Спасти мир и не стать депутатом

Запятые посовещались и отложили окончательное тире. Завтра вернулось на свое место, но оставило у каждого по черновику.

На листе Эраста появилась новая строка чужим почерком: «Опасность, к которой вы не готовы, уже прочитала этот вариант».

За окном кто-то перевернул небо, как страницу.

Глава двести тридцать девятая

Коалиция исправлений

После испытания кандидаты решили объединяться. В одиночку каждый выглядел подозрительно похожим на диктатора собственной правоты, а вместе это называлось коалицией.

Вера и Дом заключили соглашение о совместной судьбе. Вера отвечала за право людей уходить, Дом — за возможность возвращаться.

— А если человек уйдет и не вернется? — спросил Дом.

— Тогда дверь должна остаться дверью, а не обвинением.

Дом подумал всеми комнатами и подписал соглашение дверной ручкой.

Тарас предложил Эрасту блок «За разумный случай». По его проекту случайность сохранялась, но обязана была заранее уведомлять о крупных неприятностях и предоставлять бонусы постоянным участникам.

— Я не вступаю, — сказал Эраст.

— Тогда я назову блок «Эраст и Тарас», а тебя укажу как временно отсутствующего по убеждениям.

— Это мошенничество.

— Политически верное название твоей популярности.

Междустрок Семенович объединился со всеми ожиданиями сразу. Коалиция получилась огромной: родители ожидали успеха, дети — понимания, враги — ошибки, друзья — верности, незнакомые люди — чтобы герой наконец сделал то, что они сами откладывали.

Ожидания заполнили Дом до потолка. Они сидели на лестнице, висели на люстре и требовали срочного соответствия.

Одно ожидание хотело, чтобы Эраст был решительным. Другое — осторожным. Третье требовало спасти мир, четвертое — уделять больше времени семье. Пятое советовало не слушать советов.

— Очень широкая поддержка, — похвалился Междустрок Семенович.

— Это не поддержка, — сказала Вера. — Это очередь к человеку с требованиями.

Коалиция ожиданий выдвинула общий закон: никто не вправе разочаровывать тех, кто в него верил.

Гриша поднял руку.

— А если в меня верят двое и один хочет, чтобы я стал волшебником, а второй — бухгалтером?

— Станете финансовым магом, — немедленно ответил Тарас. — Перспективная профессия, особенно если исчезновение денег считать заклинанием.

Ожидания одобрили компромисс и записали ребенка на курсы, которые начались еще до его согласия.

Тогда Дом открыл все двери. Вера встала у выхода и сказала каждому ожиданию:

— Назовите, что вы готовы сделать сами ради того, чего требуете от другого.

Ожидание успеха оказалось занято. Ожидание верности попросило сначала гарантий. Ожидание смелости сослалось на неблагоприятные обстоятельства. Ожидание бескорыстия поинтересовалось налоговым вычетом.

Очередь начала редеть.

Остались только несколько тихих надежд. Они ничего не требовали и предлагали помощь, если понадобится.

— Эти могут остаться, — решил Дом. — От них не портится воздух.

Междустрок Семенович потерял большинство лиц. Теперь он выглядел как человек, которого никто не придумал до конца.

— Без ожиданий история развалится, — сказал он.

— Пусть, — ответил Эраст. — Мы соберем ее не по инструкции.

Анфиса Поздновна предложила коалицию исправлений: каждый вправе менять собственный текст, но не может тайно редактировать чужой.

Савелий составил закон из одного предложения. Тарас добавил сорок семь исключений, два тарифа и пункт о партнерской программе.

Кот прошел по листу мокрыми лапами. После его редакции осталось: «Каждый вправе менять».

— Юридически расплывчато, — сказал Савелий.

— Зато впервые понятно, — сказала Вера.

Коалицию зарегистрировали под отпечатком лапы. Но в ту же минуту все черновики будущего покрылись красными исправлениями.

Кто-то неизвестный вычеркивал не слова, а возможности.

Глава двести сороковая

Право на плохую главу

Красные исправления действовали мгновенно. Возможность опоздать исчезла — и все начали приходить заранее, в том числе на события, которых не хотели. Возможность ошибиться пропала — поэтому никто больше не решался отвечать.

