Тайна чародея Хаоса. Книга вторая. Игра Хаоса

До сих пор они спорили с государством.

Теперь появился человек, которому можно задать вопрос и заметить, как он ответит.

Рувен закрыл папку не сразу.

— Есть причина, по которой Гутман добивался именно этой части страницы.

Шор поднял глаза.

— Какая?

— Там указано условие работы с текстом. На старом снимке его почти не видно.

— Ошибка фотографа?

— Возможно.

— А возможно?

Йосеф Бен-Шимон, до сих пор молчавший, повернул к себе ростовский снимок.

— Лучше я покажу.

Бруклин. Хранилище фонда. Тот же день

Спускаясь в хранилище, Шор ещё рассчитывал закончить визит до обеда.

К этому часу в его голове уже складывался новый ход. Старую московскую фототаблицу следовало использовать против людей, которые сами её предоставили. Не объявлять о ростовской находке, не называть Краевского, не выкладывать в прессу ростовские снимки. Задать вопрос о составе прежних материалов. Попросить организовать беседу с указанным специалистом. Получить ещё один ответ — желательно подписанный.

Любая государственная машина состояла из людей, старавшихся не отвечать за соседний стол. Если найти правильный вопрос, они начинали указывать друг на друга. Алан ценил этот момент почти так же высоко, как удачный перекрёстный допрос.

В хранилище его расчёты начали остывать вместе с руками.

Здесь пахло старой кожей, пылью и чем-то сухим, горьковатым. Стеллажи уходили за пределы освещённого пространства. Корешки книг стояли ровными рядами, словно люди, которые пережили достаточно катастроф, чтобы больше не тратить силы на разговоры.

Рядом с рабочим столом теснились приборы. Провода, монитор, металлические стойки — оборудование, которому не нашлось бы места на благочестивой фотографии для благотворительного буклета.

— У Вас здесь реставрационная мастерская? — спросил Шор.

— В том числе, — ответил Рувен.

Алан запомнил ответ. «В том числе» было одной из самых полезных фраз в его профессии. Обычно после неё начиналось настоящее содержание беседы.

Йосеф достал из отдельного шкафа книгу в чёрной коже. На переплёте едва различался круг, пересечённый линиями.

Это был другой том. Не тот, который Роза фотографировала в Ростове. Его привёз Ицхак Гурари-Мендель ещё прошлым летом, и с тех пор Рувен много раз возвращался к нему — с приборами, с расчётами, с решимостью объяснить то, что однажды уже произошло у него на глазах.

Он понимал архивную бумагу лучше, чем собственное сердце. Умел по повреждению листа восстановить историю сырого шкафа, по чернилам — отличить позднюю помету, по переплёту — заподозрить перемещение тетрадей. Но после августа его аккуратный мир дал трещину.

Часы тогда показывали разное время.

Не испортились. Не остановились.

Разошлись.

С тех пор мысль о случившемся тянула его сильнее страха. Ужас можно было пережить. Непонимание — приходилось выносить каждый день.

Йосеф раскрыл книгу и положил рядом ростовский снимок.

— Здесь описана часть той же последовательности, — сказал он. — Помета на полях отсылает к условиям, без которых её нельзя повторять.

Шор наклонился. Для него обе страницы оставались скоплением незнакомых знаков. Красивых, древних, совершенно непригодных для цитирования в суде.

— Переведите.

Йосеф взял чистый лист и написал несколько слов по-русски, затем пояснил по-английски.

Не повторять действие, пока не проверена другая часть.

— Что за действие?

— Мы ещё не восстановили всю последовательность.

— Зато уже знаете, что её нельзя повторять.

Йосеф посмотрел на него.

— Для запрета прыгать с крыши необязательно знать устройство человеческого скелета.

Шор невольно улыбнулся.

— Это Вы напрасно. У меня в кабинете есть прекрасный скелет. Пока ни одной жалобы.

Кринский, стоявший возле стола, не поддержал шутку.

