Конфликт интересов

Пока она шипит и пыхтит, подхожу к окну, обхватив себя руками.

Новый день только набирает обороты. Небо идеальное, чистое, солнце уже яркое. Чувствуется — будет очень тепло. Ощущение такое, будто лето вот-вот вступит в свои права. Жарко. Я жалею, что не надела юбку и легкую блузку.

Кофемашина издает мелодичный сигнал — кофе готов. Я беру чашку, подношу к губам, и тут же взгляд словно по команде цепляется за стол. Там хаотично разложены конспекты, листы из блокнота с пометками. Рядом стоит флипчарт с набросками схем, которые я рисовала вчера. Раскрытый Кодекс с торчащими закладками смотрится так, будто я книжный блогер, а не юрист.

До экзамена на получение статуса адвоката остается чуть больше двух недель.

Последнее время я существую в жёстком режиме: работа, учёба, сон, работа. Иногда кажется, что я превратилась в биоробота. И та ночь с Димой… она не вписывается. Вообще. Ни в один график. Он — как оазис среди пустыни будней. И моё тело до сих пор помнит. Пульсирует воспоминанием.

Такое чувство, что это был мираж. Что это было не со мной.

В дверь деликатно стучат. Я вздрагиваю и поднимаю голову.

В кабинет входит Аркадий Петрович, мой начальник. Ему шестьдесят, густая седая шевелюра и по-молодому цепкий взгляд. Глаза добрые, но всё подмечающие — мгновенно останавливаются на моём лице.

— Трудимся? — В его голосе сквозит почти отеческая насмешка.

Я поспешно отодвигаю папки.

— Доброе утро, Аркадий Петрович. Как обычно. Готовлюсь, — киваю на стол.

— К экзамену? — Он проходит в кабинет, аккуратно прикрывает за собой дверь. Смотрит на меня, потом на стол. — Это похвально, но ты, смотрю, на работе себя не жалеешь, — указывает на раскрытую папку. — Дело Петровых?

Я усмехаюсь, в голосе появляются живые нотки:

— Петровы, Ивановы, Сизова с наследством… Бесконечный круговорот разводов и семейных драм. У Петровой, кстати, муж скрыл совместный кредит. Теперь доказываем, что он оформлял его без её ведома.

Аркадий Петрович одобрительно кивает, садится напротив в кресло для посетителей и с легким стуком кладёт на стол новую папку.

— Умница, Наташа. А вот это дело Вешнякова. Тоже развод, но с особенностями. Там бизнес, доли в ООО и, как я понял, истерия на грани театральной постановки. Клиентка — дама с характером, будет требовать справедливости любой ценой. Думаю, тебе это дело отлично зайдет на фоне подготовки к процессам. Ты сейчас как никто в теме. Адвокату потом эти навыки пригодятся. Практика — лучший учитель.

Беру папку, мельком взглянув на первый лист.

— Спасибо, Аркадий Петрович. Сделаю.

Он задерживает на мне взгляд чуть дольше обычного.

— Всё хорошо? Ты не выспалась? Может, стоит сбавить темп? Экзамен — это важно, но здоровье важнее.

Я улыбаюсь, мои щеки наливаются теплом, но не от стыда, а от такой неприкрытой, почти отеческой заботы. Чувствую себя той девчонкой, которая пришла впервые после универа и сразу попала под крыло Залесского.

— Всё нормально, Аркадий Петрович, — мягко отвечаю. — Я справлюсь.

Ну не буду же я говорить, что проснулась в три часа ночи и полтора часа лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, чувствуя на коже чужое тепло, которое уже должно было выветриться. Но почему-то оно меня так и преследует. Это наваждение какое-то. И оно сбивает.

Злюсь на себя за эту слабость, но ничего не могу поделать.

Аркадий Петрович понимающе кивает. Он из тех мужчин, которые уважают границы и чувствуют, когда человека лучше не трогать. Лишь говорит перед уходом, останавливаясь в дверях:

— Если что, я в кабинете. И, Наташа… не перегори. Хорошие юристы — штучный товар. Хорошие адвокаты — тем более.

