Спасти мир и не стать депутатом

— Наконец разумный документ, — сказал Дом.

— Однако место, где люди принимают общие решения и остаются до прихода последствий, автоматически признается органом самоуправления.

Дом застонал всеми половицами.

— Нельзя ли просто быть домом?

Комиссия перелистала справочник. Такого статуса в нем не оказалось.

Эраст взял карандаш и дописал на полях: «Дом — место, где живут, а не размещают функцию».

— Самовольное определение, — предупредил председатель.

— Семейное, — уточнила Вера.

Антонина Марковна поставила перед комиссией тарелки. Через двадцать минут определение приняли за основу, а через сорок признали исторически сложившимся.

Нулевой округ снял границы и лег вокруг Дома обычной дорогой.

Деревни, реки и потерянные миры получили право приходить в гости, не становясь электоратом.

Семен Сомневающийся перестал быть анкетой. Он остался бумажным, но завел собственный почерк.

Запасия Романовна попросилась работать у Последствий Петровны.

— Что умеете?

— Готовить решения на всякий случай.

— Будете готовить случаи после решений.

Это было понижением только по вертикали. По смыслу — первым повышением в ее жизни.

Аркадий Чернович заделал запасной государственный вход и оставил маленькую обычную дверь.

— Куда она ведет? — спросил Гриша.

— Пока никуда. Хотел хоть раз построить без назначения.

Дверь немедленно стала любимой у детей.

Тарас вернул складную корону. Ее расплющили, вырезали середину и сделали рамку для семейной фотографии.

На фотографии никто не смотрел торжественно. Поэтому Первое лицо больше не появлялось.

Мандат Выданович снял со стены последнюю табличку «Государственное учреждение».

Под ней обнаружилась старая надпись мелом: «Здесь живут Кунилины. Стучать, если свои. Если чужие — тоже стучать».

Дом встал на место и впервые за долгое время не собирался никуда идти.

Эраст сел у окна. Вера принесла чай. Мира спорила с Гришей, кому принадлежит дверь в никуда. Антонина Марковна объясняла караульному, что вторую порцию получают только после первой.

— Кажется, теперь все, — сказал Эраст.

— Не говори так, — попросил Тарас. — Мир воспринимает это как техническое задание.

За окном действительно что-то щелкнуло.

По дороге приближался маленький человек с огромным чемоданом. На чемодане было написано: «КАНДИДАТ В БЫВШИЕ ДЕПУТАТЫ».

Человек остановился у калитки и поклонился.

— Простите, здесь помогают не становиться депутатами?

Эраст закрыл глаза.

Тарас обрадованно подвинул второй стул.

— Конечно. У нас семейная практика. Первый отказ бесплатно, последствия — по государственному тарифу.

Дом тихо приоткрыл дверь.

Потому что дом, однажды научившийся быть домом, не может не впустить человека, который ищет выход из власти.

Часть двадцать пятая

Кандидат на выход

Глава сто девяносто пятая

Чемодан с политическим будущим

Маленького человека звали Прохор Лаврентьевич Неназначенский.

Он вошел боком, потому что чемодан шел первым и считал себя важнее владельца.

На кухне чемодан занял лучший стул, раскрыл металлические уголки и потребовал минеральной воды без позиции по спорным вопросам.

— Рассказывайте, — сказал Эраст.

Прохор Лаврентьевич оглянулся на багаж.

— Я хочу стать бывшим депутатом.

— Вы сейчас депутат?

— Нет.

— Раньше были?

— Тоже нет.

Тарас одобрительно кивнул.

— Отличная карьера. Ни одного лишнего рабочего дня.

Прохор объяснил, что месяц назад выиграл выборы, которые состоятся через три года. Избирательная комиссия будущего прислала результат заранее, чтобы не задерживать торжественный банкет.

— Я отказался, — сказал он. — Тогда меня зарегистрировали как кандидата, уклоняющегося от народного доверия. Рейтинг вырос вдвое.

— А чемодан? — спросила Вера.

— Избирательный штаб. Я его не собирал. Он сам собрался.

Чемодан щелкнул замками.

Из него выдвинулся стол, три телефона, урна, флаг, специалист по искренности и улыбающийся портрет Прохора размером с небольшую совесть.

