Голова змеи

Василий Бочаров

Голова змеи

Глава 1. Гранитная пыль

Будильник ещё не прозвенел. Рэй Картер открыл глаза за три секунды до того, как электронные цифры на тумбочке сменились с 05:59 на 06:00. Он не просыпался по звонку уже много лет. Организм, натренированный годами службы, выдёргивал его из сна в заданное время, независимо от того, хотел он этого или нет. Секунда ушла на то, чтобы выровнять дыхание. Ещё две — чтобы сканирующим взглядом пройтись по комнате, отмечая неизменность обстановки. Стены, выкрашенные в спокойный серый цвет. Жалюзи, опущенные ровно на три четверти. Тяжёлые ботинки у двери, поставленные носками к выходу. Ничего не изменилось за ночь.

Он поднялся одним слитным движением, не издав ни звука. Пол в квартире был застелен дешёвым ковролином, но Рэй всё равно двигался тихо — профессиональная деформация, от которой он так и не смог избавиться. Мышцы отозвались привычной лёгкой болью — след вчерашней тренировки, которую он провёл в подвальном зале, где арендовал крошечный бокс. Гражданская жизнь не терпела огнестрельного оружия в жилых районах, поэтому Рэй довольствовался голыми руками и старым манекеном. Это не заменяло боя, но позволяло не терять форму.

Вода в душе хлестала ледяными иглами. Рэй стоял под струями, уперевшись ладонями в кафель, и смотрел на стекающие капли. Вода в Гелиополисе была очищенной до состояния дистиллята, но ему всё равно казалось, что она пахнет металлом. Он потёр плечо, где под тонкой линией старого шрама всё ещё иногда ныла мышца. Шрамов было много, но этот — самый первый. От десантного ножа. Удар под углом, который невозможно предугадать, если не знаешь, куда смотреть. Он тогда был слишком молод и самоуверен. Двадцать лет назад. Целая жизнь.

Выключая воду, Рэй мельком взглянул в запотевшее зеркало. На него смотрел мужчина с лицом, которое легко забыть. Слишком обычное. Именно так он выглядел для соседей: мистер Картер, инструктор по стрельбе. Вежливый, неразговорчивый. Тот, кто кивает в лифте и никогда не задерживается у почтовых ящиков. Никто из них не мог предположить, что этот человек входил в сверхсекретную оперативно-тактическую группу, выполнявшую приказы, о которых не сообщалось даже в закрытых сводках, и что на его счету больше двадцати успешных миссий.

На кухне его ждал идеальный порядок. Одна кружка, одна тарелка, один нож, одна вилка. Никаких лишних предметов. Рэй включил кофемашину, которая загудела ровно в 06:15, и достал из холодильника белковый батончик. Вкус был картонным. Впрочем, еда давно не имела для него значения. Топливо. Не более. Он сел за стол и уставился в стену, где висел старый бумажный календарь. Сегодняшняя дата была обведена в круг. Не красным, а простым карандашом. Рэй сам поставил эту отметку неделю назад, когда понял, что приближается годовщина.

Старший брат. Майкл.

Рэй откусил от батончика ещё кусок и заставил себя прожевать, хотя в горле внезапно стало сухо. Майкл был старше на шесть лет. Майкл пошёл в армию, чтобы оплатить учёбу Рэя. Майкл верил в порядок и в то, что форма меняет человека к лучшему. А потом Майкл погиб.

«Погиб при исполнении обязанностей» — так было написано в официальном уведомлении, которое пришло на его коммуникатор пять лет назад. Рэй тогда был на задании. Он узнал о смерти брата на третий день, когда вынырнул из зоны полного радиомолчания. Труп к тому времени уже кремировали. Рэй сжал кружку так, что побелели костяшки пальцев, и заставил себя ослабить хватку. Фарфор мог треснуть. Он подал рапорт на увольнение в том же месяце. Командование «Юнит-7» не задавало вопросов. Ему не стали устраивать расспросов, не попытались удержать. Просто подписали бумаги, засекретили его настоящее досье и выдали новую легенду. Инструктор в тире. Одинокий мужчина без биографии. Человек-невидимка. Такова была плата за уход.

Гелиополис был идеальным местом для такой жизни. Слишком богатый, чтобы задавать вопросы. Слишком занятой, чтобы замечать тех, кто не хочет быть замеченным. Здесь, среди стеклянных небоскрёбов и парящих транспортных магистралей, можно было раствориться, как капля чернил в океане.