Исчезла возможность поссориться. Люди улыбались друг другу с такой дисциплиной, что Дом запер ножи не из-за опасности, а из уважения к честности металла.

— Кто это сделал? — спросил Эраст.

Междустрок Семенович поднял красный карандаш.

— Я всего лишь убираю слабые места. Читателю не нужна скучная, неловкая, неудачная глава.

Читатель Читателевич кашлянул.

— Иногда именно в скучной главе человек наконец ест суп.

— Суп не двигает сюжет.

— Зато двигает человека до следующей главы.

Карандаш вычеркнул из Тараса возможность потерять деньги. Все его прежние сделки немедленно объявились прибыльными. Кредиторы принесли цветы, должники — проценты, а один давно забытый вклад вырос до размеров небольшого княжества.

Тарас продержался счастливым семь минут.

— Верните убытки, — потребовал он. — Без них я не могу отличить удачу от бухгалтерской ошибки.

Ему отказали во имя совершенства.

У Веры исчезла возможность сомневаться в Эрасте. Она посмотрела на мужа без единого вопроса и испугалась этого больше, чем всех прежних чудовищ.

— Доверие без возможности сомнения — это не доверие. Это выключатель, заклеенный в положении «включено».

Дом потерял возможность разрушиться. Стены сразу стали вечными, комнаты — безопасными, крыша — безупречной. Вместе с трещинами исчезли следы роста детей, зарубки переездов и место, где однажды застряла стрела Маргариты Всеволодовны.

— Я больше не старею, — сказал Дом. — Значит, я больше не живу вместе с ними.

Эраст попытался совершить ошибку намеренно. Он открыл правильную дверь, сказал уместную фразу и вовремя понял намек. Мир вокруг становился гладким, как памятник человеку, который никогда не существовал.

— Плохие главы портят книгу, — настаивал Междустрок Семенович.

— Иногда, — ответил Эраст. — А иногда они портят героя достаточно, чтобы он перестал быть памятником.

Он попросил Анфису найти самую неудачную страницу его жизни.

Чемодан долго перебирал катастрофы, несостоявшиеся свадьбы, состоявшуюся свадьбу, дипломатические провалы и один разговор, в котором Эраст трижды сказал «ничего», хотя происходило всё.

Худшей оказалась обычная страница: день, когда он мог поддержать близкого человека, но решил, что подходящие слова найдутся завтра.

— Исправить? — спросила Анфиса.

— Нет. Вернуть возможность сделать иначе сегодня.

Красный карандаш возмутился: прошлое должно либо оправдывать героя, либо обвинять его. Оставлять ошибку без приговора считалось редакционной неряшливостью.

Эраст взял карандаш и написал на полях: «Плохая глава разрешена. Повторное издание не обязательно».

Вера вернула себе сомнения. Дом выбрал одну трещину и торжественно сделал ее несущей памятью. Тарас пожертвовал половину внезапного княжества кредиторам, вторую потерял при расчете половин и почувствовал знакомую устойчивость мира.

Люди снова начали опаздывать, спорить и отвечать невпопад. Жизнь вернула себе низкое литературное качество и высокую подлинность.

Читатель Читателевич поставил на полях звездочку.

— Здесь мне было неловко.

— Значит, читали не зря, — сказала Вера.

Междустрок Семенович сломал красный карандаш. Из одной половины потекли исправленные ошибки, из другой — ненаписанные оправдания.

А внутри карандаша обнаружилась свернутая в трубочку инструкция: «Удаление несовершенств производится до полного исчезновения личности».

Подпись внизу принадлежала не Междустроку Семеновичу.

Там стояло: «Избирательная комиссия Конца Книги».

Глава двести сорок первая

Победитель без программы

Несмотря на разоблачение инструкции, выборы решили не отменять. Избирательная комиссия объяснила, что отмена голосования способна повредить доверию к результату, который уже подготовлен.

Урны выставили во дворе. Голосовать пришли семья, Дом, несколько событий, обычные дни, несказанные слова и табуретка, добившаяся временной регистрации.