Рувен включил прибор. На мониторе появилась тонкая светлая линия. Алан ожидал долгого рассказа о возрасте бумаги, особенностях пигмента, методах спектрального анализа. Всё это ему уже приходилось слушать в делах, где эксперты объясняли за три часа то, что хороший свидетель мог испортить одним предложением.

Но Рувен не начал лекцию.

Он смотрел на экран.

Линия дрогнула.

Йосеф положил ладонь на край стола. Не на книгу — рядом. Кринский заметил это движение.

— Что?

— Подождите, — сказал архивариус.

В помещении ничего не изменилось. Горели лампы, работала вентиляция, в коридоре кто-то прошёл мимо двери. Именно эта обыденность потом особенно запомнилась Шору. Не было ни грома, ни театральной темноты, ни удобного предупреждения, после которого разумный человек успевает уйти.

Короткая группа знаков в начале строки начала бледнеть.

Сначала Алан решил, что на страницу падает тень. Он машинально отодвинулся. Свет остался тем же.

Чернила медленно теряли цвет.

Рувен резко потянул к себе камеру. Провод зацепился за край папки, папка упала, листы рассыпались по полу. Он даже не посмотрел вниз.

— Не заслоняйте.

Шор отступил ещё на шаг.

Остальные буквы оставались чёрными. Исчезали только несколько знаков — маленькая, почти ничтожная часть строки. Бумага под ними выглядела обычной: желтоватой, шероховатой, со старыми волокнами. Ни дыма, ни ожога. Слово словно медленно уходило вглубь листа.

Йосеф подался вперёд, потом заставил себя остановиться.

— Рувен. Закройте.

— Секунду.

В голосе архивариуса прорезалось такое нетерпение, что Шор посмотрел на него уже с другим интересом. Перед ним больше не было усталого хранителя. Старик ловил добычу. Тот самый момент, которого ждал месяцами, наконец оказался под объективом, и сейчас его пытались отнять.

— Закройте книгу, — повторил Кринский.

Камера щёлкнула.

Последний знак истончился и исчез.

Йосеф накрыл страницу плотным листом, затем осторожно сомкнул переплёт. Рувен открыл рот, собираясь возразить, но замолчал под его взглядом.

Несколько секунд никто не двигался.

Алан слышал собственное дыхание. Ему это не нравилось. Слишком отчётливое, чужое, как после неожиданного удара.

Он указал на перевод.

— Что исчезло?

Йосеф посмотрел на написанные им слова.

— Отрицание.

Шор перевёл взгляд на закрытую книгу.

Ещё минуту назад текст запрещал повторение. Теперь, если верить человеку напротив, запрета не было.

Алан привык к тому, что из документов исчезали важные слова. Их вычёркивали на переговорах, меняли в проектах соглашений, теряли при копировании. Обычно за этим стоял человек со счётом в банке и достаточно хорошей памятью, чтобы потом ничего не помнить.

Здесь человека не было.

Во всяком случае, Шор его не видел.

— Как Вы это сделали? — спросил он.

Рувен опустил камеру.

— Мы не делали.

Ответ был слишком простым для сцены, которая только что произошла.

Шор посмотрел на Кринского. На Йосефа. На приборы.

Если это представление, клиенты наняли выдающихся исполнителей.

Но Кринский смотрел не на него. Он смотрел на Рувена — с гневом, который совсем не походил на удовлетворение удачной демонстрацией.

Мендельсон пришёл через несколько минут. Ему не понадобилось длинного объяснения. Он увидел раскрытую папку на полу, камеру в руках Рувена, лицо Йосефа.

— Вы снова начали?

— Мы ничего не произносили, — ответил Рувен. — Только сравнивали.

— В прошлый раз Вы тоже сравнивали!

Архивариус резко повернулся к нему.

— И что Вы предлагаете? Запереть шкаф? Сделать вид, что в Москве никто ничего не читает, потому что мы здесь решили не смотреть?

— Я предлагаю не путать любопытство с правом.

Это попало точно.

