Спасти мир и не стать депутатом

— А обещания?

— Не давал.

— Программа?

— Не писал.

— Что вы сделаете для народа?

Эраст остановился.

— Не стану использовать вас как причину собственной власти.

На площади стало тихо.

Биография быстро напечатала плакат с этой фразой.

— Прекрасный лозунг!

Но никто не поднял плакат.

Впервые слова кандидата не превратились в агитацию. Они остались его отказом.

И тогда будущие выборы начали терять прошлые результаты.

Глава восемьдесят восьмая

Человек, которого могло не быть

Из урн стали вылетать бюллетени.

Они возвращались к избирателям и спрашивали, действительно ли те их заполняли.

Большинство людей не помнило. Некоторые помнили другое. Один мужчина признался, что вообще пришёл погреться.

Календарь на Палате замелькал датами.

«ЗАДНИМ ЧИСЛОМ» сменилось на «ВОЗМОЖНО», затем на «ТРЕБУЕТСЯ УТОЧНЕНИЕ», а потом календарь впервые показал сегодняшний день.

— Немедленно восстановить причину! — приказала Биография.

Пустой пиджак бросился к Эрасту.

— Хотя бы примерьте меня. Это не согласие, а протокольное совпадение размеров.

— Я уже носил чужую должность, — сказал Эраст. — Жмёт в совести.

Пиджак попытался надеться сам. Вера завязала его рукава узлом.

Будущий настоящий Эраст раскрыл корзину.

Под яблоками лежали письма.

— Это от людей, чьи судьбы объявили производными от твоей должности.

Молодой Эраст развернул первое.

Там было написано: «Я родился не потому, что вы приняли закон. Мои родители просто любили друг друга и однажды забыли о благоразумии».

Во втором: «Мой дом построили каменщики, а не постановление».

В третьем: «Я совершил ошибку самостоятельно. Прошу государство не присваивать авторство».

Люди на площади стали читать письма вслух.

Каждая личная причина отрывала от Биографии лист.

Под бумагой не было тела. Только пустота, вырезанная по форме Эраста.

— Без меня он исчезнет! — кричала Биография. — Человек обязан иметь официальное объяснение!

— Человек может быть без вашего объяснения, — сказал будущий Эраст.

— Тогда зачем вы существуете?

Он пожал плечами.

— Вера позвала ужинать.

— Это недостаточное основание для исторического лица!

— Для живого — вполне.

Биография бросилась к молодому Эрасту и обняла его бумажными руками.

— Подпиши. Я дам тебе правильное будущее. Тебя будут помнить.

— А если не подпишу?

— Тебя могут забыть.

— Зато не перепутают с тобой.

Эраст разорвал место для подписи.

Биография закричала всеми официальными цитатами сразу.

Портреты над площадью посыпались. Под каждым обнаружилась стена, а за некоторыми — окна. Люди открыли их и впервые увидели не лицо кандидата, а соседей.

Закон обратной силы задрожал.

Все будущие решения потеряли право назначать себе удобные причины.

Отменённые войны вернули настоящие поводы: жадность, страх, обида, неудачно поставленный стол на переговорах.

Героические биографии стали короче. Зато в них появились люди.

Официальная Биография уменьшилась до одной папки.

На обложке осталось: «КУНИЛИН ЭРАСТ АКА... ДАННЫЕ НЕ ПОДТВЕРЖДЕНЫ».

Тарас поднял папку.

— Сжечь?

— Нет, — сказал Эраст. — Сдать в архив как пример.

— Чего?

— Того, как документ пытался прожить человека.

Папка приоткрылась.

— Прошу учесть моё деятельное раскаяние и назначить заведующей архивом.

— Вот теперь сжечь? — уточнил Гриша.

— Теперь можно просто не назначать.

Будущий Эраст взял молодого за плечо.

— Спасибо.

— Ты теперь останешься?

— Не знаю. Моё будущее больше не обязано происходить именно так.

Его фигура стала прозрачной.

Вера хотела что-то сказать, но он улыбнулся.

— Не бойся. Я не исчезаю. Я снова становлюсь возможностью.

Корзина с яблоками осталась на земле.

Тарас взял одно.

— Хорошее будущее. Немного кислое, зато без печати.