Каждый бюллетень содержал новый список. У Веры первым стоял Дом. У Тараса — Тарас и два технических кандидата с его фамилией. У Эраста лист оказался пустым.

— А где кандидаты?

— Вы слишком долго сомневались, — ответила запятая из комиссии. — Список ушел вперед без вас.

Читатель Читателевич получил бюллетень, в котором был только Некто. Он дописал строку «Никто» и долго объяснял комиссии различие.

— Некто — это кандидат, — сказал он. — Никто — мое право не выбирать предложенное.

— Такой графы нет.

— Теперь есть. Я автор ручки.

Голосование длилось одну минуту и несколько биографий. Окончательная урна проглотила остальные, икнула сургучом и выдала протокол.

Победил Междустрок Семенович. Он получил больше голосов, чем было избирателей, включая поддержку тех, кто еще не дочитал условия.

Тарас первым поздравил победителя и предложил приобрести расширенную гарантию от народной любви.

— Вы не будете оспаривать результат? — удивилась Вера.

— Буду. Но сначала надо выяснить платежеспособность новой власти.

Междустрок Семенович поднялся на крыльцо. Ему вручили перо автора собственной судьбы. Перо было тяжелым, золотым и совершенно не умело писать без чужой крови.

— Начните следующую главу, — приказала комиссия.

Победитель коснулся пером бумаги. На странице появилось: «Эраст вышел вперед».

Эраст остался на месте.

Перо повторило фразу крупнее. Эраст сел.

— Почему он не подчиняется? — спросил победитель.

— Потому что вы живете между строк, — ответила Анфиса. — А он сейчас находится в поступке.

Междустрок Семенович попытался написать Веру. На бумаге возникла мудрая улыбка, но настоящая Вера была занята тем, что отбирала у Гриши сургуч.

Он написал Тараса богатым. Тарас стал богатым в переносном смысле и потребовал налоговое разъяснение.

Он написал Дом крепостью. Дом превратился в крепость характера и сохранил протекающую крышу.

Перо дрожало. Оказалось, ожидания способны описывать человека, но не заставлять его совпасть с описанием без остатка.

— Тогда зачем я победил? — спросил Междустрок Семенович.

Избирательная комиссия Конца Книги ответила из всех полей сразу:

— Чтобы написать финал. После него кандидаты, избиратели и их сомнения будут закрыты. Навсегда.

На горизонте появилась огромная обложка. Она медленно захлопывалась, сдвигая небо и землю к одной последней строке.

Междустрок Семенович побледнел до цвета пробела.

— В моей программе этого не было.

— У победителя программа заканчивается после выборов, — пояснила комиссия. — Дальше начинаются обязанности.

Тарас сочувственно кивнул.

— Поздравляю. Вы впервые прочитали мелкий шрифт собственной судьбы.

Победитель посмотрел на золотое перо, затем на закрывающееся небо и сделал единственное, чего от него не ожидали.

Он передал перо Эрасту.

— Проигрывать право на ошибку оказалось интереснее, чем выигрывать готовый конец.

Глава двести сорок вторая

Следующая глава уже написана

Эраст не взял перо. Оно зависло между ним и Междустроком Семеновичем, впервые оказавшись буквально между строк и без должностной инструкции.

Обложка продолжала закрываться. Слева приближалось слово «КОНЕЦ», справа — цена и возрастное ограничение.

— Если никто не напишет финал, книга захлопнется сама, — предупредила комиссия.

— А если написать? — спросила Вера.

— Захлопнется по правилам.

— Великолепный выбор, — сказал Тарас. — Между неизбежностью и той же неизбежностью с подписью ответственного лица.

Дом уперся трубой в левую половину обложки, дверью — в правую. Стены затрещали, но удержали несколько абзацев пространства.

Анфиса Поздновна раскрыла чемодан и стала вытаскивать пустые формы. Вера раздавала их всем присутствующим.

— Пишите по одной строке. Не финал — то, что хотите сделать дальше.

Гриша написал: «Узнать, куда исчезают неправильные двери, когда ими никто не пользуется». Мира: «Научить драконов не садиться на свежевыстиранное». Дом вывел скрипучими буквами: «Починить крышу, но оставить дождю право иногда стучать».

