Кречет. Чужой курс

Внизу стояло обозначение миграционного сектора. Выше — станция, система и государство, о которых на Земле никто из моих знакомых не слышал. Слово «Империя» переводчик подобрал уверенно. Я попросил уточнить, кто ей управляет, и получил ровно тот ответ, которого ожидал: Император.

Почему здесь живут люди и сколько вообще вокруг государств, Тарис за одну беседу объяснить бы не успел. Я сохранил адрес и вернулся к собственной записи. Для человека, который не знал даже своего места во Вселенной, одна подтверждённая строка уже была продвижением.

— Без документов человека всё равно размещают, — сказал он. — Сначала нужно установить состояние и возможность общения. Остальное потом.

— Даже если он прилетел на этом?

Я указал на изображение истребителя. Тарис посмотрел и чуть развёл руками.

— Особенно если на этом.

— И сразу выпускаете к остальным?

Тарис повернул ко мне страницу с двумя отметками: корабельной и станционной.

— Первичное обследование подтвердило, что вы биологически совместимы с местными людьми. Опасных для окружающих возбудителей не обнаружили. Поэтому вас не держат в изоляторе. Пока на корабле шла проверка, приёмный отсек был отделён от жилых помещений. Здесь результаты проверили повторно, до открытия двери.

Я вспомнил свет на фонаре и существо за перегородкой. Значит, свободно ходить мне разрешили после проверки, которую я принял за очередную непонятную встречу.

— А самолёт?

— На отдельной площадке, с запретом запуска. Его проверяет техническая служба. Я занимаюсь вашей регистрацией.

Спрашивал он обстоятельно. Полное имя я назвал по частям: Тимофей Артёмович Шишка. Возраст — тридцать пять земных лет. Мы сверили длительность года по уже настроенному переводу единиц, чтобы в записи не получилось лишней молодости или старости. Затем пошли вопросы о месте рождения, государстве и системе. Я рассказал то, что мог: Земля, Россия, Солнце, третья планета. На схеме нарисовал соседние орбиты и Луну. Изобразить положение Солнца в галактике с точностью, полезной навигатору, не получилось бы даже при наличии общего языка с рождения.

Тарис проверял названия. Совпадений не находил. При этом не делал вид, что отсутствие слова в его реестре означает отсутствие места во Вселенной.

— У одной системы могут быть разные обозначения, — объяснил он. — По рисунку подтвердить нельзя. Нужны данные, которым соответствует наша карта.

— Я не знаю ваших координат.

— Поэтому и пишем: происхождение заявлено, не подтверждено.

Я попросил показать запись. Научился различать знак подтверждения и его отсутствие, задержался на графе профессии.

— Военный лётчик-испытатель. Капитан.

Переводчик остановился на последнем слове. Тарис уточнил, идёт ли речь о командовании кораблём. Я объяснил, что это воинское звание, а летаю я сам. Пришлось показать самолёт в атмосфере и отделить его от стоявшего рядом изображения звездолёта.

В конце в записи осталось: военная служба со слов прибывшего, пилот атмосферного аппарата, квалификация не подтверждена. Звучало неприятно. Возразить по существу я не мог.

— Вы считаете, я вру?

— Я считаю, что это ещё не проверено. Разница есть.

Я убрал руку с края стола. Разница действительно была. Тарис не отбирал моё прошлое — просто не мог заверить его своей подписью.

Он предложил продолжить после отдыха. Я настоял, чтобы сначала разобрались с самолётом. Пока у меня оставался предмет, который можно было показать, отдавать его судьбу на волю чужого расписания не хотелось.

На столе появилась запись о приёме: изображение корпуса, метка рамы, ещё несколько строк. Я узнал знаки, которые видел в ангаре. Тарис указал на отметку рядом с условной человеческой фигурой.

— Заявитель. Вы.

— Это не моя собственность. Государственная машина. Я её пилот.

Он изменил запись и повернул ко мне. Мы потратили почти двадцать минут на разницу между «владелец», «представитель» и «человек, который находился внутри». Из всех испытаний последних суток именно это больше всего напоминало Землю.