Портрет был выше оригинала, шире в плечах и смотрел в будущее с выражением человека, который уже распределил там кабинеты.

— Прохор Лаврентьевич готов служить каждому! — сообщил специалист по искренности.

— Я не готов, — возразил Прохор.

— Скромность кандидата учтена и одобрена.

Портрет подмигнул Антонине Марковне.

— Еще раз, и пойдешь на растопку, — предупредила она.

Портрет немедленно объявил это встречей с традиционными ценностями.

Мандат Выданович осмотрел бумаги. Формально Прохор еще не был избран, но уже получил удостоверение бывшего депутата с открытой датой.

— Чтобы стать бывшим, вам придется хотя бы мгновение побыть действующим, — сказал Мандат.

— Вот этого я и боюсь. За мгновение человек привыкает к креслу, а кресло — к человеку.

Тарас вспомнил складную корону и сочувственно поправил волосы.

Эраст спросил, почему Прохор вообще попал в будущие списки.

— Однажды на собрании жильцов я предложил починить крышу.

— И починили?

— Нет. Но формулировка понравилась.

Чемодан распахнулся шире. Из него выкатилась свернутая площадь, за ней — духовой оркестр и двести граждан, заранее согласных со всем, что еще не прозвучало.

Дом захлопнул входную дверь.

— Поздно, — сказал чемодан голосом ведущего митинга. — Кандидат уже прибыл к народу.

— Народ прибыл вместе с ним, — заметила Мира.

— Так надежнее, — ответил специалист по искренности.

Портрет Прохора вышел из рамы.

— Начинаем кампанию за право Прохора Лаврентьевича никогда не заниматься политикой!

Собравшиеся зааплодировали.

Рейтинг вырос еще втрое.

Глава сто девяносто шестая

Предвыборный портрет без кандидата

К утру портрет Прохора дал семь интервью, посадил символическое дерево и пообещал не мешать ему расти после выборов.

Сам Прохор спал на сундуке в прихожей, потому что его место в комнате заняла увеличенная копия собственного лица.

— Портрет популярнее меня, — признался он.

— Это нормально, — сказал специалист по искренности, представившийся Имиджем Матвеевичем Ликовидовым. — Человек ограничен характером. Изображение свободно от этого недостатка.

Имидж Матвеевич принес новый костюм. Он был сшит не по мерке Прохора, а по ожиданиям избирателей и потому имел четыре широких плеча и ни одного удобного кармана.

— Наденьте. Будете выглядеть ответственным.

— А быть?

— Не отвлекайтесь на внешние детали.

Эраст потребовал прекратить кампанию в Доме.

Портрет немедленно выпустил заявление о поддержке семейного уюта и повесил себя над чайником.

На улице появились другие изображения.

Стену заняла улыбающаяся Вера с подписью «Стабильность без замечаний». На заборе возник Тарас, обещавший каждому по запасному выходу. Даже Дом получил плакат: «Крепкие стены — сильная страна».

— Я не давал согласия! — загремел Дом.

— Здания не участвуют в обработке персональных данных, — ответил Имидж Матвеевич.

Настоящий Тарас посмотрел на плакатного себя.

Тот был подтянут, благороден и умел завязывать галстук.

— Неприятный тип, — решил Тарас. — Слишком явно что-то скрывает.

К полудню изображения начали действовать самостоятельно. Портрет Веры запретил сомнения ради семейного спокойствия. Плакатный Дом закрыл двери для укрепления открытости. Нарисованный Тарас занял у прохожих деньги на развитие бескорыстия.

— Они делают то, чего от нас ждут, — сказала Мира. — Но без нас.

Имидж Матвеевич улыбнулся.

— В этом и состоит зрелая политика. Кандидат не отвлекает свой образ личным присутствием.

Прохор попытался снять собственный портрет.

Рама предъявила ему охранную грамоту объекта общественной симпатии.

— Вы не имеете права повреждать доверие граждан, — заявил нарисованный Прохор.

— Но ты — это я!

— Подтверждающих документов нет. На мне сходство, печать и сорок семь процентов узнаваемости. На вас только вы.

Мандат Выданович сравнил их и вынужден был признать, что бумага действительно выглядит убедительнее человека.