Дверь закрывается. Щелчок замка отсекает меня от остального мира.

Выдыхаю с облегчением. Откидываюсь в кресле и на секунду, всего на одну короткую секунду, прикрываю глаза.

Но стоит мне это сделать, как сразу мерещится голос. Тихий, чуть хрипловатый. Таким он шептал мне перед тем, как…

Стоп.

Сердце делает лишний удар. Я распахиваю глаза, хватаю ручку так, словно она может меня удержать. Вцепляюсь в ежедневник, веду линию, потом ещё одну. Не важно что, лишь бы заполнить тишину движением.

Работа — лучшее лекарство.

Я ныряю в бумаги, а щеки всё ещё горят непрошенным румянцем.

***

Когда я выхожу на парковку после обеда, мысленно уже прикидываю маршрут: куда удобнее заехать, где припарковаться. Пиджак сползает с локтя, сумка на плече норовит упасть, ремень впивается в ключицу. Чертыхаюсь, пытаясь достать ключи из кармана пиджака.

Я почти бегу. Лавирую между деловыми костюмами и вечно снующими курьерами — они тормозят посреди дороги, уткнувшись в телефоны. В голове пулемётной очередью уже прокручивается список дел: суд, потом клиентка, потом снова суд. И надо успеть до того, как секретарь закроет приёмную.

Моя красненькая стоит на обычном месте — в дальнем углу парковки.

Подхожу и вижу: вплотную к моему бамперу, буквально нос к носу, приткнулся чёрный паркетник. Блестит так, что глаза режет — начищен до зеркала, сволочь. В отражении я вижу своё озадаченное лицо.

Леонид Струкалин.

Я узнаю эту машину из тысячи. Так же, как и её владельца — за километр. По тяжёлой давящей походке, по вечному запаху дорогого табака, который въедается в одежду, и фальшивой заботе, от которой сводит скулы.

Внутри всё сжимается в тугой узел. Раздражение поднимается из глубин тела, адреналин гонит сердце биться чаще.

Струкалин не просто припарковался. Он меня подпёр. Специально. Чтобы я не могла выехать, и тогда мне придётся набрать его номер.

— Козёл, — шиплю я в пустоту.

И со всей дури пинаю колесо.

Сигнализация коротко, пронзительно, истерично взвывает. Я морщусь.

Открываю дверь своей машины, отправляю вещи на соседнее сиденье. Снова обхожу автомобиль Струкалина. Сжимаю кулаки. Собираюсь пнуть ещё раз…

Но тут же слышу за спиной размеренные, чуть скрипучие шаги. Он идёт. Не торопится. Знает: я никуда не денусь.

— Какая нетерпеливая. — Голос сочится ехидством. — Наталья Евгеньевна, вы ли это? С виду приличная женщина. Поберегли бы свои туфельки. Итальянские, кажется? Жалко портить о казённое имущество.

Я медленно поворачиваюсь.

Леонид Валентинович стоит, расставив ноги. Дорогой пиджак перекинут через плечо, рукава белой рубашки закатаны до локтей. Открываются волосатые предплечья. На лице — маска доброжелательного ехидства, но глаза колючие, злые. Как у хорька.

Наш старший юрист. Сорок пять, жена, двое детей и пара огромных комплексов на тему женщин, которые сказали ему «нет».

Глаза у него горят. Потому что он ждал звонка. Потому что рассчитывал: я позвоню, унижусь, попрошу.

— Вам бы, Леонид Валентинович, — мой голос звучит тонко, как шёлковое лезвие, — не мешало бы пересдать экзамен по вождению. Или вы права вместе с сигнализацией на рынке купили? Я слышала, там сейчас хорошие скидки на всё поддельное.

У него дёргается щека, под глазом дрожит нерв. Я научилась считывать эти знаки как первые звоночки взрыва. Кулаки сжались, костяшки побелели. Но Струкалин сдерживается. Пока.