Самолёт учитывали отдельно от найденных обломков. До выяснения принадлежности его нельзя было продать на разборку. Разрешение на выдачу ещё предстояло получить; Тарис не обещал сделать это за меня. Зато согласился закрепить уведомление о любом перемещении и оставить мои возражения в записи.

— И копию, — добавил я.

— Получите после регистрации личного доступа.

— Без устройства за ухом он возможен?

— Рамка клиники вас переводит, но не удостоверяет. Через неё нельзя открыть дело самолёта, получить уведомления о перемещении или подписать возражение. Для этого нужен ваш собственный комплекс.

— Вы же только что открыли дело.

— Я сотрудник сектора. Вы можете приходить с заявлениями, и их будут рассматривать. Самостоятельного доступа у вас пока не будет.

— Тогда отметьте сейчас: о перемещении сообщать и мне, и вашему сектору. До решения о регистрации.

Тарис внёс дополнение и показал запись. Я дождался подтверждения.

Самолёт прошёл со мной через вспышку. Возможно, в его памяти было что-то, что позволит понять случившееся и найти дорогу назад. Другой зацепки у меня не было. Ходить за каждой строкой к чужому столу означало всё время узнавать о собственной машине последним.

Вот мы и вернулись к светящейся точке за ухом.

Теперь я мог спрашивать. Женщина, которая вела занятия, назвала себя врачом и придвинула кресло так, чтобы видеть и меня, и результаты перевода. Тарис остался рядом: финансовую часть, сказала она, будут объяснять после медицинской.

— Что мне хотят установить?

— Базовый нейроинтерфейсный комплекс. Небольшой модуль под кожей. Контакты связывают его с нервной системой. Это одна система: сам модуль без интерфейса вам почти ничего не даст.

Я указал на рамку.

— А с этой нельзя остаться?

— Она принадлежит клинике. Собирает первичную языковую модель под наблюдением. Для постоянного использования неудобна и не открывает личные службы.

— Но разговаривать я смогу и без операции?

— Здесь, пока пользуетесь оборудованием. Со временем можете выучить общий язык самостоятельно.

Это был первый ответ, после которого разговор о согласии перестал напоминать разговор о неизбежности. Я попросил объяснить, что будет, если откажусь. Врач не стала перечислять достижения цивилизации. Назвала вещи, которые касались меня: временное размещение сохранится, экстренную помощь окажут, языковые занятия можно продолжить по расписанию. Работу без устойчивого общения и личного доступа подобрать значительно труднее.

— Вы можете подумать, — сказала она. — Процедура сегодня не обязательна.

Я обвёл взглядом комнату. На двери был знак вызова помощи; вчера именно он позволил попросить воды, не выходя искать человека с рамкой. Даже такое маленькое действие требовало посредника. Я уже знал, что согласиться, скорее всего, придётся. Но хотел понять, на что.

Врач показывала устройство по частям. Основной модуль находился под кожей, работа с нервными структурами была точной медицинской процедурой. Она не называла это «совсем пустяком», хотя явно выполняла подобные установки часто. Перед началом требовались обследование и подбор контактов.

— Удалить можно?

— В клинике. Самостоятельно повреждать нельзя. После удаления пропадут функции комплекса.

— Риск?

Она перечислила возможные осложнения и объяснила, как их отслеживают. Сложные слова переводчик раскладывал на картинки и короткие определения. На одном месте я попросил остановиться и начал объяснять обратно. Врач поправила меня: временное нарушение чувствительности не означало, что модуль способен произвольно отнять управление рукой.

— А способен?

— Этот комплекс не имеет исполнительного канала управления мышцами. Он принимает выбранные команды и передаёт вам информацию.

— Которую можно не видеть?

— Можно скрыть слой. Можно отключить внешнюю связь. Локальный перевод при этом останется.

Я попросил показать. Врач смотрела на короткую последовательность знаков, затем закрыла её. На общем изображении её интерфейса слой исчез. Потом она отключила связь; Тарис отправил ей запрос, и тот остался без ответа. Для демонстрации пациенту это было сделано понятно. Доказывало ли оно все свойства устройства? Нет. Но такой же полной проверки я не мог устроить даже земному анестезиологу.

— Вы сказали, информацию я буду видеть. Где именно?

— Как дополнительное изображение. Оно формируется через зрительный канал. Останется доступным и с закрытыми глазами, если вы сами вызовете.

