-Йорке, говорят, все спокойно, это здесь появилась какая-та зараза, люди еще толком не знают, что здесь происходит: то ли эпидемия, то ли кара небесная. Думаю, эта кара – ничто иное, как свиной грипп. Никто не знает, как все заражаются, никто и не видел, как это происходит, но паника распространяется быстро, объявили эвакуацию, все бегут. В нашем округе заражено три населенных пункта. Правительство почему-то молчит, не объясняет, что это, но до Нью-Йорка точно не дойдет. Возможно, это последствия какого-то эксперимента. Спроси любого в городе. Что он тебе ответит? Ничего определенного. Я лишь слышал, что люди становятся неконтролируемыми. Может, это мы, старики, не знаем, ведь в новостях ничего не говорят. Чтобы ни было, оно не доберется до Нью-Йорка. И на этом спасибо.

– Если бы это была простая зараза, люди с такой лихорадочной поспешностью не бежали бы отсюда.

– Я знаю лишь одно. Туда, где начинается распространение вируса, быстро приезжают военные и все чистят. Посмотрим, может, и мне достанется порция гриппа, – рассмеялся Алекс.

– Мой автобус уже пришел, – Грег посмотрел в окно. Через дорогу от них к остановке подъехал белый автобус, остановился, и его двери открылись.

– Иди, опоздаешь.

– Удачи, Алекс, – встав со стула, с плохо скрываемым волнением произнес Грег.

Дверь за ним захлопнулась, оставив за собой его старого друга в темном и вдруг так непривычно онемевшем кафе, ставшим последней точкой их встречи. Совсем недавно здесь не утихал гомон радующихся жизни людей. Грег перешел через дорогу и сел в видавший виды автобус с той стороны, откуда можно было наблюдать за местом, где оставался его друг детства. Он смотрел туда, притулившись лбом к оконному стеклу, ожидая, пока полупустой автобус тронется в назначенное время. Шофер куда-то ушел. Позади Грега сидела парочка и смеялась над чем-то.

В голове крутились мысли о правильности его выбора. Хотя большая часть его жизни прошла в беготне между штатами, ему все равно было неясно, куда и зачем он едет. Было желание остаться здесь и посмотреть, что будет дальше. От этих раздумий его отвлекли необычные события и звуки из переулка, заставив его приподнять голову и вглядеться в ту сторону. Откуда-то появились странные люди. Несколько из них забежало в кафе, где остался его друг, оттуда послышались шум и крики. Остальные, словно дикие собаки из стаи, разбежались по округе. В это время к автобусу торопливо подходил шофер в форменной фуражке, он тревожно озирался по сторонам. На проспекте не было людей, лишь какая-та семья с детьми на руках спешно бежала по тротуару, оглядываясь и тщетно ища укрытия для себя и своих детей.

– Мейсон, помоги мне!

Мейсон кинулся вверх по лестнице: Рой сидел, опершись спиной о стену, и смотрел на него. Упираясь правой рукой в пол, тяжело дышал.

– Дай мне руку, парень, – хрипло произнес он.

Его левая нога была подогнута под себя, он опирался на нее, чтобы совсем не упасть на грязный пол, рядом с той, что уже лежала там с проломленной головой. Рой не мог встать самостоятельно, он мог остаться здесь навсегда. Ужас охватил Мейсона от того, что он видел. Сердце заколотилось где-то высоко, в самом горле. В голове всплыла грустная история, произошедшая с его соседями.

Это была семейная пара с двухлетним сынишкой. Они жили в небольшой квартирке, с пожилой женщиной, которую каждый раз приходилось поднимать, когда ей нужно было сходить в туалет или поменять положение. С парализованными ногами и уже образовавшимися пролежнями, она страшно мучилась, но не умирала, хотя сама хотела этого, видя, как изводятся ее дочка и заботливый зять. И даже маленький внук смотрел на нее с недетским состраданием. Она была крупной женщиной, и каждый раз проклинала себя за те мучения, что причиняет всей семье. Эта женщина желала себе смерти, и по ночам, когда ее никто не видел, горько и безутешно плакала. Порой им даже приходилось вызывать соседей, чтобы помочь ей перебраться с места на место или помыться. Конец наступил, когда этим страданиям шел четвертый год.

Мейсон вспомнил все это, взирая на Роя, пытающегося встать с его помощью. Он держал его под руки, крепко схватившись за грязную, окровавленную куртку.

– Мейсон, – промолвил Рой, тяжело дыша. – Моя жена умерла... Где мой ребенок? Почему он молчит?

Мейсон окинул помутненным взглядом площадку – там, широко раскинув руки, лежала Дина, как птица, сбитая на лету. Потом глянул на разорванный маленький трупик, и отвернулся.