— Вы, — цедит, — не слишком ли рано уходите? Рабочий день в разгаре. Или у вас сверхсрочные… э-э… дела? — Он кривит губы, будто пробует лимон. — Или, может, личные? Очень личные?

Я расправляю плечи, сводя лопатки вместе. Опираюсь рукой на капот своей машины, смотрю в глаза, не моргая.

— Я должна перед вами отчитываться? Насколько я помню, у меня один начальник — Аркадий Петрович. Он в курсе моих передвижений.

Струкалин криво и неприятно усмехается, вертит в руке брелок. Металлический звон режет слух.

— В курсе, не в курсе… — тянет он, смакуя каждую букву. — Но завтра утром будьте так любезны предоставить мне полный доклад по делу Петровых. Весь материал. В суд. Готовый. — Он чеканит последние слова, будто ставит печать на приговоре. — Проверю лично. Каждую страницу. Каждую запятую.

Гад мстительный. Мелкий, злобный, мстительный гад.

Он специально меня задержал. Теперь я не успею — суд отодвинется, клиентка будет ждать, а потом я сяду за бумаги Петровых и просижу до ночи.

Но вслух я говорю совершенно спокойно, даже с лёгкой скукой:

— Всё будет, Леонид Валентинович. Можете не волноваться о моём расписании. Оно, знаете ли, и без вас плотное. — Я чуть наклоняю голову, улыбаюсь одними уголками губ. — А теперь, если вы закончили, дайте мне уже дорогу. У вас, кажется, совещание через двадцать минут? Не опаздывайте. Аркадий Петрович не любит ждать.

Струкалин прожигает меня взглядом. В глазах — смесь ненависти, обиды и больной гордости. Хочет сказать ещё что-то. Хочет ударить словом. Но я демонстративно смотрю на часы.

Он разворачивается. Небрежно бросает пиджак на водительское сиденье. Демонстративно медленно садится. Хлопает дверью. Заводит двигатель, и чёрный паркетник мягко откатывается на три метра и встаёт ровно, как по линейке, на соседнем месте. Красиво. Идеально. Издевательски правильно.

Я выезжаю с парковки, глядя в зеркало заднего вида. Струкалин возвращается в офис, провожая мою машину взглядом.

Поднимаю руку, поправляя волосы. И мысленно показываю ему средний палец. Достал…

Поворачиваю руль и нажимаю педаль газа, вклиниваясь в поток.

______

7. Дмитрий

Парковка в центре — это всегда лотерея, в которой я сейчас проигрываю. Десять минут я наматываю круги по переулкам, сжимая руль так, что костяшки белеют. Где-то на задворках сознания мелькает мысль, что можно было бы и на такси, но я отмахиваюсь. Привычка. Я вообще человек привычки. В итоге бросаю машину в двух кварталах от «Дыма». Ненавижу опаздывать. Ненавижу, когда всё идет не по плану.

Пока иду, пальцы сами тянутся к телефону. Автоматически, как рефлекс. Вытаскиваю, скольжу взглядом по экрану. Проверяю почту, пролистываю отчёты. Деловая привычка.

«Дым» встречает меня запахом жареного мяса и табака и гомоном голосов. Нахожу Егора сразу. Он сидит за нашим обычным столиком у окна, склонившись над телефоном, лениво водит пальцем по экрану, прокручивая ленту. Спокойный, собранный. Будто и не женился неделю назад.

— Здорово, — хлопаю его по плечу, сжимаю чуть сильнее, чем надо.

Он поднимает голову.

— Привет.

Сажусь напротив.

Мы здесь часто обедаем. Место проверенное: готовят отлично, ненавязчивый сервис.

Я прошу у официанта воды сразу, и мы заказываем еду. Дежурные фразы проскальзывают между нами, как монетки в автомате. «Как работа?», «Что по проекту?», «Нормально», «Закрыл сделку». Я киваю, слушаю, но внимание утекает, как ртуть. Егор говорит быстро, с огнём в глазах, жестикулирует, рассказывая о новой схеме. Он живёт этим. Горит.

