Мой молчаливый Бог

Зарывшись в подушку, я пытался усмирить стук своего сердца. Два года назад заканчивая последний курс университета в Риме, я любил ходить к моему другу парикмахеру Марио, чей салон находился в двух кварталах от моей квартиры. С моими волосами всегда происходила одна и та же история, от мастера я выходил в ладу со своей буйной головой, но после душа каждый волосок вставал в том направлении в каком хотел сам. Выбирать лучшего парикмахера в городе не было смысла, мою природу было не победить даже высочайшим мастерством. Поэтому ближайшая парикмахерская стала моей любимой. Марио был на несколько лет старше меня. Он относился ко мне с нежностью и теплом, так как сам был невероятно чутким и добрым человеком. Долгое время я проводил у него после стрижки за чашкой кофе и беседами. На улице темнело, город зажигал фонари, а мы говорили обо всём и ни о чём одновременно. Как-то сидя у него в кресле, я заметил, что прежнего и привычного уже мне задора в глазах друга не было. Глаза его были черны, а уголки губ горестно опущены вниз. Он почти не говорил и не смотрел на меня. Я тронул его за руку, пальцы которой утопали в моих волосах, наши взгляды пересеклись в отражении зеркала.

- «Марио, что с тобой?»

Марио прекрасно знал язык жестов, его младшая сестра была глухонемой с самого рождения. Этот факт очень сильно объединял нас.

Осунувшееся лицо мужчины на секунду застыло.

- Я полюбил, Алессио. И я очень жалею об этом.

Сжав губы, он отвернулся к окну, скрестив руки на груди. Сделав глубокий вдох, как будто сдерживал внутренние рыдания, он продолжил:

- Её имя Патриция. Мы познакомились на карнавале в Венеции пару месяцев назад. Это было что-то нереальное. Она выделялась из всей этой толпы людей. Хрупкая фарфоровая кукла, дивная, чудесная красота. С первого её взгляда на меня, я растаял как мороженое под палящим солнцем. Круговорот людей вокруг, блеск фейерверка, и вскоре я потерял её из виду. Долго бродил всматриваясь в каждую женщину, но больше её не увидел.

Я думал, что нам не суждено было встретиться вновь. Но как видно у Бога свои планы на нас. Одним пасмурным днём проплывая на лодке по каналу, я увидел её. Наши взгляды встретились, сердце стучало так как будто выпрыгнет и сразу камнем упадет на дно. Очень медленно мы проплывали мимо друг друга, наши лодки были так близки, что казалось они вот-вот врежутся друг в друга. Я встал как вкопанный, просто безмолвно застыл на месте. Тогда я почувствовал, что значит онеметь. И наверно так бы мы и разошлись в разные стороны, но Патриция быстрым движением подобрав подол своего платья, прыгнула мне в лодку. Представляешь?

- Меня зовут Патриция, - сказала она, так просто и легко. А в глазах огонь, пламя и солнце. Я в тот же миг отмер и заговорил с ней.

Руки Марио стали подрагивать, и он начал перекладывать свои инструменты на столе с места на место.

- Две недели безумной страсти, мне казалось я не отпускал её руку. Тогда-то я и понял, что пропал. Окончательно, без конца и без края. Но всему приходит конец, и эти прекрасные дни закончились. Мне следовало возвращаться домой, она же осталась в Венеции. Как тяжело я уезжал, как будто груз весом с целый поезд тащился следом за мной. Спустя месяц она позвонила, сказала, что приезжает в Рим, и возможно пробудет здесь несколько недель.

В день её звонка я выставил объявление на дороге, и стриг всех бесплатно. Я хотел поделиться радостью со всеми. Я так хотел, чтобы люди стали такими же счастливыми как я. А я считал себя самым счастливым на свете, Алессио.

Снова взяв в руки ножницы, Марио отвёл от меня свои блестящие от боли глаза и продолжил свою работу.