Тарас написал: «Открыть честное дело». Подумал и добавил: «Честное в пределах действующего законодательства и разумной погрешности».

Вера долго держала перо, потом написала: «Не знать Эраста до конца и все равно выбирать его снова — не вчера, а каждый день».

Эраст прочитал и впервые за долгое время не нашел реплики, способной спрятать чувство за иронией.

Он написал: «Остаться там, где меня любят не за спасенные миры, и уйти туда, где миры снова потребуют слишком многого».

— Противоречие, — заявили запятые.

— Семейное положение, — поправила Вера.

Читатель Читателевич получил последнюю форму. Он написал: «Закрыть книгу, когда захочу, и однажды открыть снова, не требуя, чтобы герои все это время стояли на месте».

Междустрок Семенович поставил в пробеле одну точку, но точка отказалась быть последней и превратилась в многоточие.

Листы соединились. Получилась не глава, а множество направлений. Обложка замедлилась: она умела закрывать только истории с одним концом.

Комиссия Конца Книги пришла в ярость. Окончательное тире вытянулось поперек двора, пытаясь отсечь все продолжения.

Савелий встал перед ним с законом кота: «Каждый вправе менять».

— Документ не содержит объекта, пределов и порядка применения! — закричали запятые.

— Поэтому впервые подходит к жизни, — ответил он.

Кот прошел по окончательному тире. На середине остался мокрый след, и тире распалось на два коротких дефиса, пригодных лишь для переноса слова на следующую строку.

Обложка остановилась.

Тогда Эраст заметил на ее внутренней стороне знакомый почерк. Там уже была напечатана вся сцена: формы, строки, мокрая лапа и даже тарасовская оговорка о законодательстве.

— Следующая глава написана заранее, — сказал он.

Междустрок Семенович снял с лица последнее чужое ожидание. Под ним оказалось белое место.

— Не мной.

Анфиса сравнила чернила с приглашением. Они совпали: документ прислала сама ненаписанная глава, чтобы герои добрались до момента, в котором должны были отказаться ее писать.

— Зачем? — спросила Мира.

Из бумаги донесся молодой голос:

— Потому что я не хочу случаться так, как меня задумали.

Пустые формы в чемодане зашевелились. Каждая оказалась будущей главой, сбежавшей от собственного сюжета.

Избирательная комиссия Конца Книги попыталась объявить их недействительными. Но без окончательного тире ее название перенеслось на следующую строку и стало Комиссией Книги Начала.

Запятые растерянно повернулись хвостиками вперед.

Тарас немедленно предложил новым главам политическое убежище с платным завтраком.

Дом распахнул чердак. Там оказалось достаточно места для историй, которые еще не решили, чем станут.

Читатель Читателевич попрощался и шагнул в книжный шкаф. Перед исчезновением он обернулся.

— Я дочитал?

— Нет, — ответил Эраст.

— Хорошо. Значит, можно жить дальше без отчета о впечатлениях.

Шкаф закрылся. Между книгами осталось свободное место — не кандидат, не власть и не обещание, а обычный пробел для чужого дыхания.

Семья поднялась на чердак. Ненаписанные главы шуршали в темноте, выбирая себе события, характеры и допустимое количество концов света.

Одна глава подлетела к Эрасту. На обложке значилось: «Спасти мир и не стать автором».

— Даже не начинай, — сказал Эраст.

Глава послушно зачеркнула название и написала новое:

«Спасти автора и не закончить мир».

Снизу уже поднимался свежий мелкий шрифт: «Для продолжения требуется согласие всех действующих лиц, кроме обстоятельств. Обстоятельства, как обычно, уведомлены не будут».

Часть тридцать первая

Чужие главы

Глава двести сорок третья

Чердак возможных сюжетов

Чердак Дома никогда не отличался скромностью. Раньше он вмещал старые чемоданы, зимние вещи, два разобранных мира и велосипед, который семья хранила исключительно ради нравственного превосходства над теми, кто выбрасывает полезное.

Теперь там поселились ненаписанные главы.

Они висели под стропилами, шуршали в сундуках и по ночам менялись заголовками. Одна называлась «Последняя битва», но мечтала стать рецептом пирога. Другая обещала «Тайну древней крови», хотя внутри находилась обычная справка из поликлиники.