Я помолчал.

— Вот эту часть надо было начинать первой.

— Поэтому мы ещё не в процедурной.

Я посмотрел на неё внимательнее. Похоже, не я первый задерживал её такими вопросами. Меня это устраивало.

С личными данными было сложнее. Медицинская запись имела отдельные разрешения, рабочая — свои. То, что я открою собеседнику, он сможет увидеть. Доступ к государственной записи определялся не моим желанием, а положением в реестре. Тарис не обещал, будто регистрация сделает меня невидимым для администрации.

— Деньги тоже в модуле?

— На счёте, — ответил он. — В модуле средство доступа. Потеря устройства не означает потерю денег.

— Если они у меня появятся.

— Для этого обычно и оформляют работу.

Время финансовой части наступило само собой. Я достал бумажник. Тарис рассмотрел купюры, проверил карту и вернул всё на стол. Он не улыбался и не звал коллег посмотреть на дикаря. Просто эти вещи здесь не давали права на счёт, к которому можно обратиться.

За базовый комплекс, языковую модель, оформление и начальное обслуживание мне предложили отсроченную оплату. На экране стояло число 286. Я не знал, много это или мало, и попросил показать заработок по доступным работам.

Оказалось — достаточно много для человека, у которого ничего нет. Базовая смена на подходящей мне работе давала восемнадцать расчётных единиц. Обычные жильё и питание обходились примерно в десять. Четыре могли удерживать в погашение долга, остальное оставалось мне. Без премий, лишних расходов и неожиданностей.

— Неожиданности у меня сейчас основной вид деятельности, — сказал я.

Переводчик остановился на последнем слове. Пришлось убрать шутку и спросить о реальном: что будет при болезни, потере работы, отказе от конкретного места. Тарис показал порядок отсрочки, если заработка временно нет. Обязательный медицинский отдых после оформленной аварийной работы оплачивался по базовой ставке; обычная болезнь требовала отдельного решения. Сменить работодателя можно было, долг при этом оставался за мной. Я отдельно повторил, что самолёт не должен служить его обеспечением.

— Он учитывается по другой записи, — сказал Тарис. — Вы это уже потребовали.

— Хочу, чтобы обе записи не познакомились без меня.

На этот раз он всё-таки улыбнулся. Затем показал пункт ещё раз.

По условиям регистрации бесплатное хранение продлили на три местных цикла с сегодняшнего дня. Дальше — четыре единицы за цикл, если условия не изменятся. Я пересчитал. Увеличение расходов съедало бы весь свободный остаток начальной смены.

— А работа, где платят больше?

Тарис открыл следующий список. Возле большинства позиций стояли обозначения отсутствующей квалификации.

— Есть, — сказал он. — Когда подтвердите, что можете её выполнять.

Я откинулся в кресле. Придётся работать на долг, потом подтверждать право летать. Но сначала я получу доступ к делу самолёта и смогу сам следить за тем, что с ним происходит. Это было достаточно важно, чтобы ещё раз перечитать условия.

Врач дождалась, пока мы закончим, и снова спросила о согласии. Я посмотрел на рамку, лежавшую у висков. За день научился снимать её одним движением. От установленного модуля так просто не избавишься.

— Если решу остановиться?

— До вмешательства остановимся сразу. После начала сначала закончим безопасный этап. Не будете оставлены с незавершённой процедурой.

Я повторил смысл своими словами. Она подтвердила.

— Согласен, — сказал я. — На тот комплекс и те функции, которые мы обсудили.

Она сохранила запись и убрала медицинское изображение. Только тогда позвала следующего сотрудника.

В процедурной я перестал разговаривать. Белое кресло, мягкая опора для головы, тихо движущаяся над ухом конструкция. Рамку оставили на мне, чтобы сохранялась связь. Перед каждым новым действием врач предупреждала, чего ждать. Я лежал, считал дыхание и следил за её голосом.

Было давление, короткое неприятное ощущение под кожей, затем тепло. Когда перед глазами появилась сетка, я напряг шею.

— Это калибровка, — сказала врач. — Посмотрите на центральную отметку.