Рувен сжал камеру так, что побелели пальцы. Он мог спорить об измерениях, об условиях наблюдения, о необходимости знать противника. Но Мендельсон назвал то, что сам архивариус предпочитал прятать за научными словами.

Ему хотелось ещё раз.

Ещё раз увидеть, зафиксировать, понять, почему исчезли именно эти знаки. Открыть книгу и узнать, сохранился ли результат. Проверить соседнюю страницу. Наконец, попытаться вызвать ответ сознательно.

От этой мысли ему одновременно становилось стыдно и жарко.

Кринский забрал со стола ключ.

— Сегодня больше никаких наблюдений.

Рувен посмотрел на его руку.

— Вы можете закрыть наш шкаф. Не их.

— Поэтому мы должны вернуть остальные части.

Йосеф поднял голову.

— Вернуть — чтобы что?

Кринский замер.

— Сохранить.

— Тогда не требуйте от нас доказать, что мы умеем ими пользоваться.

В прохладном помещении стало тесно. Не от числа людей — от того, что каждый вдруг увидел в намерениях другого не совсем то, что привык слышать в его словах.

Для Кринского собрание архива оставалось долгом, за который он отвечал перед живыми и мёртвыми.

Для Мендельсона попытка распорядиться этим знанием уже сама по себе могла оказаться изменой этому долгу.

Рувен хотел понять.

Йосеф слишком хорошо помнил август, чтобы считать понимание гарантией безопасности.

Алан Шор стоял рядом с ними и впервые за долгое время не знал, какой вопрос следует задать первым.

Из коридора донёсся детский смех.

Звук прошёл сквозь дверь неожиданно легко. В нескольких метрах отсюда люди продолжали жить, не подозревая, что рядом только что исчезло маленькое слово, от которого зависел смысл запрета.

Шор нагнулся и поднял упавшую папку. Собрал листы — неловко, без своей обычной ленивой грации. Встал и положил их на стол.

— Мне нужны документы о происхождении снимков. Письмо Гутмана. Фамилия этого Ковалёва.

Кринский повернулся к нему.

— Теперь Вы понимаете, почему мы не можем отдать это дело посторонним?

Алан посмотрел на книгу.

— Теперь я понимаю, почему нельзя вести его с завязанными глазами.

Он говорил тихо. Театральности в голосе почти не осталось, но уступки — тоже.

— Фотографии текста ни в какую газету не пойдут. Местонахождение саквояжа мы не называем. Но я не буду писать очередное почтительное письмо с просьбой проявить добрую волю. Нам нужен человек, который работал с рукописью.

Шмуэль, стоявший в дверях, спросил:

— А если он откажется говорить?

На лице Шора впервые после спуска в хранилище появилась знакомая усмешка.

— Тогда хотя бы выясним, чего он боится. Это значительно полезнее очередной справки о реставрации.

Вашингтон, округ Колумбия. Офис «Shore, Kingsley & Partners LLP». Следующий день

Скелет в судейской мантии встретил Алана с прежней безупречной выдержкой.

Шор остановился возле него, бросил портфель на кресло и некоторое время смотрел в пустые глазницы.

— Тебе хорошо. Самое неприятное уже случилось.

Джерри поднял голову от бумаг.

— Как прошла встреча?

— Содержательно.

— Они передадут материалы?

— Передадут. И у нас появился человек, которого надо найти.

Алан прошёл к бару, достал стакан, но бутылку не открыл. Поставил её обратно.

Джерри заметил это и перестал листать документы.

В кабинете всё оставалось прежним: дорогая кожа, гладкая поверхность стола, картины, за которые было неудобно спрашивать цену. За окном располагался Вашингтон — город, где любая катастрофа рано или поздно превращалась в полномочия, бюджет и выступление человека, утверждавшего, что он предупреждал.

Шор всегда чувствовал себя здесь дома.

Сегодня ему мешал лист бумаги из Бруклина.

Обычная распечатка. Копия снимка, сделанного Рувеном за несколько секунд до того, как знаки исчезли. На ней отрицание ещё было видно.