Рэй вышел из квартиры в 06:45. Дверь закрылась за спиной с мягким щелчком магнитного замка. Он прошёл по коридору, стараясь не попадать в зону обзора камер. Впрочем, их здесь почти не было — район считался благополучным. Затем спустился по лестнице, проигнорировав лифт. Лифт — это коробка, из которой в случае опасности нет выхода. Он ненавидел замкнутые пространства.

Утренний воздух был прохладным и пах озоном — где-то высоко над городом только что прошла климатическая коррекция. Рэй поднял воротник лёгкой куртки и быстрым шагом пошёл вдоль улицы. Вокруг сновали ранние прохожие: дорого одетые клерки с планшетами в руках, усталые курьеры на мотоциклах, женщины с детьми, спешащие в частные школы. Никто не смотрел на него. Он был частью фона, серым пятном на фоне бежевых фасадов.

Его район назывался Норт-Парк. Тихие улочки, аккуратные газоны, невысокие многоквартирные дома с претензией на элитность. Но до настоящей элиты, обитавшей в небоскрёбах центра, было далеко. Здесь жили те, кто работал на элиту: средний персонал, инженеры, преподаватели, мелкие администраторы. Рэй выбрал эту квартиру не из-за цены — денег от службы осталось достаточно, чтобы не думать о них до конца жизни, — а из-за анонимности. Никто не задаёт вопросов, если сосед всегда молчит.

Он дошёл до остановки монорельса за восемь минут. Вагон подошёл с тихим шипением, двери распахнулись, впуская прохладный кондиционированный воздух. Рэй вошёл и встал у выхода, спиной к стене, лицом к салону. Привычка. Он никогда не садился. В толпе его взгляд скользил по лицам, выхватывая детали: вот женщина нервно теребит ремешок сумки — возможно, опаздывает; вот парень в наушниках слишком внимательно смотрит на выход; вот старик с тростью, но хватка на рукояти слишком крепкая для простого пенсионера. Рэй отмечал всё это автоматически, без усилий. Мозг, натренированный десятилетием службы, работал сам по себе, как фоновый процесс. Это раздражало, но выключить не получалось.

Работа в тире начиналась в восемь. Он выходил на станции в деловом квартале и шёл пешком ещё десять минут. Тир назывался «Сайленс Рейндж» — обычное заведение на третьем этаже торгового центра, спрятанное между фитнес-клубом и магазином электроники. Владелец тира, пожилой мужчина с потухшими глазами, не интересовался прошлым своих сотрудников и вообще предпочитал не задавать вопросов.Рэю платили немного, но стабильно. Этих денег хватало на еду и коммунальные платежи. Остальное лежало на счету нетронутым — он не видел смысла тратить.

Переодевшись в форму без опознавательных знаков, Рэй встал за стойку. Его смена начиналась с проверки оружия: он разбирал и собирал несколько пистолетов, проверял мишени, калибровал прицелы. Руки двигались быстро и точно, без единого лишнего жеста. Он мог бы делать это с закрытыми глазами, но не позволял себе — внимательность не должна притупляться.

Первые клиенты появились в 08:30. Рэй обучал гражданских. Домохозяйки, офисные менеджеры, подростки, желающие почувствовать себя крутыми. Он ставил им руки, объяснял стойку, учил не дёргаться при выстреле. Они видели перед собой просто вежливого сотрудника тира, не подозревая, что за его скупыми движениями стоит опыт, измеряемый не часами тренировок, а количеством ликвидированных целей.

Сегодня особенно ощущалась пустота. Рэй смотрел, как парень лет двадцати пяти неуверенно сжимает рукоять пистолета, и видел перед собой не его, а другое лицо. Лицо Майкла. У брата были такие же светлые глаза, как у матери, и такая же манера хмурить брови, когда он пытался что-то объяснить.

— Расслабьте плечи, — сказал Рэй, и голос его прозвучал ровно, без эмоций. — Оружие — не продолжение вашей руки. Это отдельный инструмент. Вы не должны бороться с ним.

Парень кивнул, но не понял. Рэй видел это по его глазам. Они никогда не понимают. Думают, что стрельба — это про силу, про контроль. Они не знают, что настоящая стрельба — это про умение выключать всё лишнее.

Он отступил на шаг и позволил ученику сделать серию выстрелов. Звук выстрелов в закрытом помещении был приглушён наушниками, но Рэй всё равно чувствовал вибрацию в груди. Привычный ритм. Слишком привычный.