Сетка сместилась вслед за вниманием. Я поймал себя на попытке рассмотреть её боковым зрением и едва не рассмеялся: у картинки не оказалось края в привычном смысле.

Через некоторое время рамку сняли. Врач произнесла короткую фразу на общем языке. Я услышал незнакомые звуки и одновременно понял, что она просит не торопиться вставать.

— Я вас понимаю, — сказал я по-русски.

Она ответила не сразу. Уголок губ дрогнул.

— Теперь вы разрешите передать мне перевод вашей речи. Пока перевод идёт через медицинский терминал.

Перед глазами появились запрос и два простых действия. Я выбрал подтверждение.

— Ещё раз, — попросила она.

— Я вас понимаю.

— Теперь понимаю и я.

Мои губы не научились говорить на чужом языке. Я произносил русские слова; согласившийся на связь собеседник получал их перевод. В шумном общем помещении без подключённого канала пришлось бы искать другой способ или действительно учить язык. Эта ограниченность почему-то нравилась: чудо наконец имело края.

Врач помогла мне встать и начала первичную настройку. Система предложила имя для открытого обращения. Я почти выбрал «Тимофей», потом остановился.

— Это будет видно всем?

— Тем, кому откроете профиль или передадите контакт. Юридическая запись отдельно.

На Земле фамилия значила многое, имя — ещё больше. Здесь любой из этих звуков был просто новым словом. Но один я привык слышать в эфире, когда от ответа зависело, что произойдёт дальше.

— Кречет.

Система предложила подтвердить написание через уже построенную модель русского. Я подтвердил. В верхней части небольшого окна появилось: «Кречет».

Я несколько секунд смотрел на строку. Потом свернул её. Открыл снова — имя осталось тем же. Ничего особенного не произошло, а дышать стало легче.

Следом пришлось настроить менее приятное. Временная регистрация. Базовый доступ. Общий язык через индивидуальную модель перевода. Счёт — ноль. Задолженность — 286.

Врач показала, как закрывать окна, отделять справку от сообщения и подтверждать действие. Мелькнувшая мысль сама по себе ничего не отправляла. Для команды требовалось задержать внимание и согласиться. Я несколько раз вызвал связь и отменил её, не доводя до разговора.

— Для первого дня достаточно, — сказала она.

— А если случайно переведу все деньги?

Врач посмотрела на нулевой баланс, который я сам оставил открытым.

— Сегодня это вам не угрожает.

Я засмеялся. Она дождалась, пока я закрою окно, и отправила меня обратно к Тарису.

В кабинете ждал Саар. Он поднялся, едва я вошёл. Я разрешил обмен речью; рядом с его лицом возник краткий знак соединения.

— Тимофей? — спросил он знакомым, тяжело произнесённым звуком.

— Кречет. Я выбрал для здешнего обращения. Тимофей — тоже я.

Саар повторил позывной, споткнулся на середине и попробовал снова. Я не стал поправлять ударение.

— Талари — это название вашего народа? Вы произносили его, когда показывали лица.

— Да. Талари.

Теперь я мог связать звук с теми, кто вытащил меня из самолёта и терпеливо смотрел, как я объясняю им несколько вариантов одной и той же просьбы.

— Вы специально прилетели за мной?

— Нет. Мы собирали пригодные остатки старых конструкций. Ваш аппарат шёл отдельно. Сначала хотели проверить его как находку. Потом увидели живого внутри.

— И решили отвезти к людям?

— Я собираю обломки. С людьми, найденными внутри, раньше дела не имел. Вы выглядели человеком, но я даже спросить не мог, откуда вы. Эрант был ближайшей станцией, где живут люди. Там есть врачи и кому вас передать.

Я посмотрел на него.

— Вам пришлось менять маршрут?

— Да.

Сказал так просто, что я не сразу нашёл, что ответить. Я помнил обломки в ангаре, потёртые панели и его осторожную руку возле фонаря. Всё это было частью обычной работы. А потом в найденном предмете обнаружился человек, и работа изменилась.

— Спасибо, — сказал я. — За маршрут. И за всё остальное.

Саар коротко кивнул.

— Хорошо, что вы включили сигнал. Мы заметили его при проверке. Внутри была речь.