А я ставлю локти на стол и спрашиваю:

— Ну что, как жизнь семейная?

Егор замолкает, его рука с вилкой повисает в воздухе. Улыбка, которую он выдавливает, натянутая, формальная. Чужая.

— Да как… — пожимает плечами, и я вижу, как они напрягаются. — Никак.

Я приподнимаю бровь:

— В смысле?

Он откидывается на спинку стула, и в этом движении чувствуется усталость. Шумно выдыхает.

— Спим в разных комнатах. Всё по договору.

Откладываю нож с вилкой. Кладу их аккуратно, параллельно, как хирург перед операцией.

— Слушай… — говорю медленно, взвешивая каждое слово, — когда ты сказал, что прописал это в контракте… пункт про супружеский долг… Я тогда офигел, но промолчал. Думал, ты шутишь.

Егор нервно хмыкает.

— Ну да. А как? У нас договор. По сути, мы чужие друг другу.

— Это странно, — говорю, не повышая голоса. — Я понимаю контракты. Я сам на них сижу. Но прописывать, когда трахаться, а когда нет… Ты сам себя закопал. И даже венок не заказал.

Егор перебивает меня, смотря в упор:

— Ты что, сомневаешься во мне?

Я усмехаюсь:

— В тебе? — качаю головой. — Нет, брат. Просто ты гений самоусложнения.

Егор фыркает, отводит взгляд за окно, смотрит на проезжающие машины.

— Зато свадьба норм получилась, — говорит с горечью, приправленной сарказмом.

Я хмыкаю.

— Свадьба — да, — соглашаюсь. — Отрыв был знатный.

И вот здесь я спотыкаюсь. Потому что память услужливо подсовывает картинку. Наташа. Её улыбка. Как она смотрела. Как поправляла волосы. Идеальное оружие массового поражения.

— И продолжение, кстати, тоже, — вырывается раньше, чем мозг ставит блок. — Хорошо, ты не додумался включить пункт «никакого секса между свидетелями».

Егор дёргается и поворачивает голову:

— Чего?

Я замираю. Понимаю, что сказал это вслух. Черт…

— Да так, — бормочу я, хватаю стакан с водой, делаю глоток. Вода — холодная. Она обжигает горло. Может, поможет остыть.

— Погоди… — Он щурится, как следователь на допросе. — Повтори, Шолохов.

— Да ладно, забей, — говорю я, но голос хрипит.

— Шолохов…

Егор использует мою фамилию, только когда хочет вытрясти правду. Я знаю эту его привычку двадцать лет. И сдаюсь.

— Мы с Натальей… — пожимаю плечами, стараясь выглядеть беззаботно, но голос садится, — с подружкой Лиды. В общем… продолжили банкет. У меня.

Егор смотрит на меня секунду. Потом откидывается и вдруг ржёт — басовито, открыто, так, что соседний столик оборачивается.

— Ну ты зверь, Шолохов!

Внутри всё сжимается от того, что этот момент снова оживает. Плавные движения бёдер, обнаженные ягодицы, собравшееся платье на тонкой талии, покачивающаяся походка, когда после стремительного секса она пошла в ванную. Сомневаюсь, что это сотрётся даже инсультом.

И от этого воспоминания кровь толчками устремляется к паху, наполняя тело желанием.

Я моргаю, возвращаясь в реальность, и понимаю, что Егор что-то говорит.

— …и как она? — доносится сквозь шум в ушах.

Кривлю усмешку:

— Тебе в подробностях?

Он усмехается. Его явно веселит разговор.

— Обойдусь, — говорит он, и в голосе проскальзывают нотки смеха.

Я на секунду зависаю. Как её описать? Красивая? Да. Конечно. Но не в этом дело. Не только.

— Она… — Я медлю. — Живая.

— В смысле? — Егор поднимает бровь.