- Она выполнила обещание, пришла. Только увидела совсем не то, что видимо ожидала, - Марио сглотнул, как будто у него пересохло в горле.

- Я до сих пор помню тот день, он никак не выходит у меня из головы.

Увидев её в дверях парикмахерской, я бросил всё что было в руках. Как будто ворота рая открылись передо мной… Прекрасная Патриция… Она оглядела эту комнату, каждый угол, затем посмотрела на меня. Снизу-вверх. На мои потёртые ботинки, брюки, белую майку со старыми подтяжками. Радость сменилась любопытством, любопытство удивлением, а удивление презрением. Последний взгляд был холоден и чужд мне. Как будто она одела маску с того венецианского карнавала. Красивое высокомерное лицо, покрытое чёрным золотом… Я замер на полпути к ней. А потом она сказала всего несколько слов, которые ударили меня так, что я еле устоял на двух ногах.

- Прости, кажется я ошиблась.

И ушла. Просто развернулась и ушла, Алессио…

Я не успел и слова сказать. Да и зачем. Ей не нужны были мои слова. Теперь нет. Кто я, и кто она? Разве прекрасной синьоре нужен нищий парикмахер из бедного квартала Рима?

Лицо Марио искривилось от душевной муки. Таким я его ещё не видел. Взяв ножницы, он встал за мою спину и продолжил стричь. Я неотрывно смотрел в его отражение в зеркале.

Окончив стрижку, Марио поднял на меня потухшие глаза.

- У любви чёрное лицо Алессио. Запомни это.

Спустя полгода, перед самым отъездом я пришёл к нему проститься. В руках у меня был подарок для дорогого друга, завёрнутый в пергамент.

Протянув картину другу, я сказал, что буду скучать. Развернув мой подарок, Марио словно застыл. Картина была выполнена в черно-белых тонах, и только фигура мужчины была наполнена красками. Комната парикмахерской, такая же как и всегда, у окна сидит мужчина и положив голову на руки, смотрит на улицу. В позе его усталость и грусть. На столе перед ним разложены инструменты, за спиной два пустующих кресла. Несмотря на своё одиночество и боль, мужчина по-прежнему смотрит в окно и ждёт, когда чьи-то ноги коснутся его порога. Он встанет, его улыбка озарит всё вокруг и снова наполнит красками. Я не знал поймёт ли Марио, каким я его видел и каким изобразил на куске холста.

А потом я услышал глухой мягкий стук. Слёзы. Крупными тяжёлыми каплями они падали на картину из широко-распахнутых глаз друга. Я подошёл к Марио и взяв его за плечо, обнял. Моя душа была спокойна, я знал, что на его свет, рано или поздно придёт та, кто не оставит его никогда в жизни. Он заслуживал гораздо большего, чем думал. Даже его мечты были скромны, как и сам Марио. Все мы боимся быть по-настоящему счастливыми.

Мои воспоминания прервались еле слышным стуком в дверь. Поднявшись с постели, я подошёл к двери и приоткрыл её. За порогом стояла Альда, взглянув на моё удивлённое лицо, она смущенно прикусила губу и с просила:

- Можно войти, я тебе не помешаю?

Я покачал головой и отойдя в сторону, пропустил девушку внутрь.

- Ооо… - раздался изумлённый возглас девушки. Она быстрым взглядом окинула комнату и приподняла брови.

Наверно ей показалось, что здесь живёт сумасшедший. Идеальный беспорядок - так я мысленно называл то, что происходило в моей комнате. Десятки репродукций картин висели на стенах, в углу стоял мольберт, подаренный профессором, рядом с ним стояло большое напольное зеркало в художественной раме. Напротив него большой стол, на котором огромный ворох бумаг, коробки с красками и карандашами. У ножки стола лежала гитара в чёрном чехле. Огромное окно во всю стену с белой невесомой как паутина шторой.