Значит, хоть одно из действий в пустой кабине действительно привело к результату. Я с неожиданной теплотой подумал о повторявшем запись маяке.

У меня осталось множество вопросов. Что тащило самолёт без троса. Как обеспечивался вес. Что происходило со звёздами за окном. Саар назвал себя капитаном сборщика, объяснил его обычную работу и сказал, что световое изменение я видел во время перехода.

— Между звёздами?

— Между рассчитанными областями. Не пытайтесь повторить по тому, что видели из прохода.

— После последнего перелёта я пока побуду пассажиром.

Он не сразу понял шутку. Когда понял, издал тот короткий звук, который я уже связывал со смехом.

Больше расспросить не удалось: его вызвали на корабль. Я сохранил переданный контакт и запись о приёме самолёта, ещё раз пожал ему руку. В этот раз отпускать её не хотелось. Из всех существ на станции Саар был единственным, чьи поступки я успел узнать без перевода.

Он ушёл, и кабинет вдруг показался меньше.

Глава 5. Первая смена

Я проснулся раньше сигнала и несколько секунд слушал чужую вентиляцию. У неё был неровный голос: длинный выдох, короткая пауза, потом где-то за стеной отзывалась заслонка. На аэродроме я бы решил, что в соседнем номере запустили душ. Здесь соседей я ещё не видел, душ включался иначе, а за стенами жилого сектора находилась станция, от одного вида которой голова пыталась спрятаться в привычные размеры.

Пальцы сами потянулись к тому месту, где дома лежал телефон. Я даже успел рассердиться, что не поставил его на зарядку. Потом вспомнил.

Сел. Поставил ступни на тёплый пол. Злиться стало не на что, и это оказалось хуже.

В интерфейсе мигало вчерашнее сообщение о самолёте. Через два цикла заканчивалось бесплатное хранение. Я знал цифры, но всё равно прочёл их заново, как будто ночью администрация могла смягчиться. Ничего не изменилось. Борт лежал в чужом ангаре, денег у меня не было, объяснить путь домой я не мог. Зато сегодня мне предстояло устроиться на работу. Очень небольшое занятие по спасению собственной жизни, без государственной поддержки.

На медицинский контроль пришёл с запасом времени. Врач усадила меня, осмотрела место за ухом и попросила последовательно открыть три окна. Я открыл четыре: к последнему пристала вчерашняя справка.

— Закройте лишнее.

— Уже пытаюсь.

Она ждала молча. Я наконец убрал всё сразу.

— Сильно мешает?

— Когда думаю об этом. А когда не думаю, появляется что-нибудь интересное, и опять начинаю.

— Значит, для работы оставляйте рабочие мысли. Голова болела?

— Нет.

— Спали сколько?

Я назвал время. Она посмотрела на меня, затем на запись и не стала задавать вопрос второй раз. Попросила проследить глазами за меткой, проверила ещё что-то в своих данных. На её столе стоял закрытый стакан с надкушенным краем крышки. Вчера я видел в ней представительницу медицинской технологии, способной соединить мои нервы с чужой машиной. Сегодня она явно не успевала позавтракать.

— Вам неудобно сейчас? — спросил я.

Она подняла глаза.

— Вам неудобно сейчас на назначенном осмотре?

— Я про еду.

Врач посмотрела на стакан, словно только что обнаружила его.

— Это со вчера. Хорошо, что напомнили.

Она сбросила крышку в приёмник и отправила допуск. Я хотел ещё спросить, когда перестану прислушиваться к месту за ухом, но она уже вызывала следующего пациента. Встал, поблагодарил. У чужого будущего тоже было утро, в котором никто ничего не успевал.

* * *

Лен Тарис развернул передо мной вакансии и отодвинул кресло, освобождая место для ног. Я уже научился узнавать это движение: он готовился объяснять долго.

Наверху стояли сортировка, обслуживание жилых отсеков, складская тара. Ниже начиналась техника. Оплата росла вместе с числом требований, и возле пилотских работ я задержался дольше, чем следовало. Тарис не мешал. Я открыл описание малого буксира, продрался через половину незнакомых обозначений и вернулся к ученическому месту во внешнем секторе.

— Там меня не отправят сразу на обшивку?

— Сначала обучение и проверка. Мастер поговорит с вами сам.