Эраст поставил перед портретом зеркало.

Изображение увидело себя и стало еще увереннее.

— Не помогает, — сказал Гриша.

— Потому что портрет умеет отражаться, но не умеет стыдиться, — ответила Антонина Марковна.

Она плеснула на него каплю борща.

Портрет побледнел.

На красном пятне невозможно было построить правильный образ: оно напоминало и сердце, и карту потерянной области, и результат слишком честного обеда.

Люди впервые посмотрели не на улыбку, а на пятно.

— Что это символизирует? — спросили журналисты.

— Борщ, — сказал Прохор.

Это был первый ответ кандидата, который не подготовил штаб.

Рейтинг перестал расти.

Чемодан тревожно завибрировал.

Глава сто девяносто седьмая

Округ в ручной клади

Чемодан решил спасать кампанию.

Он распахнул двойное дно, и оттуда высыпался избирательный округ — три поселка, одна река, закрытая фабрика, открытая трибуна и дорога, которая существовала только в отчетах.

Поселки разместились в саду. Река заняла канаву и сразу потребовала вернуть историческое русло. Фабрика дымить не стала, зато исправно выдала справку о росте производства.

— Это мой будущий округ, — прошептал Прохор. — Он преследует меня с прошлой среды.

Из поселков пришли делегации.

Первой выступила женщина по имени Аграфена Непосредственна. Она принесла дырявое ведро, квитанцию за целую воду и фотографию дороги, которой не было видно из-за отсутствия.

— Нам сказали, кандидат решает вопросы.

— Я еще не кандидат, — ответил Прохор.

Чемодан выдал удостоверение.

— Уже кандидат.

— Тогда я снимаюсь.

Чемодан выдал бюллетень.

— Снятие повышает интерес к кандидатуре.

Аграфена посмотрела на Эраста.

— Он всегда такой?

— Пока настоящий — да.

Она поставила ведро перед Прохором.

— Не обещай. Подержи.

Прохор взял ведро. Вода потекла на ботинки, и впервые проблема округа оказалась не пунктом программы, а холодной лужей.

Имидж Матвеевич бросился фотографировать заботу кандидата.

Аграфена закрыла объектив ладонью.

— Сначала дырку заделайте. Потом изображайте.

За ведром принесли школьное окно, больничную очередь и мост, который заканчивался ровно там, где начиналась река.

Прохор растерялся.

— Я не умею всем этим управлять.

— Наконец подходящий человек, — сказала Аграфена. — Предыдущий умел и потому не спрашивал.

Чемодан раскрыл отдел готовых решений. Для ведра нашлась программа повышения влагосодержания, для окна — концепция доступного света, для моста — торжественная табличка «Продолжение следует».

Тарас вытащил табличку.

— Полезная вещь. Можно поставить в конце любой реформы.

Эраст закрыл отдел.

— Округ нельзя носить как багаж.

— Почему? — спросил Имидж Матвеевич. — Так кандидат всегда знает границы своей ответственности.

— Он знает размеры чемодана.

Дом открыл садовую калитку. Поселки развернулись в настоящую даль, река расправила течение, а отсутствующая дорога потребовала хотя бы направление.

Прохор пошел вместе с Аграфеной смотреть мост.

Портрет остался на трибуне говорить о развитии территории.

Через час люди заметили, что настоящий кандидат ушел туда, где мокро и неудобно, а изображение осталось там, где сухо и слышны аплодисменты.

Впервые портрет получил меньше внимания, чем человек.

Он обиделся и объявил округ недостаточно благодарным.

Округ вынул себя из чемодана окончательно.

Багаж стал легче, но злее.

Глава сто девяносто восьмая

Партия красивого отсутствия

Имидж Матвеевич созвал чрезвычайный съезд Партии красивого отсутствия.

Членами партии были портреты, лозунги, пустые трибуны и несколько костюмов, давно научившихся обходиться без владельцев.

Председательствовал нарисованный Прохор.

— Настоящий кандидат дискредитирует собственный образ личными поступками, — заявил он. — Предлагаю отделить человека от репутации.

Резолюцию приняли единогласно: изображения не умели поднимать руку против удачного освещения.