Глава восемьдесят девятая

Голос будущего времени

Палата непринятых решений открыла двери.

Непринятые законы вышли на площадь и растерялись. Всю жизнь они знали, как улучшить мир, но никто не объяснил, что делать после освобождения.

Закон об обязательном чтении документов сразу потребовал инструкцию к самому себе.

Право человека не становиться символом забралось на фонтан и отказалось выступать от имени остальных прав.

Правило о конечности временных полномочий установило себе срок в один день и ушло работать.

— Их нельзя принимать все сразу, — сказал Эраст.

— Почему? — спросил пустой пиджак, всё ещё связанный Верой.

— Потому что разумное решение, принятое без разума, тоже становится бедствием.

Календарь-председатель спустился со стены.

— Палате необходим новый состав.

— Выберите людей, — предложил Тарас.

— Мы пробовали. Они начинают думать по-разному.

— Ради этого их обычно и выбирают.

— Тогда заседания становятся непредсказуемыми.

— Ради этого их иногда и показывают народу.

На площади появились маленькие двери. Каждая вела в одно из возможных будущих.

В одном Эраст стал депутатом и через неделю превратил парламент в мастерскую по ремонту табуретов: только у табуретов последствия решений были видны сразу.

В другом депутатом стал Тарас. Первым законом он запретил принимать первый закон, после чего государство зажило осторожнее.

В третьем Вера возглавила правительство и за два дня отправила всех министров домой подумать. Половина не вернулась, и производительность выросла.

В четвёртом Гришу избрали большинством голосов. Он съел урну, бюллетени и бюджет избирательной комиссии, за что получил рекордный рейтинг честности.

— Мне нравится четвёртое, — сказал дракон.

— Там тебя через месяц объявили метафорой инфляции, — предупредил Эраст.

— Закрывай.

Двери множились.

Будущее больше не было одним коридором, утверждённым задним числом. Оно стало рынком дорог, где никто не выдавал гарантий и потому приходилось смотреть под ноги.

Женщина «Уже согласовано» сняла табличку.

Под ней обнаружилась другая: «МОЖНО ОБСУДИТЬ».

— Я всегда мечтала работать с этой формулировкой, — призналась она. — Но у неё ниже оклад.

Юноша открыл папку «Доказательства, которые появятся».

Она была пустой.

— Что мне теперь делать?

— Искать доказательства, которые уже есть, — сказала Вера.

— А если они не подтверждают вывод?

— Поменять вывод.

Юноша сел на землю. Будущее требовало от него слишком резкой профессиональной переподготовки.

Эраст подошёл к трибуне. На ней больше не было готовой речи.

Люди ждали.

— Я не знаю, что вам выбрать, — сказал он.

Секретарь записал дословно. Рука у него дрожала от непривычной точности.

— Я не знаю, какое будущее правильное. И не буду назначать себя его причиной.

Кто-то в толпе спросил:

— Тогда зачем вы приехали?

— Меня пригласили на пять минут.

Календарь посмотрел на часы.

— Прошло четыре минуты пятьдесят девять секунд.

— Наконец-то честный политический срок, — сказал Тарас.

Последняя секунда не двигалась.

— Почему время остановилось? — спросила Вера.

Пустой пиджак зашевелился.

— Для завершения визита требуется итоговое решение Палаты.

— Какое?

— Признать Эраста Кунилина депутатом хотя бы на одну секунду. Иначе делегация не имела права его приглашать.

Эраст засмеялся.

— Вы всё ещё хотите создать причину.

— Без неё пять минут не могут закончиться.

Домовая дверь вдали начала закрываться.

Из прошлого донёсся голос Дома:

— У вас одна секунда! Потом причинность будет за мой счёт!

Календарь поднял лист для голосования.

И тысячи возможных будущих одновременно потребовали права подать голос.

Глава девяностая

Не стать депутатом ещё раз

Голоса возможных будущих заполнили площадь.

Одни хотели избрать Эраста, чтобы он спас их. Другие — чтобы он отвечал за то, что не спас. Третьи просто любили выборы: там бесплатно выдавали карандаши.

Календарь раскрыл урну.

— Голосование начато в последнюю секунду.

— Она бесконечная? — спросил Тарас.