К полудню в тире стало людно. Рэй переходил от одной дорожки к другой, поправляя стойки, выдавая советы, следя за безопасностью. Его движения были скупыми, но эффективными. Никто не мог заподозрить, что он в любой момент готов к бою, что его тело напряжено, как пружина, даже когда он просто стоит и наблюдает. Он слышал каждый шаг за спиной, каждый щелчок затвора, каждый вздох клиента. Всё это было фоновым шумом, сквозь который он процеживал только важное.

В перерыве он вышел на балкон, где находилась техническая зона, и посмотрел на город. Гелиополис простирался до горизонта: сверкающие башни из стекла и композитных материалов, многоуровневые транспортные магистрали, парящие рекламные голограммы, изгибающиеся в воздухе. Всё здесь кричало о богатстве, о стабильности, о безопасности. Рэй знал, что это иллюзия. Он видел планеты, где эта иллюзия рушилась за одну ночь.

Его мысли снова вернулись к Майклу. Они не виделись за два года до смерти брата — служба пожирала всё время, а редкие сеансы связи были короткими и поверхностными. Майкл знал, что Рэй работает «где-то в армии», но не знал, где именно и чем занимается. Конспирация. Даже близкие не имели права знать. Виктория, жена брата, так и не простила ему отсутствия на похоронах. Вернее, он сам не простил себе.

Виктория. Рэй сжал перила балкона. Они виделись после его увольнения всего трижды. В первый раз — через месяц после его возвращения на Гелиополис. Она выглядела подавленной, но держалась. Рэй помнил её лицо: бледное, с тёмными кругами под глазами, но в глазах — стальная воля. Она не задавала вопросов о его прошлом. Может быть, догадывалась, что он был не просто инструктором. А может быть, ей было всё равно. Они разговаривали о погоде, о здоровье, о том, как тяжело тянуть семью одной. Эбби тогда было десять. Она сидела в углу, уткнувшись в планшет, и не смотрела на дядю.

Второй раз они встретились через год. Виктория попросила помочь с переездом. Рэй приехал, молча перенёс коробки, отказался от ужина и ушёл. Третья встреча была случайной: он увидел её в торговом центре, но не подошёл. Просто проводил взглядом — высокая, стройная, в деловом костюме, с усталой улыбкой, адресованной дочери. Эбби уже была подростком, почти одного роста с матерью. Рэй почувствовал укол вины и свернул в другой проход.

С тех пор прошло два года. Виктория не звонила. Рэй тоже не звонил. О чём говорить? О Майкле? Она и так знала о нём всё, что считала нужным знать: её муж был военным, погиб по нелепой случайности, и в этой смерти некого винить. Но Виктория всегда ревновала мужа к Рэю. Брат отнимал у неё часть Майкла — ту часть, которую она не понимала: мир солдат, военных операций, мужской дружбы на грани жизни и смерти. Она не могла туда проникнуть, а Рэй был оттуда родом. После гибели мужа эта ревность превратилась в отторжение. Легче ненавидеть живого, чем горевать о мёртвом. И Рэй стал для неё воплощением той самой армейской жизни, которая забрала Майкла.

Поэтому они и не общались. Виктория не хотела видеть его, а Рэй не навязывался. Он понимал: её боль ищет выход, и он — самая удобная мишень.

После перерыва он снова встал за стойку. В час дня в тир вошли три женщины — по виду подруги, решившие развлечься стрельбой. Две держались скованно, с любопытством озираясь по сторонам, третья, высокая брюнетка с резкими чертами лица и воинственно вздёрнутым подбородком, сразу направилась к стойке. Рэй узнал этот тип: активистка, привыкшая доказывать превосходство во всём. Она снисходительно рассказывала своим подругам:

— Мы, женщины, во всём лучше мужчин. Да даже стреляем мы лучше! Вот смотрите, я вам сейчас докажу. Эй, работник тира! Да, я к вам обращаюсь! Покажите мне, как тут что делается, и не мешайте.

Рэй спокойно объяснил базовые правила поведения в тире, затем выдал каждой простой пистолет с механическим спуском. Женщина, не глядя, отодвинула оружие.

— А я видела, что из таких только дураки стреляют и те, кто вообще ничего не понимает. Дайте нам вот те, которые слева у вас на стойке.

Рэй, даже не оборачиваясь, знал, что она имеет в виду. «Аспекты» — красивые, модные стволы с электронным спуском и агрессивной эргономикой. Совершенно непригодные для новичка.

— Мисс, я вам не советую «Аспект». Вы с ним не справитесь.