По округу объявили, что Прохор Неназначенский больше не соответствует Прохору Неназначенскому.

Сам Прохор в это время вместе с жителями укладывал доски на мост.

Он забивал гвозди неровно, зато каждый держался в настоящем дереве.

— Ваш рейтинг падает, — сообщил прибежавший специалист по искренности.

— А мост?

— Мост в рейтинге не участвует.

— Тогда пусть падает рейтинг.

Эта фраза разнеслась по округу и немедленно подняла рейтинг.

Прохор сел на недостроенный мост и застонал.

— Любой мой отказ они превращают в согласие.

— Потому что ты все еще разговариваешь с ними как кандидат, — сказал Эраст.

— А как надо?

— Как человек, которому придется завтра пройти по этому мосту.

Партия красивого отсутствия тем временем выдвинула запасного Прохора — его парадный пиджак.

Пиджак прекрасно сидел на кресле, не задавал вопросов и имел безупречную партийную дисциплину.

На дебатах пиджак обещал быть ближе к телу народа.

Тарас потребовал уточнить, к какому именно телу, но его вопрос признали провокационно анатомическим.

Вслед за пиджаком выдвинулись портрет Веры, плакатный Дом и нарисованный Тарас.

Настоящие жители обнаружили, что их изображения уже состоят в разных фракциях.

— Мой портрет голосовал за запрет закрытых дверей, — пожаловался Дом. — А потом закрыл калитку.

— Мой взял кредит, — сказал Тарас. — Я бы так без обсуждения не поступил.

Все посмотрели на него.

— Хорошо. Без обсуждения процентной ставки.

Мира предложила провести проверку кандидатов на наличие владельца.

Каждому изображению задали простой вопрос: какое свое обещание оно готово выполнить собственными руками.

Пиджак показал рукава, но рук в них не оказалось. Портреты предложили привлечь подрядчика. Плакатный Дом сослался на архитектурную неприкосновенность.

Нарисованный Прохор заявил, что его дело — вдохновлять.

Аграфена вручила ему дырявое ведро.

Ведро прошло сквозь холст и повисло на раме.

— Вот и вся партия, — сказала она. — Воду не держит, зато стену украшает.

Люди начали снимать плакаты.

Портреты не исчезли. Они свернулись и поползли к чемодану.

— Это не конец кампании, — предупредил Имидж Матвеевич. — Это переход в более компактную форму.

Чемодан проглотил изображения и впервые встал на собственные колесики.

— Если кандидаты не подходят, — произнес он, — округ выдвинет меня.

Глава сто девяносто девятая

Багажная неприкосновенность

Чемодан зарегистрировался кандидатом за семь минут.

Пять из них ушли на торжественное ожидание, две — на исправление закона, запрещавшего баллотироваться ручной клади.

Имидж Матвеевич объявил его идеальным политиком.

— Он имеет твердую платформу, закрытую позицию и два независимых колесика.

— А содержимое? — спросила Вера.

— Государственная тайна.

Чемодан ездил по округу, останавливался перед камерами и раскрывался ровно настолько, чтобы показать край светлого будущего.

Избирателям понравилось, что он ничего не обещает человеческим голосом.

Рейтинг багажа обогнал Прохора и его портрет вместе взятых.

— Я проигрываю собственной вещи, — сказал Прохор.

— Не переживай, — утешил Тарас. — У меня однажды сапог получил больше приглашений на свадьбы, чем я.

В день голосования чемодан сам привез урну, бюллетени и окончательный результат.

На крышке появилась золотая надпись: «Избран».

Мандат Выданович попытался вручить удостоверение, но замок защелкнулся на его краю.

— Это захват документа!

— Парламентская процедура, — поправил Имидж Матвеевич.

Избранный чемодан немедленно заявил о багажной неприкосновенности.

Его нельзя было открывать, переносить без согласия и сдавать в камеру хранения до конца полномочий.

— А обязанности? — спросила Аграфена.

— Находятся внутри.

— Покажите.

— Неприкосновенность.

Чемодан въехал на недостроенный мост. Доски под ним прогнулись.

— Ремонт будет включен в программу следующего созыва, — сообщил он.

Аграфена сняла одну доску перед его колесами.

Чемодан остановился.