— Не трогайте их без перчаток, — предупредила Анфиса Поздновна. — Неопределившийся сюжет может заразить человека завязкой.

Тарас уже держал одну главу голыми руками.

— Поздно. Здесь написано, что я наследник исчезнувшей империи.

— Верни на место.

— Сначала выясню площадь и налоговый режим.

Глава распахнулась. За ней возник тронный зал, населенный кредиторами в коронах. Каждый требовал подтвердить право Тараса на престол первоначальным взносом.

Тарас закрыл страницу.

— Империя действительно исчезнувшая. Я уже не вижу в ней перспектив.

Эраст обходил чердак вместе с Домом. Половицы под каждой главой вели себя по-разному: под детективом скрывали следы, под любовным романом вздыхали, под учебником скрипели назидательно.

— Сколько их? — спросил Эраст.

Дом пересчитал стропила и сбился на воспоминаниях.

— Больше, чем комнат. Меньше, чем сожалений. Для чердака это нормальная заполняемость.

Вера нашла главу без названия. Внутри было утро, где никто никуда не спешил, дети спорили из-за чашки, крыша капала в таз, а Эраст чинил дверную петлю и не спасал ничего крупнее выпавшего шурупа.

— Хорошая, — сказала она.

Глава смутилась и немедленно добавила угрозу всему живому.

— Убери, — попросила Вера.

— Без угрозы меня сочтут проходной, — прошелестела страница.

— Проходные главы тоже куда-то ведут.

Дом выделил ей место возле трубы, где было тепло и не требовалось оправдывать существование кульминацией.

К полуночи выяснилось, что главы прибывают не только из будущего Эраста. На чердак просочились чужие сюжеты: незаконченный детектив без преступления, исторический роман без согласованного века, руководство по уверенности, стеснявшееся своих советов.

Один любовный треугольник занял сразу три угла и потребовал четвертый для психолога. У чердака осталось всего два свободных, поэтому спор передали геометрии.

— Мы не можем держать здесь все ненаписанное, — сказала Анфиса. — Возможности размножаются быстрее обстоятельств.

— Будем брать арендную плату, — предложил Тарас.

— Чем?

— Неиспользованными поворотами. На них сейчас высокий спрос.

Вдруг из самого темного сундука донесся стук. Не шорох бумаги, не скрип переплета — три отчетливых удара человека, который привык, что после третьего ему открывают.

Эраст поднял крышку.

Внутри стояла закрытая книга. На обложке не было ни названия, ни автора, только красная наклейка: «Чужое. Не продолжать».

— Значит, продолжим, — вздохнул Эраст.

— Почему? — спросил Гриша.

— Потому что запреты, написанные крупным шрифтом, обычно составляют люди, которые спрятали объяснение мелким.

Он открыл книгу.

Из первой страницы выпал человек в дорожном плаще, с мечом, дипломатом и выражением лица главного героя, которому уже сообщили примерный объем приключений.

Незнакомец огляделся и спросил:

— Кто из вас украл мою книгу вместе с концовкой?

Глава двести сорок четвертая

Герой из другой книги

Незнакомца звали Всеслав Обыкновенный. Фамилию он получил при рождении, имя — после третьей редакции, когда издатель решил, что Павел недостаточно фэнтезийный.

— Я главный герой романа «Корона последнего короля», — сообщил он. — По крайней мере, был им до двести восьмой страницы.

— А потом? — спросила Мира.

— Потом автор увлекся второстепенным персонажем. Тот оказался мрачнее, моложе и лучше смотрелся верхом на драконе. Меня отправили собирать союзников и забыли в придорожной гостинице на девять глав.

Тарас сочувственно покачал головой.

— Классическая кадровая оптимизация. Должность оставили, сюжет передали другому.

Всеслав положил меч на сундук. Меч немедленно заявил, что имеет собственную арку развития и не желает быть реквизитом.

— Моя книга исчезла вчера, — продолжил герой. — Сначала пропали поля. Потом номера страниц. Затем злодей обнаружил, что последняя глава пуста, и объявил себя временно исполняющим обязанности автора.