- У тебя очень…уютно, - подумав промолвила девушка

Улыбнувшись я благодарно кивнул и встал у стола, засунув руки в карманы.

- Что это за картина? - спросила Альда остановившись у репродукции Моне.

Я взял со стола карандаш и написал на первом попавшемся листе:

- «Это Клод Моне «Кувшинки» 1908 года.»

Пробежав глазами по листку, она снова взглянула на картину.

- Нежно и восхитительно. Я помню некоторые работы этого художника. Отец рассказывал мне о нём. Кажется, он обожал писать пейзажи и особенно любил воду.

Я снова приподнял левую бровь и кивнул. Альда снова повернулась к картине и продолжила.

- Художник всегда выбирал жильё рядом с водой и однажды даже построил плавучую мастерскую, где работал целыми днями. Вода наполняла его энергией и предавала сил. Однажды Моне был доведен до полного отчаяния и пытался покончить с собой, утопиться, но у него ничего не вышло. Вода не отняла у него жизнь, она успокоила и вылечила его душевные раны, - девушка посмотрела на меня и добавила:

- Я верю в силу воды, поэтому и запомнила эту историю, - Альда слегка пожала плечами и засмущалась.

Затем она подошла ко мне ближе и заглянула в глаза.

- Завтра мы уезжаем, впереди у меня экзамены и диплом. Как бы я не хотела покидать вас. Но остаться к сожалению, не могу.

Кивнув, я нахмурил брови и отвернулся к окну. Мне было тяжело смотреть ей в глаза также открыто, как это делала она.

Вдруг я почувствовал неуловимое касание своих волос. Сердце застучало отбойным молоком, разогревая кровь до кипятка за секунды.

Я медленно перевел глаза на девушку в немом вопросе.

- У тебя такие непослушные волосы, - она улыбнулась, резко убрав руку, как будто боялась обжечься. Неужели она почувствовала жар моего тела? Мои глаза потемнели и я тяжело выдохнул.

- Я хотела поблагодарить тебя за прогулку к озеру, буду с нетерпением ждать, когда ты закончишь картину и я смогу увидеть её.

Вытянув двумя пальцами свой телефон из кармана, я набрал текст и повернул экран к лицу девушки.

- «Микеле сказал, что женщинам больше нравится вино, чем картины.»

Я усмехнулся и наклонив голову набок, посмотрел ей в глаза.

Девушка засмеялась и тут же закрыла рот ладонью.

- Может и так. Но только не мне, - немного помолчав, она добавила:

- Алессио, я бы кое-что хотела подарить тебе. На память.

Альда достала из кармана широкой юбки маленький свёрток.

- Я занимаюсь шитьем, если ты помнишь, я учусь на модельера, и я кое-что вышила для тебя. Отец так много о тебе рассказывал, что мне показалось я знаю тебя лично уже очень давно, и я подумала, что тебе будет приятно.

Протянув мне небольшой свёрток, она сжала пальцы в тихом еле сдерживаемом волнении. Это было настолько приятно и неожиданно, что я растерялся.

Развернув бумагу, я увидел носовой платок из плотного голубого льна. На нём цветными нитями в миниатюре была вышита «Звездная ночь над Роной», Винсента Ван Гога. Звёзды в небе и блики на воде от уличных фонарей вышиты золотыми нитями, а ночное небо и река бархатной синей пряжей.

Это было восхитительно. Я поднял изумлённые глаза на девушку, мои губы вздрогнули от переполнивших меня чувств и Альда взглянула на них, как будто ждала, что я сейчас что-то скажу.

«Я не могу говорить Альда, не могу, разве ты это не поняла?»

Не думая, что делаю, я взял руку девушки и нежно её поцеловал. На порозовевшем лице отразилась неловкость и ещё что-то, еле уловимое.

Осторожно вытянув руку из моих пальцев, она отступила назад и сказала слегка охрипшим голосом:

- Я наверно пойду, мне пора, нужно собирать вещи и готовиться к отъезду.