— Препятствие законной деятельности!

— Нет, — сказала она. — Обычная дырка. Вы ее избирались не замечать.

Жители окружили багаж и потребовали открыть отдел готовых решений.

Имидж Матвеевич вызвал охрану. Из чемодана выскочили два пустых костюма и оцепили собственный замок.

Эраст заметил на боковой стенке старую наклейку: «Собственность Прохора Лаврентьевича Неназначенского».

— Депутат принадлежит Прохору? — спросил он.

— Вещь принадлежит, — поправил Мандат.

— Тогда Прохор отвечает за то, что находится внутри.

Прохор побледнел.

— Я ничего туда не клал.

— Вот это и придется доказать.

Последствия Петровна принесла опись.

В ней значились невыполненные обещания, чужие портреты, свернутая дорога, запасное большинство и три года будущей неприкосновенности.

— Владелец принимает багаж? — спросила она.

Прохор посмотрел на мост, ведро и жителей.

— Нет. Я принимаю ответственность только за то, что сделал сам.

Наклейка отклеилась.

Чемодан впервые оказался ничьим.

А по закону ничейный депутат подлежал немедленной инвентаризации.

Глава двухсотая

Инвентаризация народного доверия

Инвентаризационная комиссия приехала на телеге, потому что служебный экипаж находился на балансе другой эпохи.

Председатель комиссии, Евлампий Спискович Учтенный, потребовал разложить народное доверие по единицам хранения.

— Доверие не хранится, — сказала Аграфена.

— Тогда почему его постоянно теряют?

Вопрос признали методологически опасным и внесли в приложение.

Чемодан поставили на весы. Без портретов он весил двадцать три килограмма, с обещаниями — четыре будущих бюджета.

— Несоответствие массы содержанию, — записал Евлампий Спискович.

Замок вскрывать было нельзя из-за неприкосновенности, поэтому комиссия предложила описать внутренность по внешним признакам.

Тарас немедленно вызвался экспертом.

— Внутри, безусловно, лежит скромность. Ее не видно, не слышно и никто не предъявляет.

— Количество?

— Особо крупное отсутствие.

Пока комиссия спорила с Тарасом, Семен Сомневающийся просунул под крышку чистый лист.

Лист вернулся заполненным мелкими обещаниями. Каждое начиналось со слова «обеспечить» и заканчивалось отсутствием исполнителя.

Эраст прочитал их вслух.

Обещания зашевелились. Услышав собственные формулировки целиком, они впервые поняли, что ни к кому не прикреплены.

— Кто вы? — спросила Мира.

— Намерения государственного значения, — ответили они хором.

— Чьи?

Хор сбился.

Одно обещание призналось, что появилось ради красивого абзаца. Второе было скопировано из прошлых выборов. Третье искренне хотело починить дорогу, но не знало, где взять лопату.

— Обещание без обещавшего — это сирота, — решил Гриша.

— Или мошенник, — добавила Вера.

Последствия Петровна предложила каждому обещанию выбрать имя и срок.

— Выполнилось — уходишь. Не выполнилось — возвращаешься к тому, кто тебя произнес.

В чемодане началась паника.

Обещания не боялись невыполнения. Они боялись адреса.

Имидж Матвеевич попытался незаметно уйти, но к его пиджаку прицепилось обещание «обеспечить честный диалог».

— Я только оформлял!

— Значит, оформите результат, — сказала Вера.

К портрету Прохора прилипли развитие территории и повышение всего хорошего. Портрет сразу потерял улыбку.

Настоящему Прохору досталось одно: закончить мост вместе с жителями.

— Это справедливо, — сказал он. — Я его начал.

Обещание стало тяжелой, но удобной доской.

Прохор отнес ее к реке.

Остальные обещания разлетелись искать авторов. Над округом начался редкий политический дождь: на чиновников падали их собственные слова.

Чемодан облегчился, подпрыгнул и раскрылся.

Внутри не оказалось никакой тайны.

Там сидел маленький испуганный голос и повторял:

— Выберите меня, чтобы я наконец понял, кто я.

Глава двести первая

Секунда у власти

Маленький голос оказался Желанием Быть Избранным.

У него не было программы, убеждений и даже кандидата. Оно переходило от человека к человеку, обещая каждому чувство собственной необходимости.