Я усмехаюсь.

— В прямом. Настоящая. С ней не надо играть. Не надо ничего изображать. Она… — замолкаю, подбирая слова, — она просто есть. И это заводит.

Я вспоминаю, как Наташа смеялась — заразительно, громко, не стесняясь. Как потом лежала тихо, уткнувшись лбом мне в плечо. Её волосы пахли чем-то сладким. Без понтов. Без надрыва. Просто была самой собой. Не пыталась мне понравиться. И это ломает шаблоны. И мне это чертовски нравится.

Егор качает головой. Смотрит на меня с какой-то странной смесью уважения и зависти.

— Хоть у кого-то на этой свадьбе был секс.

Я издаю сдавленный смешок.

— Ну, свидетели хотя бы не облажались.

Он смеётся. И я тоже.

Но где-то под рёбрами остаётся ощущение, что это было не просто «продолжение». Что это было что-то большее. И это уже не кажется смешным.

Я беру вилку, втыкаю её в мясо на тарелке, но мысли всё равно утекают к ней. К Наташе…

***

После обеда я выхожу из ресторана, чувствуя, как плотный стейк с овощами приятно тяжелеет в животе. Настроение — боевое, с едва уловимым привкусом утренних воспоминаний. Солнце слепит, я щурюсь, поправляю галстук и сажусь в машину. Двигатель рычит, и мой конь вливается в поток.

Работа ждёт.

Офис встречает меня прохладой кондиционеров.

По пути в кабинет бросаю взгляд на секретаря. Жанна Владимировна — моя правая рука уже много лет. Знает всё про всех, терпит мой характер и умеет осадить любого партнёра одной фразой. Киваю ей, смотрю на часы на запястье и негромко прошу:

— Жанна, кофе как обычно.

«Как обычно» — это один из товаров нашей новой линейки, тот самый, который я собираюсь представить в сети кофеен в Казани. Каждый сорт из этой коллекции я дегустирую лично.

Кабинет просторный. На столе, как всегда, маятник Ньютона. Подарок коллеги. Символ стремления к балансу. Иногда я трогаю его пальцем, чтобы успокоить нервы, достичь дзена. Сегодня не тот случай.

Захожу, бросаю пиджак в кресло, сажусь во главе стола. Поправляю манжеты на рубашке и обнаруживаю расстёгнутую пуговицу. Бросаю взгляд на часы — через несколько минут начнется ежедневная летучка с тремя моими лучшими менеджерами: Степан — по закупкам, Ольга — по продажам и Андрей — по логистике. Надеюсь, их новости не вынудят меня запустить маятник.

Дверь открывается, они заходят по очереди, тихо, словно боятся спугнуть удачу. Степан нервно крутит в руках планшет, Ольга поправляет очки, Андрей сразу садится на своё место и утыкается в документы.

Откидываюсь в кресле, кладу руки на стол, сцепляю пальцы в замок.

— Поехали. С чего начнём? — произношу спокойно, почти дружелюбно, но тишина в ответ звенит, как натянутая струна.

Степан ёрзает, косится на Ольгу. Я этот взгляд ловлю. Внутри всё холодеет. Хреновый знак.

Ольга прочищает горло, теребит край блейзера и выдавливает:

— Дмитрий Валерьевич, по последней партии эспрессо-бленда — брак. Третья партия подряд, из Колумбии. — Она сглатывает. — Зерно пережжённое, вкус горький, клиенты жалуются. Мы проверили поставщика— он клянётся, что это допустимая норма, но я так не считаю.

В горле пересыхает, желваки ходуном. Медленно, словно во сне, тянусь к маятнику, щёлкаю по крайнему шару, и металлический звон разрезает тишину. Шар бьёт другой, потом третий — и они начинают свой успокаивающий, как колыбельная, бег. Но меня это не успокаивает.

Перевожу взгляд на Степана.

— Степан, — говорю холодно, — ты слышал? Третья партия брака. Ты у меня отвечаешь за качество. Объясни, почему я должен держать тебя в штате?