Быстро развернувшись, девушка тихо вышла из комнаты, оставляя меня, безнадёжно поверженного собственными, незнакомыми мне чувствами. Зажав платок в руке, я упал на кровать и закрыл глаза.

Глава 7 Решение

На следующее утро после завтрака, к дому подъехала машина и отец помог сложить в багажник вещи наших гостей, а также ящик вина, и большую корзину с местными продуктами.

Наконец пришло время прощаться. Обнявшись с синьором Армандо, я отошёл в сторону пропуская маму, которая требовала от гостей приезжать к нам как можно чаще и не забывать звонить.

Альда стояла в стороне и разговаривала с Микеле, на её лице сияла тёплая улыбка. Я не знал, как к ней подойти. Уместно ли будет её обнять? Мне очень хотелось коснуться девушки, но я стоял как вкопанный и боялся пошевелиться, несмотря на то, что до нашего расставания остались считанные секунды. Руки сжал в кулаки и спрятал в карманы брюк, сам себя удерживая от желания подойти к ней.

- Алессио, - девушка шагнула ко мне и быстро обняла за плечи, отстранившись в ту же секунду, как будто свежий ветер закружил моё тело и тут же отпустил.

- Я была очень рада с тобой познакомиться, - я улыбнулся и поймав её руку сжал на мгновенье пристально посмотрев в её глаза. Она не дрогнула ни на секунду и не отвела свой взгляд.

- «Я надеюсь мы увидимся», - показал ей жестом и прижал руку к сердцу.

Мне кажется она меня поняла.

Помахав руками, профессор с дочерью сели в машину и уехали, оставляя на дороге облако пыли. День стоял знойный, не смотря на раннее утро, и удаляющаяся машина ещё долго сверкала блестящей точкой на горизонте.

- Ну что, Микеле, поехали работать, дел накопилось за эти дни. Привезли новую систему для поливки, нужно установить, - отец обнял брата за плечи и повёл к дому.

- Сынок, ты какой-то сегодня сам не свой,- синьора Энрика взлохматила мою челку и вгляделась в моё лицо.

- «Всё в порядке мама, плохо спал».

- Пойдём я сварю тебе кофе. Синьор Армандо привёз пакет чудных кофейных зёрен. Я как раз их намолола. Выпьешь чашечку и настроение сразу поднимется. Ты пойдёшь сегодня рисовать?

- «Не знаю мам, но мне нужно закончить картину. Скорее всего этим я и займусь».

- Дорогой мой, ты рисуешь уже очень хорошо. Почему бы тебе не выставлять свои работы и не продавать их? Всё что ни нарисуешь или даришь кому-то, или складываешь в шкафу. Ты думаешь я не заметила, что вся твоя комната завешана картинами других художников. А свои ты прячешь, как будто стыдишься. Мир должен увидеть то, что ты делаешь, ты этого достоин.

Солнце поднялось выше, на улице накалился воздух и от земли шла мягкая дымка жара. Сидя на кухне я пил кофе и думал о словах матери, глядя в окно.

Да, я прятал свои картины. Если работа была закончена мной, я её сразу убирал. Я не стыдился своих картин, как думала синьора Энрика. Они словно оживали, как только я делал последний мазок или штрих. Я боялся смотреть на них. Потому что они смотрели на меня в ответ, своим живым и пронизывающим взглядом. Если бы я раскрыл свою грудную клетку и встал напротив зеркала, был бы тот же эффект. В этих картинах было слишком много меня. И отдавая себя им, я жил. Потому что в груди было слишком тесно и тяжело, и моя собственная боль, и нерастраченная любовь вытекала из моих пальцев прямо на холст, облегчая мою ношу.