— Что вы сказали? Я не справлюсь? Да я на вас жалобу напишу и вас с работы уволят! Хамло какое!

Рэй понял, что спорить с этой неугомонной себе дороже. Он молча достал три «Аспекта», проверил их и положил на стойку.

— Как скажете, мисс. Тогда внимание, девушки. Два момента. Первое: очки не снимаем. Через это небольшое окошко в затворе вылетает гильза, и иногда она может полететь в вашу сторону. Берегите глаза. Второе: у этой модели электронный спуск, внимательно контролируйте силу и длительность нажатия.

Феминистка фыркнула.

— Ой, да что вы нам тут рассказываете, как будто мы глупее вас. Дайте мне пистолет и смотрите, как это делается.

Она сдвинула стрелковые очки на лоб, бросив: «Мне так мишень лучше видно!» — и, вскинув «Аспект», за полсекунды произвела серию из шести выстрелов. Две горячие гильзы, описав короткую дугу, полетели в её сторону. Одна ударила точно между глаз, вторая залетела в разрез блузки.

— А-а-а! Я ранена! Меня кто-то подстрелил! Мне пробили голову и попали в левую грудь!

Девушка рухнула на пол, подруги взвизгнули. Рэй среагировал мгновенно: в тот момент, когда первая гильза ещё летела к своей жертве, он уже оказался рядом. На шестом выстреле его ладонь легла на ствол, жёстко заклинив затворную раму, не позволяя оружию продолжать стрельбу. Быстро и аккуратно он отобрал «Аспекты» у двух других девушек, убедился, что стволы разряжены, и склонился над пострадавшей в неравной схватке со здравым смыслом.

— Вы как, мисс?

— Кажется, я умираю. Хотя мне казалось, это будет больнее. Передайте моим родителям, что я их люблю.

Одна из подруг наклонилась над ней и поморщилась.

— Вставай, Лиза, хватит тут комедию ломать. И так все на нас смотрят. Позорище какое. Вы нас извините, — она повернулась к Рэю, — наша подруга недавно какие-то видеокурсы посмотрела и теперь даже нас достаёт, не говоря уже об окружающих.

Рэй кивнул.

— Главное, что никто не пострадал. А подругу покажите врачу, пусть осмотрит.

Девушки поблагодарили его и, подхватив Лизу под руки, повели к выходу. Та по дороге изо всех сил изображала предсмертное состояние, закатывая глаза и прижимая руку к груди. Рэй проводил их взглядом, затем методично протёр оружие, убрал гильзы и вернул «Аспекты» на стойку.

В три часа в тир зашёл один из постоянных клиентов — молчаливый мужчина с военной выправкой. Он всегда приходил один, брал дальнюю дорожку и стрелял по движущимся мишеням. Рэй узнал в нём отставника из флота, но вида не подал. Они обменялись кивками. Этот человек никогда не задавал вопросов. Его устраивало, что инструктор не лезет в душу.

Рэй ненавидел свою работу. Вернее, ненавидел ту часть, где нужно было притворяться нормальным. Но был и плюс: регулярная стрельба поддерживала навыки. Он не мог позволить себе потерять форму. Гражданская жизнь расслабляла, притупляла инстинкты. Рэй боролся с этим как мог: тренировался по ночам, читал отчёты о военных конфликтах, которые удавалось достать в открытых источниках, иногда ходил в подпольный стрелковый клуб, где собирались такие же изгои. Но всё это было лишь тенью прошлого.

Он вспомнил свои миссии. Двадцать две успешные операции. Ни одного провала. Позывной «Гранит» — потому что он был холоден и несокрушим под давлением. Он убирал цели, добывал информацию, внедрялся в закрытые структуры. Он был лучшим в «Юнит-7». Но цена была высока. Он потерял себя.

Рэй до сих пор не знал, зачем ушёл. Точно знал только одно: после смерти брата мир стал каким-то бессмысленным. Война давала цель, но теперь цель исчезла. Осталось только рутинное существование, в котором он пытался найти хотя бы видимость порядка. Рутина была его единственным якорем. Шесть утра — подъём. Семь — выход. Восемь — работа. Пять вечера — домой. Один и тот же маршрут, одна и та же еда, одна и та же одежда. Если следовать графику достаточно долго, можно убедить себя, что жизнь имеет смысл.