— До установления результата.

— Опять временно навсегда.

Эраст посмотрел на двери будущего.

За каждой стояла его версия: депутат, сапожник, беглец, учитель, старик с яблоками, человек, который однажды не вышел из дома и поэтому не спас никого, кроме себя.

— Они имеют право голосовать? — спросил он.

— Они могут возникнуть в результате вашего решения, — сказал календарь.

— Значит, заинтересованы.

— Именно.

— Тогда не имеют права решать, какой из них станет моей обязанностью.

Эраст вынул свою точку зрения.

После путешествия она стала прозрачной с обеих сторон.

— Я ставлю точку после фразы «Эраст Кунилин не является депутатом будущего».

— Нельзя! — закричал пустой пиджак. — Тогда визит делегации окажется незаконным!

— Он и был незаконным.

— Но уже состоялся!

— Это ваше последствие. Не делайте его моей причиной.

Эраст поставил точку.

Последняя секунда пошла.

Календарь судорожно перелистнул страницу.

Пять минут закончились.

Палата не исчезла. Просто перестала быть непринятой и стала собранием людей, которым предстояло решить, нужна ли им Палата.

Пустой пиджак упал на пол.

Из него выполз маленький серый человечек.

— Я временно исполнял обязанности пустоты, — признался он. — Можно теперь просто быть гардеробщиком?

— Можно, — сказала Вера. — Но пиджаки спрашивайте.

Календарь показал обычную дату.

Женщина перевернула табличку «Можно обсудить» и открыла первое настоящее заседание будущего.

Эраст, Вера, Тарас и Гриша бросились к двери в прошлое.

Дом держал её последней петлёй.

— Быстрее! — кричал он. — Я не рассчитан на временные парадоксы! У меня стены несущие, а не рассуждающие!

Они прыгнули в гостиную.

Дверь захлопнулась и превратилась в шкаф.

Из шкафа выпала корзина яблок.

— Значит, то будущее осталось возможным, — сказала Вера.

— Главное, хлеб он там всё-таки купит, — ответил Эраст.

Антонина Марковна пересчитала вернувшихся.

— Четверо ушли, четверо пришли. Редкий случай, когда политика не требует доплаты за недостачу.

Мира осмотрела точку Эраста.

— Она изменилась.

— Теперь через неё видно в обе стороны.

— Значит, ты можешь смотреть в будущее?

— Могу. Но оно тоже смотрит на меня, и это дисциплинирует.

Северин Бессрочный осторожно спросил:

— Закон обратной силы отменён?

— Его ещё не приняли.

— Тогда как узнать, отменён ли он?

— Не принимать.

— Слишком простое решение.

— Запишите, пока не усложнили.

Аркадий поставил точку в конце записи.

Девочка принесла Грише таз с ужином. Дракон съел мясо, таз и половину формулировки «на будущее».

Тарас повесил дважды перечёркнутый значок на стену.

— Как трофей? — спросил Эраст.

— Как напоминание. Один отказ иногда приходится повторять дважды.

Дом открыл ставни.

На площади всё было спокойно. Подозрительно спокойно — так бывает только перед праздником, бедствием или утверждением повестки.

К воротам подошла процессия людей в одинаковых белых масках.

Каждый нёс урну. Урны были пустыми, но изнутри доносились голоса.

Впереди шёл человек с колокольчиком.

— Жители города! — объявил он. — Начинается перепись тех, кто мог бы проголосовать иначе!

— За кого? — крикнул Тарас из окна.

— Это и предстоит установить.

Человек развернул длинный список кандидатов.

Первым в нём стоял Эраст Кунилин.

Имя было аккуратно вычеркнуто.

Вторым стоял Тарас Тюлькин.

Тарас медленно снял шляпу.

— Почему я?

Урны хором ответили:

— Потому что вы никогда не отказывались.

Эраст посмотрел на друга.

— Поздравляю. У тебя сильная предвыборная позиция.

— Какая?

— Ты ещё не успел испортить её словами.

Тарас закрыл окно.

Урны постучали в дверь.

Часть двенадцатая

Голос, которого не подавали

Глава девяносто первая

Кандидат Тарас

Урны стучали настойчиво, но вежливо. Вежливость вообще удобна, когда за дверью вас сорок семь и каждая весит как небольшой сейф.