Я понимал, что мама права. Ни разу, ни словом, ни взглядом, мои родители не упрекнули меня в том, что я не хочу заниматься семейным делом и заботиться о виноградниках. Найти же другую работу здесь было практически невозможно, учитывая, что полноценно общаться с людьми я не мог. Уткнувшись в пустую чашку, я подумал, что должен двигаться дальше. Невозможно прятаться всю свою жизнь. Я должен зарабатывать деньги. Ведь когда-нибудь у меня будет своя семья, хотя я очень сильно в этом сомневался. Но я должен был попытаться сделать хоть что-то для своих родителей. Если для этого придётся взглянуть своим страхам в лицо, что ж так тому и быть.

Следующие два дня я практически не выходил из комнаты. Даже не спускался на террасу за стол. Синьора Энрика приносила мне в комнату еду и оставляла на столе. А я неотрывно рисовал портрет Альды. Её платок я постоянно носил в кармане, решив, что он стал моим талисманом. Ежечасно я доставал его и любовался, трогал, вдыхал его запах, а затем снова прятал в карман. В душе царила бесконечная буря, как воздух накаляется перед грозой, так и моё сознание находилось в постоянном напряжении как будто я выпил ведро самого крепкого кофе. Я перестал спать. Ночами я ходил по комнате, выискивая на полу полоски лунного света, я ходил по ним из угла в угол. Я стал другим. Я потерял свой покой.

Под утро я раскрыл дверцы шкафа и начал доставать все свои картины и рисунки. Аккуратно выкладывая их на полу друг за другом, я понял, как много всего я накопил за последние десять лет. Вскоре вся дощатая поверхность пола была покрыта картинами, я сел на кровать и сжав в руках платок разглядывал каждую работу.

В груди становилось жарко и тесно, но я смотрел, вглядывался и вспоминал что чувствовал, рисуя ту или иную картину.

- Алессио, милый, доброе утро, может ты спустишься завтракать? Отец ждёт тебя за столом. Господи, что ты делаешь? - изумленное лицо матери побледнело, когда она зашла в мою комнату и увидела весь тот хаос, что там происходил. Она посмотрела на меня и нахмурилась.

- Сын, что с тобой происходит, скажи мне? Я не узнаю тебя, мне не спокойно. Ты стал совсем другим после приезда профессора, - поднимая картины и откладывая их в сторону, она проложила себе дорогу к моей постели и села рядом. Провела прохладной ладонью по моему лицу и охватив мою голову положила себе на плечо.

- Это из-за этой девушки милый? Я видела, как ты на неё смотрел. Это было трудно не заметить. Я понимаю, ты совсем молод, и ты постоянно один. И мне так больно, что ты не можешь впустить в свою жизнь кого-то ещё. Мой милый мальчик…

Объятия матери успокаивали меня. Как будто мазь наложили на рану и накрыли мягкой повязкой. Я взял руку матери и поцеловал.

- Всё будет хорошо, мама. Пойдём завтракать.

За столом было непривычно тихо. Отец пил кофе и изредка бросал на меня задумчивые взгляды.

Вытерев рот салфеткой, я привлек внимание родителей к себе.

- «Я хочу поговорить. Я много думал и решил ехать в Рим и продавать свои картины. Я не хочу сидеть у вас на шее, не хочу чувствовать себя обузой. Я решил, так будет лучше и для меня, и для вас».

Родители удивленно на меня посмотрели, а Микеле присвистнул.

Отец почесал затылок, откашлялся и словно тщательно подбирая каждое слово, сказал:

- Ты же понимаешь, что тебе будет тяжело одному в этом городе? Для продажи картин нужны связи. Нужен торговый агент в конце концов. Нужны выставки. Как ты себе это представляешь?

- Милый, почему бы тебе не поговорить об этом с синьором Армандо? Он столько лет учил тебя, у него самого проходят выставки его работ. Он знает этот мир не понаслышке, мне кажется он с удовольствием тебе поможет, - мама накрыла мою ладонь своей рукой и посмотрела мне в глаза.