Но по ночам, когда он лежал в темноте, приходило прошлое. Он видел лица тех, кого убил. Слышал крики раненых. Чувствовал запах пороха и гари. Эти сны не были кошмарами в обычном смысле. Они были воспоминаниями. Точными, ясными, неотвязными. Рэй просыпался в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем, и лежал до утра, глядя в потолок.

Он вернулся домой в сумерках. Включил свет только на кухне. Разогрел готовый ужин — суп со звёздочками из пакета. Снова жевал, не чувствуя вкуса. Потом сел на диван в гостиной и уставился на выключенный экран. В отражении он видел контуры собственного лица — размытые, нечёткие, будто чужие.

На столе лежал коммуникатор. Рэй взял его в руки, повертел. Экран загорелся, показал несколько пропущенных уведомлений: реклама, обновление погоды, сообщение от владельца тира с просьбой выйти в субботу на замену. Ничего от Виктории. Он сам не знал, ждал ли её звонка. Наверное, нет. Он не имел права ждать.

Он открыл галерею фотографий. Снимков было мало: старая фотография матери, которую он сохранил ещё до её смерти; кадр из армейской юности — они с Майклом в форме, улыбаются; снимок, сделанный на какой-то секретной базе, где Рэй стоит среди товарищей, лица которых нельзя показывать. Он быстро пролистал последнее. Не хотел вспоминать тех, кто остался там.

Затем он набрал номер Виктории, но не нажал кнопку вызова. Просто смотрел на цифры. Что бы он сказал? «Привет, извини, что исчез на два года»? «Я скучаю по Майклу»? «Я не тот, кем ты меня считаешь»? Всё это было правдой, но правда не помогала. Правда только ранила.

Он положил коммуникатор обратно и поднялся. Подошёл к окну. Внизу, на улице, горели неоновые огни вывесок. Город жил своей жизнью — сытой и самоуверенной, глухой к тому, что лежит за её пределами. Гелиополис. Столица Конфедерации. Самое безопасное место в секторе. Рэй знал, что безопасность — это иллюзия. Ему ли не знать.

Он ненавидел эту часть себя. Корил себя за то, что даже в тихой жизни не может расслабиться, что каждый незнакомец кажется угрозой, что он всегда начеку. Другие люди живут спокойно, не замечая теней. А он — как загнанный зверь, который не может поверить, что охота закончилась.

Но опыт прошлого говорил об обратном.

Рэй прошёл на кухню, выпил стакан воды. Потом умылся, глядя в зеркало. На него смотрел уставший мужчина с пустыми глазами. «Гранит». Позывной звучал как насмешка. Гранит должен быть твёрдым, а он рассыпался изнутри.

Он вернулся в спальню. Разделся, аккуратно сложил одежду на стул. Лёг на спину, положив руки поверх одеяла. Закрыл глаза. Но сон не шёл. Мысли кружили вокруг Эбби. Племянница. Девочке пятнадцать лет. Он почти не знал её. Она, наверное, уже совсем взрослая. Учится в элитной школе, как и положено дочери военного, но, по словам Виктории (тогда, в прошлую их встречу), чувствует себя там чужой. «Дочь военного» — это клеймо среди богатых наследников. Они не понимают, что значит ждать отца со службы, а потом узнать, что он не вернётся.

Рэй вспомнил, как сам впервые увидел Эбби. Это было на крестинах, когда ей исполнился год. Он тогда только отслужил полгода и приехал в увольнение. Маленькая девочка со светлыми кудряшками и серьёзными глазами. Она смотрела на него без улыбки, будто видела насквозь. Рэй тогда смутился. Он не умел обращаться с детьми.

Теперь ей пятнадцать. Возраст, когда мир кажется одновременно огромным и тесным. Рэй подумал, что мог бы написать ей. Просто спросить, как дела. Но что он знал о её жизни? Ничего. И не имел права вторгаться.

Он повернулся на бок и уставился в стену. На обоях был едва заметный рисунок — цветы, которые он не выбирал. Квартира была съёмной, с чужой мебелью. Рэй так и не купил ничего своего, кроме пары кружек и полотенец. Ему не хотелось пускать корни. Это было бы признанием, что он останется здесь навсегда. А он всё ещё не был уверен, что хочет этого.

Рэй вздохнул и перевернулся на спину. Часы на тумбочке показывали 23:17. Завтра будет новый день. Такой же, как сегодня. Тихий, распланированный, бессмысленный. В шесть утра Рэй снова откроет глаза. Снова проверит комнату. Снова выйдет в город и станет невидимым.

Он закрыл глаза.