— Открывайте! — потребовал человек с колокольчиком. — Перепись добровольная, поэтому уклонение обязательно фиксируется.

Дом прижал дверь косяком.

— Я не пускаю агитацию после восьми вечера. Она пачкает коврик обещаниями.

Тарас заглянул в список ещё раз.

Его имя стояло вторым. Рядом значилось: «Кандидат по причине отсутствия документально подтверждённого отказа».

— Я сейчас подтвержу, — сказал он.

— Не торопись, — предупредил Эраст. — У них отказ обычно считается согласием повышенной искренности.

— Тогда я не отказываюсь.

За дверью зазвонил колокольчик.

— Зафиксировано отсутствие отказа!

Тарас закрыл рот ладонью.

— Быстро учатся, гады.

Одна маленькая урна протиснулась под дверью. Она была деревянной, потёртой и с щелью вместо рта.

— Кандидат обнаружен, — сказала она женским голосом. — Прошу сохранять естественное выражение лица. Оно будет улучшено на плакатах.

— У меня естественное лицо, — возмутился Тарас.

— Именно поэтому потребуется улучшение.

Гриша понюхал урну.

— Пустая.

— Внутри голоса, — ответила она.

— Я слышу.

— Тогда зачем говорите «пустая»?

— Внутри нет людей.

— Для голосования это необязательное условие.

Урна представилась Урнией Павловной, старшим хранилищем неподанных мнений Центральной комиссии возможного волеизъявления.

— Почему вы выбрали Тараса? — спросила Вера.

— Мы никого не выбирали. Мы подсчитали, кого могли бы выбрать, если бы выбирали иначе.

— А почему не Эраста?

— Он слишком часто отказывается. Его отрицательная определённость искажает вероятностную явку.

— А Тарас?

— Не имеет официальной позиции.

Тарас оскорбился.

— У меня полно позиций.

— Перечислите.

— Я против глупости, за бесплатный обед и не доверяю мебели, которая просит полномочия.

Урния довольно задребезжала.

— Прекрасно. Три несовместимых пункта, ни одного способа исполнения. Программа почти готова.

Антонина Марковна поставила перед урной пирожок.

— Вы едите?

— Только бюллетени.

— Поэтому и пустая.

За окнами люди в белых масках расставляли урны по площади. Из каждой доносились споры, вздохи и фразы, которые граждане придумали уже по дороге домой.

— Что это за голоса? — спросил Эраст.

— Альтернативные, — ответила Урния. — Каждый человек голосует один раз, но мог бы проголосовать иначе. Мы сохраняем все возможности.

— Зачем?

— Чтобы большинство никогда не зависело от тех, кто действительно пришёл.

Мира побледнела.

— Вы считаете несделанный выбор.

— Он объективнее сделанного. Сделанный портят обстоятельства, сомнения и люди.

Тарас подошёл к двери.

— Послушайте, я не кандидат.

Урны хором зашептали. Из их щелей вылетели сотни бумажных голосов.

«Он скромен».

«Он близок народу».

«Он не испорчен должностью, потому что ещё не успел».

Один голос добавил: «Усы внушают умеренную тревогу, а это почти доверие».

— Видите? — сказала Урния. — Вы уже вызываете широкий спектр поддержки, включая неприязнь.

— Я не соглашусь.

— Ваше согласие не требуется. Мы избираем вас от имени тех, кто мог бы потребовать его позже.

Дом открыл окно на втором этаже.

— Тарас, можешь бежать через крышу.

— А они не посчитают это предвыборным туром?

Урния заглянула в инструкцию.

— Посчитаем.

Тарас сел на пол.

— Впервые в жизни я окружён собственными возможностями. И все они хуже действительности.

Глава девяносто вторая

Перепись несогласных с собой

Утром перепись началась без согласия утра.

Люди в белых масках ходили по домам и задавали один вопрос:

— Как бы вы проголосовали, если бы передумали?

Ответ записывали независимо от того, успел ли человек понять первую мысль.

Сапожник сказал, что поддержал бы Тараса за честные усы. Через минуту добавил, что усы подозрительны. Оба голоса положили в разные урны и признали равноправными.