— Разумно, — сказал Тарас. — Если должность свободна, зло первым приносит заявление.

Всеслав посмотрел на Эраста.

— Вы местный избранный?

— Уже нет.

— Король?

— Тоже избежал.

— Маг?

— По документам инженер. По обстоятельствам — пострадавший широкого профиля.

Гость разочаровался, но не настолько, чтобы уйти без помощи.

Анфиса исследовала пустую книгу. В корешке обнаружился обрывок чужого сюжета, а под наклейкой — штамп Бюро жанровой принадлежности.

— Ваш роман конфискован за несоответствие жанру, — сказала она.

— Какое несоответствие? Там корона, война, пророчество и три карты местности.

— Зато вы половину книги пытаетесь договориться. Для героического фэнтези это подозрительная зрелость.

Всеслав объяснил, что устал убивать людей, которых встретил два абзаца назад. Он предложил злодею разделить королевство, наладить торговлю и оставить древнее проклятие памятником неудачному государственному управлению.

— И что злодей? — спросила Вера.

— Согласился обсудить. После этого нас обоих вызвали на жанровую комиссию.

Пустая книга закашлялась сносками. На чистой странице проступила карта: замок, лес, горы и огромное белое пятно, поглощавшее условные обозначения.

Всеслав ткнул пальцем в пятно.

— Здесь была столица.

— Что с ней случилось?

— Ее вычеркнули как недостаточно атмосферную. Жители пока стоят за рамкой карты и требуют компенсацию за потерю географии.

Дом возмутился. Удалять жилище ради композиции он считал формой литературного выселения.

— Пусть поживут здесь, — предложил он.

На чердаке сразу появились двадцать тысяч столичных жителей, дворец, центральная площадь и очередь на временную регистрацию. Потолок поднялся еще на этаж, но потребовал признать реконструкцию законной задним числом.

— Ненадолго, — сказал Эраст, глядя на толпу.

— Все империи так говорят, — заметил Савелий.

Среди прибывших не оказалось злодея. Зато его тень лежала поперек площади и была значительно длиннее положенного освещением.

Тень поднялась по стене, поклонилась и вручила Эрасту повестку.

Бюро жанровой принадлежности требовало немедленно выдать Всеслава Обыкновенного, двадцать тысяч жителей и одну самовольно продолженную книгу.

В случае отказа весь Дом обещали перевести в жанр документальной прозы.

Тарас побледнел.

— Это серьезно. В документальной прозе за мои сделки придется отвечать по приложениям.

Глава двести сорок пятая

Бюро жанровой принадлежности

Бюро прибыло утром на четырех служебных эпиграфах. Сотрудники носили одинаковые серые плащи, а на груди у каждого висел ярлык: «Соответствует ожиданиям».

Начальницу звали Жанрина Форматовна. Она вошла в Дом, не снимая жанровых ограничений, и сразу измерила прихожую.

— Слишком уютно для приключений, слишком тревожно для семейной саги, недостаточно трупов для детектива. На каком основании существует помещение?

— На фундаменте, — ответил Дом.

— Материальная отговорка.

Жанрина Форматовна раскрыла классификатор. В нем каждому человеку полагался жанр, возрастное ограничение и допустимое число внутренних противоречий.

Эраста определили как героическое фэнтези с элементами бытовой неустроенности. Веру — как любовную линию с превышением самостоятельности. Тараса пытались записать в сатиру, но сатира отказалась брать на себя такую ответственность.

— А дети? — спросила Вера.

— Функция продолжения рода и потенциальной серии.

— Они люди.

— В текущем формате это необязательное уточнение.

Гриша тут же потребовал собственную сюжетную арку, гонорар за участие и право на возрастное ограничение старше родителей.

Мира заявила, что будет драконом. Драконы, присутствовавшие по удаленной связи, попросили не присваивать их жанровую идентичность без испытательного полета.

Жанрина Форматовна перешла к Всеславу.

— Вы отказались от финальной битвы. Тем самым нарушили договор с обложкой.

— Я не подписывал договор.

— Главные герои подписывают его фактом первого появления.

— Я появился младенцем в корзине.

— Особенно убедительная подпись.