Я откинулся на спинку стула и вздохнул, в меня начало проникать раздражение. Носятся со мной как ребёнком. Со взрослым мужиком. Конечно, столько лет прожил как инвалид, всего вокруг избегал и боялся.

- «Я хочу сам. Без посторонней помощи. Я взрослый человек. Не переживайте, всё будет хорошо. Я хотя бы просто попытаюсь».

За столом повисло тягостное молчание. Где-то на крышу опустилась птица и цоканье её лапок по черепице будто разбудило застывшие лица родителей.

- Хорошо, - отец поставил чашку на стол, - когда ты поедешь? Ты уже решил где будешь жить?

- «Попробую снять квартиру у синьоры Милены, ту в которой я жил во время учёбы. Как только договорюсь, буду собирать вещи. Не хочу больше с этим тянуть.»

Я поблагодарил синьору Энрику за завтрак и встал из-за стола. Мне нужно закончить портрет Альды перед отъездом в город. Направляясь в свою комнату, я чувствовал тягостную тишину за спиной и взгляды своей семьи, обращенные мне в спину. Им моё решение далось гораздо тяжелее чем мне. Хотя втайне они давно ждали этих перемен.

Небо сегодня было задумчивым, цвета парного молока, с кочующими ленивыми облаками. Тёплый ветер пах дождём и свежей травой. Я пришёл на своё любимое место, и устроился ровно там же откуда смотрел на Альду, сидящую у озера.

Рисовалось легко, никаких мучений и метаний, как бывало со мной ранее при написании картин. Как будто я читал выученный мной стих в сотый раз. Лицо девушки оживало под моей кистью, и я улыбался, глядя на её красивый тонкий профиль. Ворот рубахи колыхало ветром и первые капли дождя начали срываться с неба. Мгновенно спрятав портрет и инструменты в рюкзак, я подошёл к кромке озера и вдохнул сырой тёплый воздух.

Наклонившись, я коснулся рукой водной глади, так как это делала Альда, едва-едва. Мне на миг почудилось будто я коснулся её руки, мучительно и маняще до дрожи в сердце.

В дом я зашёл насквозь промокший и счастливый. Последние дни перепады моего настроения удивляли даже меня. Обычно спокойный и уравновешенный, находящийся в одном диапазоне эмоций, теперь, я загорался как спичка от любого слова и мысли. Ощущение счастья сменялось вмиг тяжёлой тоской и грустью, и так круг за кругом без конца. Я чувствовал себя больным и не знал, как мне вылечиться.

Позвонив синьоре Милене, я удостоверился, что квартира свободна, и женщина готова мне её сдать. Поспешив поделиться радостной новостью с семьей, я спустился на кухню в охапку с Винсом. Маленький хитрый лис уже не походил на того лисёнка, которого я нашёл раненым в кустах. Он привык к нам, синьора Энрика откормила его, и он целыми днями ходил за ней хвостиком. Пухлая довольная рыжая морда выглядывала из-за каждого угла в доме. Мы как-то пытались выпустить его на волю, как только нога зажила, и он полностью выздоровел. Но лисёнок пошёл за нами, не желая возвращаться в прежнюю жизнь. Это и понятно, кто его там так накормит?

Мама сидела за столом и надвинув на нос очки на цепочке, читала газету. Рядом с ней дымилась чашка кофе. Увидев меня, она отложила газету в сторону и встала.

- Этот наглый лис уже не в состоянии ходить сам, что ты его носишь? Кого-то надо меньше кормить, и меньше баловать, тебе налить кофе дорогой?

Я кивнул и сел за стол напротив неё.

- «Я позвонил и договорился с синьорой Миленой. Через два дня она меня ждёт».

Мама молча кивнула и встала налить мне кофе. Подставив чашку поближе ко мне, она села рядом.