– Почему же ты молчишь, Мейсон? – начал паниковать Рой, из глаз его покатились крупные мужские слезы. – Где он? ГДЕ МОЙ РЕБЕ-Е-ЕНОК?!!! – взревел он, как раненный зверь.

– Послушай, ты должен взять себя в руки...

– Моя Дина, моя деточка, о Господи, наш малыш, прошу тебя, скажи, что с ним все хорошо, я молю тебя, ради всего святого, ты спас его… – изменившимся голосом, поскуливая, Рой говорил настолько быстро, что Мейсон почти не улавливал слов, до него все доходило, как сквозь густую вату.

Повсюду была кровь и ошметки содранного мяса. Солнечные лучи играли бликами на истерзанной человеческой плоти.

– ... почему он не плачет, где он?

– Я…

– Мейсон, прошу тебя. Найди моего малыша.

– Он внизу.

– Слава тебе Боже! – широко улыбнулся Рой, как будто не замечая окружающего его ужаса.

Мейсон стоял в проходе, загородив собой лестницу. Стараясь ни на что не отвлекаться, хотя его обувь слегка соприкасалась с пальцами трупа, не отводил взгляда от глаз Роя, с одной лишь мыслью:

«Вставай, Рой. Нужно идти. Вставай, друг. Ты сможешь! Ты сильный…»

– Энакин, папочка уже идет! – в полубреду вскричал тот, цепляясь за плечи Мейсона.

Город Омаха

Среда

14:30

– Пап, расскажи о маме, какой она была?

– Она была чудесной.

Дорожки парка занесены осенними листьями – они навевали воспоминания…

– Такая же, как ты, – отец и дочь сидели на одной из зеленых лавочек без спинок, выстроившихся в ряд вдоль аллеи. Под ногами шуршала листва. Это место нравилось им.

Тихий парк: изредка мимо проходили люди, рассеиваясь, как призраки в пространстве, уменьшаясь и исчезая в глубине насаждений из деревьев с редкой кроной, выстроившихся в длинный ряд по обеим сторонам утоптанной тропы, неровной и чуть бугристой – а дальше лишь пустота из светло-голубого неба, на фоне которого вдали сидела уединившаяся пара. Сверху раздался клич улетающей стаи птиц.

– Она была такая же красивая? – спросила маленькая девочка у отца.

Он сидел и слушал голос природы, наслаждаясь свежим воздухом и яркостью осенних красок. Чирикали стайки воробьев и порхали с места на место. Воздух был легкий и прохладный, с горьковатым ароматом листьев, опавших и ковром расстелившихся под ногами редких прохожих.

– Она была такая же, как ты, – повторил он, поправив шарф на шее девочки, уютно примостившейся на скамейке и весело болтающей ногами. Агнес была в стеганой синей курточке и вязаной шапке, плотно облегавшей ее лицо. Из-под шапки по плечам девочки рассыпались гладкие темные волосы. Она поглядывала на отца, ожидая ответа, не по-детски серьезными глазами.

– Такая же красивая, умная, с роскошными волосами.

– Как у той женщины, что прошла? – спросило дитя.

– Да.

– А почему она ушла?

– Я не знаю, – ответил Майкл, посмотрев на небеса. – Не знаю, милая.

Глава 2.

Забытое

- О, Господи, они прорываются! Они нашли нас!..

Какой странный сон. Говорят, что сны – это зазеркалье, в котором мы пытаемся выжить также, как и в реальности. Говорят, что чудес не бывает, и все надежды – лишь иллюзии нашего мозга. Что такое иллюзии, если это не сны, не мечты, не наши ожидания? И где истинный мир? Тот, где мы существуем, или другой, доступный нам лишь в мечтах?

- Морган! Дай мне оружие, Морган!..

- Они сносят колья! Мейсон, я не удержу их!..

Мне всегда было интересно побывать там, где я не была, в местах, еще не изведанных мною. Мне всего шестнадцать лет, но повидала я в своей жизни многое. Когда-то были счастливые дни, и это все уплыло, растаяло, как утренний туман на рассвете.

Меня зовут Агнес Бишоп, и это моя история. Я жила на окраине города Омаха, в штате Небраска. У нас с отцом была собственная квартира с большой кухней, где горделиво красовался мой любимый алый цветок. Окна моей девичьей комнатки смотрели на восток, и каждое утро лучи восходящего солнца освещали еще неоконченные страницы моего старого дневника. Мы жили и просто радовались каждому дню. Подобно опавшим осенним листьям, они плыли в спокойном течении длинной реки, прозрачные воды которой коварно несли их к неминуемому водопаду, грозно срывающемуся вниз. Раньше все было по-другому. И это никогда не повторится: все то прекрасное, что осталось в другой жизни. Природа подарила человеку великую возможность – способность подавлять в себе воспоминания и боль по утерянному. Иначе человек не смог бы идти вперед, и жизнь давно бы остановилась.