Пекарь воздержался. Его возможное согласие и возможное несогласие учли как два проявления гражданской активности.

Старик заявил, что не знает кандидата.

— Если бы знали, понравился бы? — спросил переписчик.

— Может быть.

— Один голос за.

— А может, нет.

— Один против. Благодарим за высокую явку.

К полудню число голосов втрое превысило население города.

— Хорошая активность, — сказал человек с колокольчиком. — Особенно среди отсутствующих.

Эраст, Тарас и Вера вышли на площадь. Гриша летел над ними в виде голубя, но дымный хвост мешал естественной маскировке.

Маски поворачивались вслед за Тарасом.

— Зачем они скрывают лица? — спросил он.

Урния катилась рядом.

— Чтобы личность переписчика не влияла на мнение опрашиваемого.

— А под масками кто?

— Мнения.

Один переписчик снял маску.

Под ней не оказалось лица — только десятки ртов, каждый говорил другое.

«Я всегда голосую сердцем».

«Главное — стабильность».

«Нужно всё менять».

«Лишь бы не было хуже».

«Хуже уже было, но я тогда был моложе».

Переписчик быстро надел маску.

— Мы состоим из мнений, которые люди не высказали, — объяснил он. — У живых граждан слишком мало времени, чтобы передумать всеми доступными способами.

— Значит, вы передумываете за них? — спросила Вера.

— Мы обеспечиваем полноту сомнений.

Тараса привели к сцене. Там уже висел его портрет. Художник добавил кандидату высокий лоб, прямую спину и убрал выражение человека, который случайно зашёл не в ту дверь.

— Это не я.

— Это вы после избрания, — сказала Урния.

— А если не изберут?

— Портрет будет признан сатирическим.

На сцену поднялась женщина с двумя сумками.

— Тарас Ананиевич, вы обещаете снизить налоги?

— Нет.

— Повысить?

— Нет.

— Оставить?

— Я не собираюсь ничего делать с вашими налогами.

Урния выпустила три бюллетеня: за снижение, за повышение и за сохранение.

— Откуда это? — возмутился Тарас.

— Каждый услышал то, против чего вы не привели расчётов.

Эраст взял один бюллетень.

На обороте мелко значилось: «Голос действителен до выяснения настоящего мнения избирателя».

— А если настоящее мнение выяснится?

— Оно станет одним из возможных, — ответила Урния.

Мира подбежала к ним с книгой переписи.

— Здесь уже записаны люди, которые ещё не родились.

— У них тоже есть будущее мнение, — сказал человек с колокольчиком.

— И умершие.

— У них мнение особенно устойчивое. Они редко меняют показания.

Аркадий Пунктуальный вытащил красный карандаш.

— Я закончу перепись.

— Нельзя, — предупредила Урния. — У списка нет последней строки.

Книга распахнулась. Страницы побежали вдаль, перечисляя всех, кто мог бы существовать при другой погоде, встрече или неосторожном комплименте.

Тарас увидел своё имя тысячи раз.

«Тарас, согласившийся».

«Тарас, отказавшийся».

«Тарас, который ушёл за пирожком и пропустил историю».

Последняя версия была подчёркнута как наиболее вероятная.

— Вот за него я бы проголосовал, — признался Тарас.

Книга захлопнулась.

— Голос кандидата за самого себя зарегистрирован, — объявил колокольчик.

Тарас понял, что даже шутка имеет избирательный участок.

Глава девяносто третья

Урна с характером

Ночью Урния Павловна разбудила Эраста тихим деревянным кашлем.

— Нам нужно поговорить без протокола.

— Урны умеют говорить без протокола?

— Умеют. Но потом всю ночь чувствуют себя прозрачными.

Она покатилась в кладовую. Там Дом держал забытые должности, лишние двери и одну метлу, избранную председателем собрания жильцов.

Тарас уже сидел на мешке с мукой.

— Она и меня позвала. Значит, тайна будет коллективной и сразу перестанет быть тайной.

Урния открыла крышку.

Внутри лежал один настоящий бюллетень.

На нём детской рукой было написано: «Не хочу выбирать за другого».

— Чей это голос? — спросил Эраст.

— Тараса.

Тарас перестал улыбаться.