- Ты хорошо подумал Алессио? Я конечно рада тому что ты решил двигаться дальше и что-то менять в своей жизни. Но я очень за тебя переживаю. Слишком резко и неожиданно ты решил перевернуть всё с ног на голову.

- «Да, я хорошо подумал. Я люблю тебя мама».

- А как я люблю тебя сынок. Ты всегда можешь на нас положиться, знай это. Что бы не случилось.

Она протянула мне листок, на котором аккуратным почерком был написан адрес.

- Это адрес синьора Армандо. Обязательно сходи к нему и поговори. Не хочешь помощи, просто поговори. Мудрый совет никогда не будет лишним. Ты ведь всегда его слушал. Милый, чтобы не произошло с тобой в Риме, я понимаю, что прежним ты не вернёшься. Но это жизнь, рано или поздно это должно было случиться.

Я взглянул на ласковое родное лицо матери, она была права, впрочем, как и всегда.

Следующие два дня я готовился к отъезду, собирал вещи, и дописывал портрет Альды. В моих планах было заехать к ним и подарить ей картину. Я хотел хоть как-то отблагодарить её за платок, который теперь всегда был со мной.

Время пролетело очень быстро и вот я стоял у машины, укладывая в неё свои вещи. Всё смешалось за этот короткий миг. Крепкие объятия, слёзы в глазах синьоры Энрики и сильные руки отца, укладывающие корзину с едой в машину. На мой вопросительный взгляд, мама, встав в позу сказала, что если не возьму, вместо корзины со мной поедет она. А отец с братом останутся умирать с голода. Я не мог сопротивляться её аргументам. В конце концов кто я против синьоры Энрики? Наконец захлопнув дверь машины, я положил кепку на колени и посмотрел в окно на любимую моему сердцу землю. Впереди меня ждал Вечный город и совсем другая жизнь.

Глава 8 И снова Рим

Что бы вы ни делали, Рим всегда будет Римом. Город собравший в себя слишком много истории и красоты, был переполнен этим до краёв. Одной человеческой жизни мало для такого города. Жизнь слишком коротка, А Рим слишком глубок и необъятен. Внимания стоил каждый камень на мостовой, я не говорю уже о пиках десятков великолепных сооружений, творений скульпторов и художников. Город на семи холмах встретил меня ожидаемым шумом и суетой.

Сев в такси на вокзале Термини, я направился прямиком в район Трастевере, где жил во время учёбы. Я уже и забыл насколько запутан лабиринт узких улочек этого квартала. Многочисленные рестораны и кафе, гуляющие парочки и затёртые до блеска ногами туристов, каменные дорожки, уводящие в неизвестность. Всё это оживало на моих глазах, напоминая прошлые годы в Риме.

В голове мелькнула мысль, о том, что непременно нужно зайти к моему другу Марио. Давно я его не видел и очень скучал. Настоящих друзей не ищут, они приходят сами, и остаются в сердце навсегда.

На город ложился вечер тёплым ароматным покрывалом, полным запахов еды и разговоров из каждого угла улицы.

Выгрузив вещи из машины, я огляделся по сторонам и позвонил в дверь дома синьоры Милены. Недолго мне пришлось ждать, двери распахнулись и появилась маленькая полная женщина с высоким пучком иссиня-чёрных волос на голове. В ушах как всегда блестели огромные золотые серьги, а полные руки обтягивали обручи массивных браслетов.

Лицо женщины осветилось радостью и гостеприимством. Я был идеальным для неё квартирантом. Синьора Милена родом была из старинной итальянской семьи Ботичелли, с достойным наследством и неуёмной любовью к золоту. Эта громкая женщина похоронила своего мужа уже больше десяти лет назад, детей не имела и скрашивала свою жизнь как могла. Старинный особняк в районе Трастевере достался ей в наследство от дядюшки. И не один десяток лет она жила в нём и сдавала квартиры добропорядочным итальянцам. В этом у неё был пунктик, никаких иностранных туристов.