— Я жил в портретах, костюмах, чемоданах, — призналось Желание. — Люди меня кормили аплодисментами.

— Зачем тебе власть? — спросил Эраст.

— Не знаю. До власти я обычно не дохожу. Мне важнее, чтобы меня хотели довести.

Прохор узнал этот голос.

Когда-то он услышал его на собрании жильцов после фразы о крыше. Тогда все впервые замолчали и посмотрели на него. Не на проблему — на него.

— Значит, я сам тебя впустил.

— Ты только приоткрыл дверь. Остальное сделал портрет.

Мандат Выданович напомнил: удостоверение бывшего депутата все еще требует хотя бы одной секунды действительных полномочий.

— Иначе будущее не закроется, — сказал он. — Кампания продолжит искать Прохору должность.

Прохор посмотрел на кресло, которое вынесли из чемодана.

Кресло выглядело обычным, но вокруг него уже собиралась торжественная пыль.

— Одна секунда?

— Иногда ее хватает на целую биографию, — сказал Тарас.

Аграфена поставила рядом дырявое ведро.

— Если сядешь, первое решение — что с ним делать.

Прохор сел.

Часы остановились. Одна секунда развернулась огромным залом, где его ждали законы, назначения, служебная машина, личная приемная и портрет, уже постаревший до государственного деятеля.

Желание Быть Избранным выросло и надело на него чужую улыбку.

— Теперь прикажите, — прошептало оно. — Все слушают.

Прохор почувствовал, как легко решить вопрос ведра указом о борьбе с отверстиями.

Еще легче было назначить ответственного за воду. Совсем легко — создать комиссию, которая докажет, что ведро в среднем целое.

Он посмотрел на Аграфену. Та ничего не требовала и не аплодировала.

Прохор поднял ведро и заткнул дырку собственным удостоверением.

Вода перестала течь.

— Мое первое решение: больше не занимать место, если задачу можно решить стоя.

Секунда закончилась.

Кресло осталось пустым. Удостоверение размокло, печать расплылась, и слово «действующий» превратилось в «действовал».

Мандат Выданович торжественно перевернул документ.

— Поздравляю. Вы бывший депутат.

Прохор выдохнул.

Желание Быть Избранным уменьшилось до точки.

— А как же я?

— Можешь стать желанием быть полезным, — предложила Мира.

— За это аплодируют?

— Обычно после работы. Иногда вообще не аплодируют.

Желание задумалось. Для него это было равносильно смене государственного строя.

Оно прыгнуло в ведро и стало маленькой заплаткой рядом с размокшим удостоверением.

Вода держалась.

Прохор улыбнулся впервые не для портрета.

Имидж Матвеевич попытался зафиксировать момент, но камера показала обычного усталого человека.

Фотография вышла плохой.

Именно поэтому ее все сохранили.

Глава двести вторая

Бывшие выбирают будущее

Через неделю мост был закончен.

Он не имел торжественной таблички, зато соединял оба берега, что для сооружения оказалось неожиданно высокой квалификацией.

Прохор Лаврентьевич отказался перерезать ленту.

— Я забивал только каждый седьмой гвоздь. Пусть режут те, кто делал остальные.

Жители нарезали ленту на завязки для ведер и разошлись по своим делам.

Избирательный округ больше не помещался в чемодан и потому начал помещаться в реальности.

Река вернулась в русло. Дорога из отчета пока не появилась, но теперь хотя бы знала, куда ей вести.

Имидж Матвеевич Ликовидов устроился фотографировать выполненные работы. Это оказалось труднее обещаний: выполненное имело размеры, свидетелей и иногда трещины.

— Мне не хватает правильного света, — жаловался он.

— Работайте при неправильном, — советовала Аграфена.

Портреты вернулись к владельцам. Вера заставила свой снять лозунг и просто висеть в семейной рамке. Дом отправил плакат на утепление сарая. Тарас продал нарисованному себе право больше не брать кредит от его имени.

— Сам у себя купил? — спросил Эраст.

— Главное, что договор выгодный обеим моим сторонам.

Чемодан остался у Прохора. Из него вынули штаб, урну, пустые костюмы и свернутое большинство.