— Я такого не писал.

— Написали в двенадцать лет. Вас заставляли выбрать, кого исключить из дворовой команды. Вы отказались голосовать.

Тарас долго смотрел на кривые буквы.

— Петьку исключили всё равно.

— Да. А ваш отказ забрала первая урна.

— Зачем?

— Он стал основанием нашей системы. Комиссия решила: если человек не подал голос, значит, его голос свободен и может быть использован для более полной картины.

— Вы украли моё «нет»?

— Мы его сохранили. Потом размножили. Потом забыли, что оригинал означал отказ участвовать в чужой несправедливости.

Дом тихо скрипнул.

— Старые основания всегда хранят в кладовой. На свету видно, что они были обычной ошибкой.

Тарас взял бюллетень.

Бумага прилипла к пальцам.

На площади все урны одновременно повернулись к Дому.

— Они почувствовали оригинал, — сказала Урния.

— Почему отдала его?

— Потому что я устала быть пустой.

— В тебе полно голосов.

— Ни один не мой.

Эраст присел рядом.

— А чего хочешь ты?

Урния задрожала. Щель на крышке открылась шире.

— Не знаю. Нас создавали хранить выбор, а не делать его.

— Незнание — хороший первый собственный ответ, — сказал Эраст.

Снаружи ударил колокол.

Человек с колокольчиком объявил:

— Зафиксирована кража учредительного голоса! Кандидат Тарас Тюлькин похитил собственное мнение!

— Удобная формулировка, — сказал Тарас. — Вернул своё и сразу преступник.

Белые маски окружили Дом.

Они принесли ордер на обыск возможных помещений. В список входили чердак, подвал, кладовая и комнаты, которые Дом мог бы пристроить при благоприятном финансировании.

Дом возмутился.

— Мои возможные комнаты являются архитектурной тайной.

Дверь начала прогибаться.

Гриша проснулся и высунул из печной трубы голову.

— Сжечь?

— Нет, — сказал Тарас. — Они только этого и ждут. Запишут огонь как яркое выступление кандидата.

— Тогда съем колокольчик.

— Это уже ближе к общественной пользе.

Урния закрыла крышку.

— Есть место, где можно вернуть отказ всей системе.

— Избирательная комиссия?

— Нулевой участок. Там считают голоса, которых никогда не было.

— Где он?

— Под городом. Между фундаментом власти и здравым смыслом.

— Узко, наверное, — заметил Тарас.

— Поэтому здравый смысл туда почти не попадает.

Пол в кладовой раскрылся.

Снизу донёсся шелест миллионов неподанных бюллетеней.

Тарас спрятал детский отказ за пазуху.

— Пойдём возвращать мне право не выбирать негодяя из двух друзей.

— Их было трое, — напомнила Урния.

— Тем более выборы были хорошо организованы.

Глава девяносто четвёртая

Предвыборные обещания избирателей

Под городом находился ещё один город — без домов, зато с бесконечными коридорами к урнам.

На стенах висели обещания избирателей кандидатам.

«Если вы победите, я обязательно начну следить за политикой».

«Если снизите цены, я перестану ругать погоду».

«Если сделаете всё хорошо, признаю, что голосовал за вас».

Большинство обещаний не имело срока исполнения и поэтому выглядело вполне государственно.

— Я думал, обещают кандидаты, — сказал Тарас.

— Обещают все, — ответила Урния. — Просто с кандидатов потом иногда спрашивают.

В первом зале люди тренировались вспоминать, за кого голосовали.

Инструктор показывал портрет, участники поднимали руки, а затем портрет меняли на победителя.

— Правильное воспоминание должно совпадать с результатом, — объяснял он.

Во втором зале хранились обещания не ходить на выборы. Они считались самыми надёжными и использовались комиссией как постоянный резерв.

В третьем заседали кандидаты, которые обещали ничего не обещать. Каждый выступал по два часа, объясняя преимущества краткости.

Тарас хотел пройти мимо, но его узнали.

— Кандидат! Скажите несколько слов!

— Нет.

— Хотя бы одно!

— Нет.

— Великолепная последовательность!

Ему вручили медаль «За верность программе».

Тарас повесил её на ближайшего кандидата. Медаль немедленно изменила его программу.