Мой отец работал в автомастерской — чинил машины, их привозили ему из разных концов города. Я ходила в обычную школу, где были свои радости и проблемы. В этом и заключались наши будни. В школе мне нравился Райан, старшеклассник, играющий в бейсбольном клубе. Все девочки при виде его просто таяли. Моими любимыми предметами были история и математика. Классный руководитель всегда говорила, что из меня получится отличный археолог или школьный учитель. Миссис Кередай... Никогда не забуду ее лицо, заостренный нос и худощавое телосложение. Она все время ходила в темном платье с длинными рукавами. Набухшие голубые жилки под увядающей кожей покрыли некогда холенные, аристократические кисти рук, еще больше притягивая к себе внимание благодаря ее своеобразному облачению.

– Агнес Бишоп, к доске, – вызывала миссис Кередай, не скрывая легкой улыбки, глаза ее подбадривающе смотрели на меня.

Каждый выходной день миссис Кередай собирала весь класс, и мы все вместе ходили в кино, на выставки, беззаботно болтали о событиях прошедшей недели, смеялись и обсуждали наши общие проблемы.

По вечерам, сидя на кровати, я, как и многие подростки в моем возрасте, писала дневник. Выплескивая свои мысли на бумагу, я писала о том, как прошел день и что я от него получила. Вся моя история взята из страниц моего нового дневника, который я раскрою вам, перед тем, как уйти отсюда вместе с остальными.

Хочется надеяться, что больше не найдется такая же девочка-подросток, которая переживает похожую драму. Но, увы, это не так, нас слишком много...

Помню, когда я перешла в пятый класс, папа подарил мне щенка. Какое я ощутила блаженство, когда папа вытащил его из коробки, и я увидела это круглое, пушистое чудо с мягкими ушками, обняла и посмотрела в его маленькие глазки-пуговки! Смешно моргая ими, он растерянно глядел по сторонам, принюхиваясь к воздуху своим вздернутым мокрым носом. Этот день был самый счастливый в моей жизни! Как здорово было иметь собаку – большую и верную, с которой не страшно гулять по ночам! Своего пса я назвала Чек…

Отец всегда разговаривал со мной, как со взрослой, и в тоже время старался чем-то порадовать. Каждый день у нас была традиция – вместе смотреть кино. Мы брали диск с интересными фильмами и собирались в гостиной – я, папа и Чек. Пес всегда лежал на ковре у наших ног и смотрел на телевизор, мирно засыпая под его звуки. Мы никогда не прерывали просмотр нашего фильма, а с трепетом досматривали все до конца. Может, попадалось такое кино, а может, нам просто было хорошо вместе. С наступлением нового дня, каждый приступал к своим обязанностям. Выгуляв утром Чека, я отправлялась в школу, а папа – на работу. Лица моих одноклассников, веселый гомон ребятни на переменах запечатлелись в моей памяти ярким праздником. Горечь оттого, что это никогда не вернется, сжимает болью мое сердце.

На каникулах я поехала в летний лагерь, находившийся в лесах Калифорнии. Мне очень хотелось туда. Я пробыла там целый месяц. Первый раз в жизни поцеловалась с мальчиком и почувствовала, как это приятно. Этот месяц мне показался таким долгим, ведь дома мне все равно было лучше. Лето я почти всегда проводила дома, читая книжки. К вечеру выходила из своей «кельи», чтобы увидеть лицо отца, на котором появлялась легкая улыбка. Он никогда не хмурился, когда смотрел на меня. Не изменяя своей любимой привычке, мы садились к телевизору и смотрели фильмы. Где бы я ни находилась и как бы мне там ни было хорошо, я всегда спешила домой. Уютная атмосфера нашего дома была мне дороже всего. Это были хорошие дни. Дни, которые я не забуду.

У нас была небольшая комната, где мы каждый вечер молились и просили Бога, чтобы он благословил нашу жизнь. И так завершался обычный день, похожий на все остальные, чередой сменяющие друг друга. Мне всегда казалось, что весь мир передо мной открыт, что прекрасное будущее у меня впереди. Во всяком случае, нас этому учили. Кто-то говорит, что свободу не отнять. Если она есть в душе, то ее не отнимут против вашей воли.

Я и здесь чувствую себя свободной, хотя… Обстоятельства заставили меня закрыть глаза и поверить в то, что наша жизнь и есть тюрьма. Тюрьма, которая выбирает, кто будет ее пленником. Что-то пошло не так, и мы даже не заметили, когда это произошло, в какое время, в какую минуту. Не могли и подумать, где мы окажемся потом. Возвращаясь ко всему пережитому, я чувствую лишь уныние и боль незаживающей раны.