— Соединяйте.

Ответил низкий голос, без приветственной мелодии и ожидания, что я знаю правила.

— Опыт работы в вакууме?

— Высотное снаряжение. Вакуум — только пассажиром собственной аварии.

На том конце помолчали.

— Так и запишем: опыта нет. Почему внешние работы?

Я посмотрел на пилотскую строку, оставшуюся за окном разговора.

— Там движение и техника. С этим я работал. Научиться здешней будет легче, чем делать вид, будто мне всё равно, чем заниматься.

— Легче не обещаю. Учебное время оплачивается. До проверки резервного управления шлюз не открою. Если здоровье позволит, приходите сегодня.

Я спросил, как оплачиваются ученические ошибки. После недолгой паузы голос стал чуть менее сухим: обычные повреждения на разрешённом упражнении входили в обучение, самовольные подвиги — отдельно. Неисправность следовало остановить и показать. Я прочёл имя мастера: Орс.

— Хорошо, — сказал я. — Согласен.

— Условия сначала дочитайте.

В этом месте Тарис кашлянул. Не знаю, пытался ли он скрыть улыбку, но мне показалось, что да.

Дочитал. Восемнадцать за начальную смену. Из них десять уходило на жильё и еду, четыре на долг. При исходных двухстах восьмидесяти шести оставалась очень длинная дорога до свободы, даже если не покупать ничего, не болеть и не иметь на хранении экспериментальный истребитель.

— А пилотская проверка? — спросил я.

— Отдельный учебный центр. Сначала подходящий модуль, затем практика. Ваш прежний опыт они могут оценить. Заменить им проверку не смогут.

— Они вообще поверят, что я летал?

Тарис посмотрел на меня поверх окна.

— Для сегодняшней работы им это не требуется.

Я слишком резко закрыл список.

— Понял.

Он ничего не сказал. Я посидел ещё секунду, затем открыл список обратно и сохранил нужные адреса. Чиновник не был виноват в том, что здесь у меня от профессии остались позывной и привычка искать несуществующий телефон.

Пока он оформлял направление, я изучал собственную рабочую карточку. Возле имени не было ни фотографии в форме, ни должности, ни даже страны. Временная регистрация, разрешённые операции, отметка врача. Поразительно мало сведений о человеке, который успел прожить тридцать пять лет и считал, что сделал за это время кое-что стоящее.

— А настоящее имя можно оставить? — спросил я.

— Оно сохранено. Кречет выбран для обращения. Хотите поменять?

— Нет. Просто проверяю.

Тарис повернул ко мне полное поле. Тимофей Артёмович Шишка. Местная система честно удерживала все три слова, не пытаясь решить, которое лишнее. Отчество она отнесла к дополнительной части имени. Я хотел объяснить разницу, но представил, сколько займёт рассказ про отца, фамилии и порядок обращения, и промолчал.

— Вам распечатка нужна? — спросил Тарис.

— Зачем?

— Вы смотрите так, будто собираетесь унести.

Я усмехнулся и свернул карточку. Он был прав. Хотелось унести хоть что-нибудь, что можно взять в руки и показать другому человеку без его разрешения соединиться со мной. Документ, удостоверение, старый пропуск с потёртым уголком. Здесь сведения обо мне находились везде и одновременно нигде, куда я мог бы положить ладонь.

— Пока не нужна. Если потребуется, спрошу.

Он кивнул и продолжил работу. Я остался сидеть ещё немного, наслаждаясь простым обстоятельством: меня не выгоняли сразу после последнего полезного вопроса. Потом понял, что задерживаю следующего посетителя, и поднялся.

Перед уходом спросил, к кому обращаться по самолёту. Тарис велел прислать конкретные вопросы после смены: к тому времени он сможет выяснить, кто ведёт дело. Я поблагодарил. На этот раз нормально.

До рабочего сектора шёл через пассажирский переход. Навигация предупредила о закрытии, я остановился, и поперёк коридора медленно выползла платформа с такими длинными балками, что пришлось ждать ещё после того, как её кабина скрылась. Пилот сидел боком к движению и ел из небольшой коробки. Я посмотрел на его руки. Спокойные, ленивые руки человека, которому доверили машину.