Степан сглатывает, поднимает глаза, но тут же опускает.

— Дмитрий Валерьевич, мы уже связались с поставщиком, он обещал замену. Лично я контролировал образцы.

— Контролировал, говоришь? — Я прищуриваюсь и чувствую, как желваки ходят. — Тогда почему в продажу ушла горелая дрянь? Ты сам пил этот кофе? Пробовал?

Степан сжимает планшет, по его лбу скатывается капля пота.

— Пробовал… На мой вкус — приемлемо.

— На твой вкус? — поддаюсь вперед. — А мои клиенты, Степан, заказывают на свой вкус. Не на твой. Ты понял разницу?

Он часто моргает, кадык дёргается.

— Так точно…

Я откидываюсь, скрещиваю руки. Голос становится тихим — это всегда опаснее крика.

— У тебя неделя, чтобы исправить ситуацию. Либо ты меняешь поставщика, либо я меняю тебя. Решать тебе. Свободен.

Степан вылетает пулей из кабинета. Андрей и Ольга сидят молча, не дыша.

Я перевожу взгляд на Андрея, проводя рукой по лицу — стираю остатки раздражения.

— Андрей, по логистике вопросы? Новый филиал в Казани. Транспортное плечо просчитали?

Он выпрямляется, кивает бодро — но глаза шальные.

— Да, всё в работе, Дмитрий Валерьевич. К запуску успеем.

— Добро. — Я перевожу взгляд на Ольгу. — Ольга, с тебя маркетинг. Чтобы на старте была шумиха. Обзоры, блогеры, акции. Бюджет не ограничиваю. Жду отменный результат. — Я выделяю каждое слово. — Ясно?

Ольга кивает часто-часто, как болванчик.

— Сделаю, Дмитрий Валерьевич!

— Все свободны, — машу рукой и отворачиваюсь к окну.

Они выходят, закрыв дверь. Кабинет наполняется тишиной. Маятник всё ещё качается — мерно, успокаивающе. Я откидываюсь в кресле и вдруг снова думаю о Наталье.

Встречи с женщинами на одну ночь для меня не редкость. Особенно после того, как развёлся в двадцать. Молодой долбоёб решил, что создать семью в восемнадцать — это круто. Мужик, хер ли! А на деле — обычная похоть и желание иметь постоянного партнёра для секса.

Развёлся. И с тех пор обхожу ЗАГСы десятой дорогой. Зачем? Тем более кандидатур подходящих и не было. Вокруг вертелись телки, которым нужны только счёт и статус.

Такие встречи стали для меня нормой. Встретился, утолил потребность — и адьёс, как говорится.

Но Наталья… С ней всё иначе.

Я даже не пытаюсь анализировать свой поступок, когда беру телефон и, открыв записную книгу, без труда нахожу нужный номер.

Кирилл. Начальник моей службы безопасности.

Набираю, жду гудка, сжимаю губы. Трубку берут почти сразу.

— Слушай. Мне нужна информация на одного человека. Соцсети, контакты, адрес — всё, что узнаешь.

Диктую данные.

— Понял, Дмитрий Валерьевич. Сделаем.

Заканчиваю разговор, тру лицо ладонями.

Вот чёрт. Нашёл же время для личных драм.

Но ничего не могу поделать. Такая женщина не забывается за один день.

И я не собираюсь её забывать.

Я хочу её снова увидеть…

----------------

8. Наталья

Я просыпаюсь за час до будильника. Тело ещё ватное после сна, но мозг уже «складывает в сумочку»: паспорт, распечатка подтверждения, копия квалификационных документов, две ручки, вода.

Знаю, что к этому экзамену готова лучше, чем к любому другому в жизни. За плечами университетский красный диплом, десять лет юридической практики и главный козырь — полторы сотни дел, доведённых до логической развязки не для галочки, а для людей.