Ощущение детства во мне давно пропало. Когда приходится выживать, детство уходит, оставляя лишь тени прошлого. Как ни удивительно, но то, что говорят о детских воспоминаниях, – правда. Я до сих пор помню до мельчайших подробностей все первые детские страхи и потрясения. И среди всего этого – улыбки, любимые лица дорогих нам людей, которые никогда не сотрутся из памяти.

Мой дедушка умер от болезни сердца, когда мне было пять лет. На его похоронах появился мой первый страх потерять близких. У материного смертного одра я не осознавала, что это значит. Я стояла, прижавшись к отцу, крепко вцепившись в его руку.

Так странно было видеть деда в деревянном ящике, ставшим его домом. Дедушку своего я называла «Деда». В моих воспоминаниях он всегда живой и любимый. Старый дедушка, сидящий на скамейке и облокотившийся о кирпичную стену, улыбается, глядя, как его внучка бегает по ухоженным грядкам в нарядном платьице и, лопоча что-то себе под нос, изредка подбегает к нему. Было очень забавно звонко целовать его покрытое морщинами лицо и гладкую голову, на которой давно перестали расти волосы.

Его лицо расплылось в такой родной улыбке, когда он обернулся в мою сторону. Оно так и осталось картинкой, словно кадр из киноленты. Этот момент и был самым ярким воспоминанием, засевшим в голове, не теряющим с годами важности и красок. Он был еще не такой старый, чтобы умереть…

Отец с дедом не были похожи: один утонченный, невысокий и стройный, а другой – рослый здоровяк, с крупными чертами лица. Что было у них схоже, так это глаза. Такие же достались и мне: карие, широко распахнутые, с радостью смотревшие на этот мир.

Когда-то все было иначе, пока не пришлось БЕЖАТЬ! Все, что было нам дорого, осталось в прошлой жизни. Дорогие нам люди, уют родного дома, вкусная еда, любимые развлечения – все это у нас отняли!

Не хочу вспоминать то, что произошло потом. Я лучше вспомню мой первый класс – самое волнующее и незабываемое время! Я тогда очень переживала по поводу того, как меня встретят одноклассники, моя первая учительница, директор. Я боялась входить в это большое, величественное здание, каким мне казалась наша двухэтажная школа, хотя уже несколькими днями ранее успела познакомиться с этим могущественным храмом науки. Но тот страх, детский, простой и незабываемый, не покидал меня, пока я не вошла в класс. Я быстро освоилась и нашла первых подруг.

С букетом красных роз, большим и красивым, с белыми бантами на голове я переступила порог школы. Мне бы хотелось подарить эти цветы своей маме, а не учительнице, что стояла напротив, по-доброму улыбаясь нам. Крепко держась за отцовскую руку, стесняясь, но в то же время опасаясь отпускать ее, я боялась всего нового, что нахлынуло на меня…

Моя мама умерла от рака, когда я была совсем крохой. Помню, иногда я боялась заходить в ее комнату, и украдкой заглядывала в чуть приоткрытый дверной проем, стоя в коридоре. Ее кровать была сбоку, а маленький светильник стоял в другом конце комнаты, но я все равно хорошо видела ее лицо: впалые щеки, на голове чуть отросшие волосы… Она была очень худая. Рука ее обычно всегда свисала с кровати, рядом стоял треножник с капельницей, а сама она была в белой ночной рубашке. Грудные ребра тяжело вздымались от каждого ее вздоха. Иногда замечая меня, мама, улыбаясь, подзывала меня. При виде меня она всегда оживала, даже чуть приподнималась. Я всегда ожидала встречи с ее лихорадочно блестевшими глазами. Подходила к ней, стараясь не отводить взгляда от самых дорогих глаз на свете. И тут начиналось представление. Я кривлялась, вертела своим маленьким задом, копируя какого-то комедийного актера. При очередном усердном выступлении у меня спали штаны, но это выглядело так смешно, что я вообще вошла в раж, лишь бы развеселить маму, а мама с таким с сожалением смотрела на меня, с такой грустной улыбкой, которую невозможно было разгадать. Несмотря на ее ласковые слова, я в конце начинала хныкать и отец тут же отводил меня в другую комнату… В тот навсегда запомнившийся вечер, в дом я пришла с дедушкой, у которого пробыла достаточно большой срок времени… Я услышала какое-то причитание. Это отец сидел, низко склонившись у ног мамы и что-то невнятно бормотал, горько давясь сдерживающимися слезами. А затем я услышала ее голос. Не могу не вспоминать это без слез… Она звала меня. В комнате горел непривычно яркий свет… Она тянула ко мне руку: