Спасти мир и не стать депутатом

— Историческая значимость, — пояснил Юбилей Памятович.

— В тот день Эраст проспал, опоздал и вечером ел суп. Разве это не честнее трех тостов, которые никто не слушал?

День свадьбы обиделся, но признал, что половину его содержания создали фотографы задним числом.

Два конца света потребовали особых мест. Им отказали: один не состоялся, второй состоялся недостаточно окончательно.

Тарас начал скупать голоса обычных дней, обещая сделать каждый выходным после победы.

— У тебя нет полномочий, — сказала Вера.

— У обещания тоже. Это делает нас равноправными участниками кампании.

День, отказавшийся происходить, выдвинул альтернативу: распустить календарь и разрешить времени наступать по внутреннему ощущению.

Предложение поддержали дети, кот и все понедельники. Категорически возражали пятницы, опасавшиеся потерять общественное значение.

Эраст попросил каждого дня ответить, хочет ли он навсегда остаться тем, чем его запомнили.

День свадьбы устал быть счастливейшим и признался, что в нем были тревога, больные ноги и страх перед будущим.

Первый школьный день не хотел символизировать начало знаний: большую часть времени он искал туалет и боялся поднять руку.

Обычные вторники гордились, что в них никто не спасал мир. Они давали людям передышку, которую история считала пустотой.

Первый конец света заявил, что мечтал стать тихим вечером, но его назначили кульминацией.

Юбилей Памятович попытался прекратить обсуждение. Дни отказались подчиняться дате заседания.

— Календарь нужен, чтобы помнить нас, — сказали они. — А не чтобы решать, кто из нас важнее.

Голосование провели не по числу памятников, а по количеству прожитого времени. Все дни получили равные двадцать четыре голоса, кроме того, который однажды растянулся от страха и субъективно длился три года.

Он добровольно отказался от лишнего веса.

Большинство проголосовало за слово «хватит».

Парламент заднего числа должен был прекратить заседание, но заявил, что решение вступит в силу после окончательной редакции прошлого.

Тогда день, отказавшийся происходить, снял себя с календаря.

Зал лишился даты. Без даты заседание не могло считаться ни прошлым, ни настоящим.

Молоток Юбилея Памятовича завис в воздухе.

Протоколы побелели. Мандаты перестали понимать, когда именно они действуют.

— Это временной переворот! — закричал председатель.

— Нет, — сказал обычный вторник. — Просто сегодня никто не обязан быть историей.

Дни вышли наружу. Они разошлись по людям, возвращая им не великие даты, а прожитые часы.

Эраст остался в зале без календаря, но с двумя мандатами.

Один из них уже истек. Второй утверждал, что истечет вчера.

Глава двести тридцать третья

Отставка до вступления

Чтобы уйти в отставку из прошлого, Эраст должен был подать заявление до вступления в должность. Вступил он вчера, избран был в исправленной версии позавчера, а родился значительно раньше срока подачи.

Анфиса нарисовала временную схему. Схема свернулась узлом и попросила не считать ее наглядной.

— Есть один способ, — сказала она. — Подать заявление тому Эрасту, который еще не стал депутатом.

— То есть мне утром?

— Нет. Вам до рождения.

Дом открыл дверь в родильную комнату. Младенец Эраст спал и не проявлял политической активности, что делало его наиболее популярной версией кандидата.

Взрослый Эраст положил рядом заявление.

— Подпиши.

Младенец проснулся, смял документ и попытался его съесть.

— Отказ в письменной форме, — сказал Савелий.

— Или согласие пищеварительным путем, — возразила Анфиса.

Тарас предложил дождаться естественного выхода документа и трактовать результат по обстоятельствам. Вера велела ему покинуть юридическую дискуссию вместе с обстоятельствами.

Эраст посмотрел на ребенка. Тот не знал ни о мандатах, ни о мирах, ни о том, сколько раз будет обязан стать кем-то для других.

— Я не могу заставить его отказаться, — сказал Эраст. — Это будет еще одно решение за него.

Мандат зашевелился.

— Тогда вы остаетесь депутатом.

— Только если соглашусь считать тебя властью.

— Я выдан прошлым.

— Прошлое выдало мне еще шрам, плохую привычку и умение открывать неправильные двери. Ни одно из них мной не управляет.

Эраст не разорвал мандат и не подал заявление. Он написал на документе: «Принят к сведению, но не к исполнению».

Мандат попытался размножиться, однако копии унаследовали ту же приписку и стали бесполезными справками.

Юбилей Памятович появился в дверях с охраной памятных дат.

— Вы обязаны представлять избирателей!

— Они уже говорят сами.

— Тогда зачем вы им?

— Именно.

Председатель замер. Вопрос лишал должность смысла быстрее, чем официальное упразднение.

Младенец Эраст выплюнул угол заявления и засмеялся.

Свидетельство о рождении вернулось к обычному размеру. В графе «цель появления» по-прежнему было пусто.

Анфиса поставила рядом точку, затем подумала и стерла ее.

— Пусть остается место.

Парламентский зал начал уменьшаться. События уносили свои стулья, слова — свои значения, дни — свои даты.

Юбилей Памятович снял ленту. Под ней оказался простой старый день, когда кто-то однажды собрал друзей за столом и впервые назвал это годовщиной.

— Что мне теперь делать? — спросил он.

— Происходить, — ответил день, отказавшийся быть календарем. — Если еще не разучился.

Председатель ушел. Его молоток остался лежать на столе и больше не предупреждал прошлое задним числом.

Эраст снял второй мандат. Тот не исчез, а превратился в старую фотографию, на которой он стоял среди людей, не выше и не впереди.

— Это всё? — спросил Тарас.

— Почти, — сказала Последствия Петровна. — Когда власть теряет должность, она обычно устраивается привычкой.

Глава двести тридцать четвертая

Человек, которого выбрали не быть

Парламент заднего числа распустился без постановления. Поэтому юридически он продолжал существовать, но практически разошелся обедать и не вернулся.

События собрались во дворе. Теперь им не нужен был представитель, однако они не знали, что делать с Эрастом, которого уже выбрали.

— Оставить почетным депутатом, — предложила разбитая чашка.

— Почетная должность — это должность, с которой невозможно уйти, потому что все уверяют, будто работы нет, — сказал Эраст.

Рождение предложило избрать его человеком, который не является депутатом.

— Нельзя избирать человека не быть избранным, — возразил Савелий.

— Почему? — спросило рождение. — Меня же выбрали началом без моего участия.

Началось последнее голосование. В бюллетене стоял вопрос: «Согласны ли вы, что Кунилин Эраст Акакиевич вправе не представлять никого, включая тех, кто за это проголосовал?»

Тарас потребовал добавить себя вторым кандидатом на небытие депутатом. Ему отказали: он уже начал кампанию, а значит, проявил подозрительную заинтересованность в должности.

Голосовали чашка, дверь, дни, слова, ошибки, детство и два мира по удаленной орбите.

Седой кот съел один бюллетень. Его голос признали действительным и особенно независимым от формулировки.

Большинство поддержало право Эраста никого не представлять.

— Поздравляем, — сказала неправильная дверь. — Вы избраны человеком.

— Я им был.

— Теперь официально.

На Эраста надели ленту без надписи. Он немедленно снял ее, чем подтвердил соответствие должности.

Мандаты рассыпались в обычную бумагу. Свидетельство о рождении вернулось в семейную папку и перестало претендовать на политическую карьеру.

Несказанные слова остались там, где могли быть правдой, а не вторжением. Обычные дни потребовали место в памяти рядом с великими и получили кухонный календарь без золотых рамок.

Анфиса Поздновна закрыла чемодан. Внутри теперь лежали не события, а пустые формы, которые никто не согласился заполнять задним числом.

— Куда пойдете? — спросила Вера.

— Искать конец радуги. На этот раз без акта о прибытии.

Фиса внутри нее свистнула деревянным свистком.

Очевидец Никифорович записал три версии финала. В первой победил Эраст. Во второй — события. В третьей никто не победил, зато все вернулись домой вовремя.

— Какая настоящая? — спросила Мира.

— Та, в которой вы участвовали.

Дом закрыл дверь парламентского зала. За ней оказалась обычная кладовая, семь банок варенья и две табуретки, все еще не желавшие объединяться обратно в председательское кресло.

Тарас попытался продать старые бюллетени коллекционерам будущего. Потенциал Потапович купил один за буханку хлеба, чтобы завернуть завтрак.

— Вот и вся политическая ценность, — сказал он. — Пока свежая — пугает. Подсохнет — годится для селедки.

Вечером семья села ужинать. Эраст выбрал место сам, предварительно спросив стул, не имеет ли тот представительских намерений.

Стул молчал. После последних событий мебель предпочитала не выдвигаться без подушки безопасности.

— Теперь ты точно не депутат? — спросил Гриша.

— Точно.

— Ни прошлого, ни будущего?

— И даже настоящего.

Тарас поднял чашку.

— За человека, которого официально избрали никем не быть!

— Собой, — поправила Вера.

— Это слишком ответственная должность для тоста.

Они выпили чай. На несколько минут ничего не произошло, и эти минуты были признаны обычными без проведения голосования.

Потом Дом чихнул чердаком. Из трубы выпал конверт с печатью, которой еще не существовало.

Внутри лежало приглашение на первые свободные выборы автора собственной судьбы.

Кандидаты уже были зарегистрированы: Эраст, Тарас, Вера, Дом и Некто, выступающий от имени читателя.

Внизу мелким шрифтом значилось: «Победитель обязан написать следующую главу жизни. Остальные вправе критиковать, не предлагая вариантов».

Тарас перечитал список.

— Я за Некто. У него программа ближе к народу.

Из-за ближайшей стены донесся спокойный голос:

— Благодарю за поддержку. Я уже живу у вас между строк.

Часть тридцатая

Избиратель между строк

Глава двести тридцать пятая

Предвыборная программа пустого места

Стена, из которой говорил Некто, оказалась книжным шкафом. Книг в нем не было, но корешки уже спорили о том, кто из них важнее для культуры.

— Выходите, — сказал Эраст. — Голосовать за человека, которого не видно, мы уже пробовали. Обычно потом его особенно хорошо видно в платежных документах.

— Я не человек, — ответил голос. — Я место, которое вы оставляете читателю.

Тарас уважительно присвистнул.

— Удобный кандидат. Ни прошлого, ни имущества, ни фотографий с сомнительными знакомыми. Даже обещания негде написать.

Между двумя несуществующими книгами раздвинулась узкая щель. Из нее вышел господин в сером костюме. Лицо у него менялось всякий раз, когда кто-нибудь пытался его запомнить.

Вера увидела строгую женщину с усталыми глазами. Гриша — мальчика, который знал окончание всех сказок. Тарас — покупателя с наличными. Эраст не увидел лица вообще и поэтому насторожился сильнее остальных.

Господин поклонился.

— Можете называть меня Междустрок Семенович. Я представляю тех, кто читает вашу жизнь и уверен, что на его месте поступил бы разумнее.

— А программа у вас есть? — спросила Вера.

— Разумеется. Каждый получит именно ту судьбу, которой от него ожидают.

— Кто ожидает?

— Все. Это избавит вас от мучительного права разочаровывать.

Программа появилась на обоях. Первый пункт обещал Эрасту героизм без сомнений. Второй — Вере любовь без раздражения. Третий — Тарасу богатство без труда. Четвертый — Дому вечный уют без протекающей крыши.

Дом заскрипел половицей.

— А где я буду хранить дождь?

— В воспоминаниях, — сказал Междустрок Семенович. — Там ничего не капает на мебель.

Тарас уже изучал третий пункт.

— Богатство без труда звучит подозрительно. Обычно труд все равно есть, просто его выполняет адвокат.

На кухонном столе возникли урны для голосования. Одна была прозрачной, вторая честной, третья — для окончательных результатов. Прозрачная ничего не скрывала, включая заранее заполненные бюллетени. Честная отказывалась принимать голоса. Окончательная тихо пересчитывала себя в пользу победителя.

Анфиса Поздновна достала из чемодана лупу и рассмотрела печать на приглашении.

— Печать изготовлена послезавтра. Подписано сегодня. Бумага состарена вчера.

— Значит, документ настоящий, — заметил Савелий. — Поддельные обычно аккуратнее.

Кандидатам выдали по комнате для штаба. Вера выбрала кухню, потому что там хотя бы решения можно было запить чаем. Дом объявил штабом самого себя. Тарас занял кладовую и немедленно сдал половину площади собственной кампании.

Эраст отказался открывать штаб.

— Тогда ваши сторонники не будут знать, куда приходить, — предупредил Междустрок Семенович.

— Это уже преимущество перед прежней политикой.

Некто разместился в пробелах приглашения. Чем внимательнее на него смотрели, тем убедительнее становилась пустота.

К вечеру появились первые плакаты. На плакате Веры было написано: «Жизнь не обязана быть удобной, но обязана быть вашей». Дом обещал крышу над головой и право иногда под ней прятаться. Тарас предлагал каждому избирателю по счастливой судьбе с небольшой комиссией за обслуживание.

Плакат Эраста оставался белым.

— Сильный ход, — признал Тарас. — Ты обещаешь то же самое, что все, но без орфографических ошибок.

Ночью на белом листе проступила чужая надпись: «Он согласится. Герои всегда соглашаются, когда автору нужен сюжет».

Эраст сорвал плакат. Под ним оказалось продолжение фразы, уже написанное на стене:

«А если не согласится, это тоже предусмотрено следующей главой».

Впервые Эраст понял, что соперник не предсказывает его поступки. Он печатает их чуть раньше, чем Эраст успевает решить.

Глава двести тридцать шестая

Дебаты с собственным автором

Дебаты назначили на полночь, потому что в это время мысли звучат убедительнее фактов и значительно хуже проверяются утром.

Ведущим стал Очевидец Никифорович. Он обещал беспристрастность, заранее записав три версии победителя и одну запасную на случай рекламы.

Кандидаты сели за круглый стол. Стол возразил, что его форма уже выражает политическую позицию, и потребовал считать себя наблюдателем.

— Первый вопрос, — объявил Очевидец. — Кто вправе писать судьбу человека?

— Сам человек, — сказала Вера.

— Тот, кто понимает рынок, — сказал Тарас.

— Все, кто в ней живет, — прогудел Дом трубами.

— Никто единолично, — ответил Эраст.

Междустрок Семенович улыбнулся сразу их лицами.

— Читатель. Только он знает, какая жизнь была интересной. Проживший слишком занят проживанием и не видит композиции.

— А если читатель ошибается? — спросила Вера.

— Тогда он пишет отзыв.

Тарас попросил уточнить, оплачиваются ли положительные отзывы судьбой или отдельно. Ведущий снял вопрос как преждевременно честный.

Второй вопрос касался обязательной счастливой концовки.

— Обязательная счастливость похожа на налог, — сказал Эраст. — Сначала объявляют всеобщей, потом требуют справку, что ты достаточно рад.

— Люди хотят надежды, — возразил Междустрок Семенович.

— Люди хотят разного, — сказала Вера. — Иногда надежды. Иногда правды. Иногда чтобы их оставили в покое до завтрака.

Дом поддержал последнюю поправку всеми спальнями.

Третий вопрос пришел из стены: «Почему герои так редко делают очевидное?»

— Потому что очевидное обычно придумано тем, кто не находится внутри опасности, — ответил Эраст.

— А еще потому, — добавил Тарас, — что если герой сразу вызовет специалиста, половина приключений закончится актом выполненных работ.

Междустрок Семенович поднял руку. На его ладони были напечатаны реплики, которые остальные собирались произнести.

— Вы называете свободой обычную непредсказуемость. Я предлагаю порядок. Каждый поступок получит причину, каждая потеря — смысл, каждая глава — достойный финал.

— Потере не всегда нужен смысл, — тихо сказала Вера. — Иногда человеку достаточно права горевать, не превращая боль в полезный опыт.

Напечатанная на ладони реплика Веры зачеркнулась сама.

Кандидат впервые нахмурился.

— Вы нарушили текст.

— Нет, — ответила она. — Я его договорила.

Тогда Междустрок Семенович раскрыл папку. В ней лежал сценарий дебатов, уже завершенный убедительной победой Некто. У Эраста там была эффектная речь, у Веры — мудрое молчание, у Тараса — комическая ошибка, у Дома — символическая трещина.

— Мне не нравится моя ошибка, — сказал Тарас. — Я способен на значительно более дорогую.

Он вырвал страницу и исправил слово «ошибка» на «инвестиция». Сценарий вздрогнул, пересчитал мораль и объявил Тараса стратегическим риском.

Эраст взял свою страницу. Речь была прекрасна: мужественная, точная и совершенно не похожая на то, что он сказал бы без редактора.

— Читайте, — предложил кандидат. — Людям нужен герой.

Эраст сложил лист вчетверо и подложил под шатающуюся ножку стола.

— Людям нужен стол, который не качается. Начнем с достижимого.

Круглый стол выровнялся и немедленно поддержал Эраста как кандидата хозяйственной стабильности.

Дебаты закончились без победителя. Но утром газеты сообщили, что Некто уверенно выиграл. Газет еще не существовало, зато их мнение уже считалось общественным.

Внизу каждой передовицы мелко стояло: «Продолжение зависит от активности читателя».

А на полях кто-то карандашом приписал: «Читатель тоже зависит. Просто ему об этом пока не сказали».

Глава двести тридцать седьмая

Избиратель, которого читают

Утром в дверь постучали три раза: один раз уверенно, второй — из любопытства, третий — потому что первая попытка показалась недостаточно литературной.

На пороге стоял невысокий человек в домашних тапочках и держал закладку вместо паспорта.

— Я Читатель Читателевич, — представился он. — Меня вызвали голосовать. Где тут можно пропустить описание погоды?

Междустрок Семенович встретил его аплодисментами, напечатанными заранее.

— Вот суверенный хозяин повествования!

— Я не хозяин, — сказал Читатель Читателевич. — Я вечером открыл одну главу, а очнулся через двести тридцать четыре. У меня чай остыл и семья считает, что я задумался о жизни.

Ему вручили список кандидатов. Он вычеркнул всех, потом восстановил Веру, потому что ее имя было короче, и попросил аннотацию без спойлеров.

Аннотация сообщила, что выбор навсегда изменит судьбу миров. Читатель Читателевич вздохнул.

— Опять миров. Нельзя один раз изменить судьбу табуретки и на этом успокоиться?

Табуретка из кладовой просунула ножку и попросила не использовать ее в политических экспериментах.

Перед голосованием избирателю предложили ознакомиться с жизнью кандидатов. Но стоило Читателю Читателевичу раскрыть биографию Эраста, как книга раскрыла его самого.

На первой странице было написано: «Читатель Читателевич, сорок семь лет. Делает вид, что читает ради отдыха, но тайно ищет подтверждение, что другие тоже ничего не понимают».

— Это клевета, — возмутился он. — Мне сорок шесть.

Книга исправила возраст и продолжила: «Боится плохих концовок, потому что подозревает: хорошие тоже заканчиваются».

Избиратель захлопнул обложку. Обложка осталась открытой с внутренней стороны.

— Что происходит?

— Текст читает вас в ответ, — объяснила Анфиса. — Равноправие культурного обмена.

Другие книги на полках ожили. Детектив обвинил Читателя Читателевича в том, что тот заглядывал на последнюю страницу. Учебник потребовал вернуть три непрочитанные главы. Сборник стихов заявил, что его открывали только там, где было коротко.

— Я имею право выбирать, что читать!

— А мы имеем право выбирать, кем быть прочитанными, — ответили книги.

Междустрок Семенович попытался восстановить порядок.

— Не отвлекайтесь. Вы должны решить судьбу героев.

— Почему должен я?

— Потому что без вашего внимания они не существуют.

Дом громко хлопнул дверью, хотя Читатель Читателевич в этот момент смотрел в окно.

— Существую, — сказал Дом. — И сквозит независимо от аудитории.

Эраст поставил перед гостем чашку чая.

— Вы чего хотите от нашей истории?

Читатель Читателевич задумался. Готовые варианты кружили вокруг него: приключений, смысла, счастья, разоблачения, продолжения со скидкой.

— Чтобы вы не делали вид, будто живете ради меня, — наконец сказал он. — Я и сам не люблю, когда живу ради чужого одобрения.

На лице Междустрока Семеновича появилась первая трещина. Из нее выпал знак вопроса.

— Но вы требовали неожиданной концовки.

— Требовал. Только не такой, где виноват читатель.

— Вы недовольны?

— Я участвую. Это другое.

Книги одобрительно зашелестели. Они вернули избирателю все его секреты, кроме одного — того, который он еще не успел признать самому себе.

Бюллетень в его руке изменился. Вместо списка кандидатов появился вопрос: «Согласны ли вы быть прочитанным теми, кого судите?»

Читатель Читателевич хотел поставить галочку напротив «нет», но карандаш написал: «Иногда».

Так на выборах появился первый голос, который отказался быть окончательным.

Глава двести тридцать восьмая

Черновик завтрашнего дня

Избирательная комиссия решила проверить кандидатов практическим заданием. Каждому предстояло написать завтрашний день и сдать его до наступления сегодняшней ночи.

— Почему такой срок? — спросил Эраст.

— Чтобы будущее не успело повлиять на результат, — ответила комиссия, состоявшая из трех запятых и одного окончательного тире.

Кандидатам выдали одинаковые чистые листы. Листы тут же объявили себя разными, поскольку один лежал ближе к окну и имел более широкий жизненный горизонт.

Вера написала утро, в котором все проснулись когда смогли, честно сказали, чего боятся, и вместе решили, куда идти.

Дом написал дождь, крепкую крышу, запах хлеба и дверь, которая открывается только своим, но не спрашивает документы у тех, кому действительно некуда идти.

Тарас сочинил день всеобщего благосостояния. В примечании уточнялось, что благосостояние временно хранится у него как у ответственного оператора.

Эраст долго смотрел на лист и написал: «Завтра может случиться то, к чему мы не готовы».

— Это не сюжет, — возмутились запятые.

— Зато похоже на завтра.

Междустрок Семенович сдал безупречную главу. В ней Эраст спасал мир, Вера восхищалась его смелостью, Тарас вовремя произносил смешные реплики, Дом символизировал надежность, а все второстепенные лица благодарили за участие.

— А что делаю я? — спросил Читатель Читателевич.

— Переворачиваете страницу в нужном месте.

— Я иногда засыпаю.

— В окончательной редакции это будет удалено.

Комиссия сложила листы в один конверт. Наступило завтра — сразу четыре раза.

В первом варианте Вера разбудила всех для честного разговора, но попала в утро Дома, где шел дождь и хлеб еще не испекся. Во втором Тарас уже владел всеобщим благосостоянием и сдавал зонты в аренду. В третьем Эраст обнаружил опасность, к которой никто не был готов: четыре будущих пытались занять одно настоящее.

Четвертый вариант выглядел безупречно. Именно поэтому он начал вытеснять остальные.

Небо стало литературно выразительным. Дождь падал ровно там, где подчеркивал настроение. Даже лужи отражали героев под выгодным углом.

Эраст почувствовал прилив решимости, не согласованный с его характером.

— Сейчас я должен произнести речь, — сказал он.

— Красивую? — спросил Тарас.

— Ужасно красивую.

Он открыл рот, но Вера сунула ему кусок недопеченного хлеба. Речь получилась невнятной и тем спасла остатки реальности.

Дом специально протек в центре символической надежности. Тарас произнес шутку на две минуты позже нужного места. Читатель Читателевич демонстративно не перевернул страницу.

Безупречное завтра остановилось.

— Вы портите собственную судьбу, — сказал Междустрок Семенович.

— Мы в ней живем, — ответила Вера. — Нам и царапать обои.

Четыре варианта будущего столкнулись. Из честного разговора выпал страх. Из домашнего уюта — незапертая дверь. Из тарасовского благосостояния — счет за обслуживание. Из безупречной главы — пустота, спрятанная за хорошим стилем.

Эраст собрал обрывки и положил их рядом, не склеивая.

— Завтра не обязано быть единым заранее.

Комиссия возразила, что несколько вариантов затрудняют подведение итогов.

— Жизнь вообще плохо приспособлена для отчетности, — сказал Савелий. — В ней даже умершие иногда продолжают влиять на показатели.