Где-то внутри, в той части сознания, которую он давно научился глушить, всё ещё жил позывной «Гранит».

«Так ты хотел покоя, Рэй?» — спросил голос из прошлого.

Рэй не ответил. Он просто лежал и ждал, когда тьма, наконец, поглотит его.

Глава 2. Лёгкие деньги

Утро началось с того, что Эбби Картер разбила будильник.

Она не собиралась этого делать. Просто когда в шесть тридцать над ухом взвыл стандартный сигнал, рука сама метнулась к тумбочке, промахнулась по кнопке и в сердцах смахнула ненавистный прибор на пол. Тот ударился об угол кровати, треснул, и экран погас. В наступившей тишине стало слышно, как на кухне мать включила кофемашину. Эбби застонала, перевернулась на спину и уставилась в потолок, на котором сквозь жалюзи просачивался серый утренний свет.

Понедельник. Ненавижу понедельники.

Она села, спустила ноги, нащупала тапки. В соседней комнате мать уже хлопотала на кухне — доносился звук кофемашины и тихое радио, настроенное на классическую музыку. Эбби скривилась: мама всегда включала эту нудятину по утрам, говорила, что она успокаивает нервы. Нервы у Виктории Картер были вечно натянуты, как струны, и Эбби уже научилась улавливать момент, когда лучше не попадаться под руку.

Она встала, подошла к зеркалу, оглядела себя. Светлые волосы спутались после сна, на щеке — красный след от подушки. Эбби поморщилась, стянула резинку с запястья, быстро собрала волосы в небрежный хвост. Форма лицея Вернера висела на спинке стула: белая блузка, тёмно-синий пиджак с гербом, юбка. Выглядела она в этом как дорогая кукла. Эбби ненавидела эту форму, но мать настояла, чтобы она носила её даже вне школы: «Ты должна гордиться, что учишься в таком месте».

Гордиться. Смешно. Она гордилась только тем, что попала туда не за деньги, а потому что её отец когда-то погиб на службе. Квота для детей погибших военных — вот что открыло ей двери в этот мир. И каждый раз, когда она шла по коридорам лицея, она чувствовала на себе взгляды: лёгкое презрение, жалость или просто равнодушие. Богатые дети смотрели сквозь неё, а учителя порой ставили оценки с оговоркой « ну, нормально для её уровня». Спасибо, папа, за такую честь.

Она умылась, натянула форму, проверила рюкзак. Коммуникатор уже пиликнул: сообщение от мамы. «Не забудь, сегодня после уроков сразу домой. У нас разговор».

Эбби закатила глаза. Разговор — это мамин код для нотации. Опять будет читать про оценки, про то, что она слишком поздно гуляет, слишком много сидит в телефоне, слишком дерзкая. Будто она до сих пор маленькая. Ей пятнадцать, а не пять.

Она вышла на кухню. Виктория стояла у плиты, переворачивая омлет. В деловом костюме, с идеальной укладкой, с макияжем — как будто собиралась на приём к президенту, а не в офис. Эбби молча села за стол, пододвинула тарелку.

— Доброе утро, — сказала Виктория, не оборачиваясь. — Я тебе написала. Ты видела?

— Угу.

— После уроков сразу домой. Никаких подруг. Нам нужно поговорить.

— О чём?

— Обсудим вечером.

Эбби вздохнула, ковырнула омлет вилкой. Есть не хотелось, но мать смотрела. Виктория повернулась, поставила перед ней стакан сока.

— Твоя учительница звонила. Говорит, ты снова не сдала эссе по истории.

— Я не «не сдала». Я просто не дописала. У меня не было времени.

— Не было времени? — Виктория прищурилась. — Вчера ты весь вечер сидела в соцсетях. Могла бы написать.

— Я не хотела.

— Эбигейл, я устала от твоего «не хотела». Ты учишься в лучшей школе города. У тебя есть возможность, которой нет у девяноста процентов детей. А ты её тратишь на глупости.

Эбби резко отодвинула тарелку.

— Я не просила меня туда отдавать! Я не хотела учиться в этой дыре!

— Не смей так говорить о лицее. Твой отец хотел, чтобы ты получила хорошее образование.

— Папа хотел, чтобы я была счастлива. А не ходила в эту тюрьму для богатых придурков.

— Эбигейл! — Виктория повысила голос. — Я не позволю тебе так выражаться. Ты будешь учиться, и точка. Я не для того работаю на двух работах, чтобы ты валяла дурака.

— Я знаю, мам. Ты мне это каждый день говоришь.