Но всё равно слегка подташнивает. Лёгкая, назойливая волна подкатывает к горлу, заставляя сделать глубокий медленный вдох. Смотрю на своё отражение в зеркале прихожей, натягивая идеально отглаженные строгие брюки. Лицо серьёзное, чуть бледное, волосы собраны в тугой безупречный узел.

— Волнуются только студенты и неподготовленные, — бормочу я себе под нос, поправляя манжеты белой блузки.

Я не то и не другое. Значит, это не волнение, а адреналин, который нужно направить в нужное русло.

Июньское утро встречает приятной прохладой, воздух пахнет свежее скошенной травой, влажной землёй и горьковатым кофе из уличного киоска. Этот запах я обожаю до одури. Он пахнет жизнью, началом, возможностями. Делаю паузу, вдыхая полной грудью.

В Адвокатскую палату приезжаю быстро — город без пробок: летом их всегда меньше.

Сдаю документы секретарше. Она тщательно проверяет каждый лист.

— Присаживайтесь. Вас вызовут, — сухо бросает мне.

Жду. Не сижу, а неспешно брожу по длинному пустынному коридору. Каблуки вежливо стучат по паркету.

Я спокойна. Собрана. Готова.

Уголки губ ползут вверх в почти дерзкой улыбке.

— Наталья Евгеньевна, проходите.

Захожу. Аудитория просторная, с высокими окнами. За длинным столом сидят пять экзаменаторов. Солидные лица, на которых читаются годы беспристрастного принятия решений. И среди них Залесский Аркадий Петрович, мой начальник. Мой наставник.

Он кивает мне чуть заметно, по-свойски. Я отвечаю едва уловимым движением уголков губ.

Начинается. Вопросы льются размеренным потоком. Сначала общие: об истории адвокатуры, о принципах этики. Потом — о моей практике.

Экзаменаторы слушают, кто-то кивает, кто-то делает пометки, кто-то просто смотрит, оценивая.

Потом разыгрывают юридическую сцену — провокационный кейс, где нужно принимать решение за секунду. Я разбираю его с лёгкостью, раскладываю по полочкам так, что видно: это не зубрёжка, а опыт.

Залесский слушает, откинувшись на спинку стула, и в уголке его глаза появляется та самая едва уловимая искорка удовлетворения.

Обсуждение, тихий шёпот комиссии, который кажется оглушительным в тишине зала. И наконец председатель говорит:

— Учитывая безупречное собеседование, высочайшие результаты письменных тестов и рекомендацию от коллегии, комиссия единогласно… Поздравляем, Наталья Евгеньевна. Экзамен сдан. Подождите несколько минут в коридоре, пока мы подготовим документ для канцелярии.

Сначала я не понимаю своих эмоций. Встаю из-за стола на негнущихся, словно ватных, ногах. Вежливо кланяюсь, благодарю, забираю документы. Пожимаю руки экзаменаторов. Залесский сжимает мою ладонь чуть сильнее и на долю секунды дольше.

Выхожу в коридор. Дверь закрывается за мной с мягким щелчком, отсекая тот мир, и на меня обрушивается… пустота. Огромная, физически ощутимая. Из меня будто выдернули тот самый стальной стержень, на котором всё держалось все эти месяцы подготовки.

Ноги едва держат. Я прислоняюсь спиной к прохладной стене, закрываю глаза, делаю глубокий вдох.

А потом осознание доходит до мозга:

теперь я стану адвокатом.

Не просто юристом — адвокатом со всеми правами, полномочиями и ответственностью. Осталось только принять присягу.

Возникает дикое, почти детское неконтролируемое желание закричать от гордости, облегчения, страха и немыслимой запредельной радости.

Но я не кричу. Потому что в этот момент в сумке настойчиво вибрирует телефон.

На экране высвечивается незнакомый номер. Деловая привычка, вбитая годами, — брать трубку сразу на втором гудке, чтобы клиент или коллега не успел передумать или засомневаться.

— Слушаю, — говорю деловым тоном.

— Привет. —