Алан положил её в отдельную папку.

Не для суда.

Пока — для себя.

— С. Ковалёв, — сказал он, передавая Джерри технический лист. — Составитель московской фототаблицы. Нужны полное имя, место работы и человек, который может организовать разговор с ним.

Джерри пробежал глазами.

— Запрос направляем по прежнему адресу?

— Да. Ссылаемся только на их собственные материалы. Никакого Ростова, никаких новых фотографий. Мы просим уточнить, кто работал с указанным экземпляром и почему изображение страницы неполное.

— А заявление для прессы?

Шор открыл портфель, достал два листа и провёл ручкой длинную черту поперёк заголовка.

— Подождёт.

Джерри смотрел на него.

— Алан, что там произошло?

Шор сел.

Рассказать было можно. Произнести всё вслух: древняя книга, исчезнувшее слово, приборы, люди, которые сами испугались увиденного. Он уже слышал, как это будет звучать в собственном исполнении. Прекрасная история после третьего стакана. Особенно если убрать фамилии.

Но рассказывать Джерри байку ему не хотелось.

— Я увидел кое-что, чего пока не могу объяснить.

Младший партнёр не нашёлся с ответом.

Шор посмотрел на перечёркнутый заголовок.

Он не разлюбил публичные войны. Не стал осторожным человеком, не разочаровался в собственной способности превратить слабое дело в сильное. Наоборот — дело наконец ожило.

Но теперь его занимало не только то, что произойдёт после публикации.

Впервые он всерьёз задумался, что противник успеет сделать, пока они готовят публикацию.

Москва. Большая Никитская улица. Кабинет Анатолия Воробьёва. Несколько дней спустя

Письмо Алана Шора поступило вместе с обычной почтой.

Помощник положил его на край стола, где уже лежали обращения, приглашение на конференцию и служебная записка о ремонте. Воробьёв собирался отправить всё это по привычным направлениям, не позволяя чужой срочности испортить собственное утро.

Фамилию отправителя он узнал сразу.

Американский адвокат снова хотел разговаривать.

Воробьёв прочитал первый абзац с терпением человека, которому предлагают в сотый раз выслушать жалобу на одну и ту же погоду. Потом дошёл до имени составителя фототаблицы.

Вернулся к началу.

В письме не было ни возмущения, ни требований исторической справедливости. Не упоминались телевизионные камеры, общественное мнение, позор ядерной державы. Шор просил организовать беседу с конкретным специалистом.

И приложил копию старого листа.

Воробьёв нажал кнопку вызова.

— Витя. Кто отправлял им этот комплект?

Помощник подошёл, наклонился к бумаге.

— Нужно поднять переписку.

— Поднимите.

— Подготовить ответ, что специалист…

— Ответ пока не готовить.

Витя выпрямился.

Начальник управления взял внутреннюю трубку.

С просьбами вернуть библиотеку можно было работать годами. Просьба поговорить с Ковалёвым имела другую природу. Американец перестал стучать в парадную вывеску учреждения и назвал человека, которого за этой вывеской показывать не собирались.

Воробьёв дождался соединения.

— Передайте Орлову: Шор спрашивает о вашем специалисте. Да. Именно о нём.

Москва. Третье хранилище. Вечер

Сергей Ковалёв узнал свою подпись раньше, чем прочитал письмо.

Она стояла внизу фототаблицы — размноженная, чёрная, слегка расплывшаяся. Подпись из той части его жизни, где работа с рукописью ещё называлась подготовкой изображений, а на вопрос о занятиях можно было ответить без паузы.

Генерал Орлов положил рядом другую папку.

— Это пришло из Ростова.

Ковалёв открыл её.

Первый снимок показывал тёмный переплёт со срезанным углом. Второй — оборот сорок седьмого листа. Бурое пятно, старый надрыв, три косые строки на полях.

Возле книги виднелась чужая рука, придерживавшая настольную лампу.

Ковалёв поднялся так резко, что стул ударился о металлическую стойку.

Елена, работавшая за соседним столом, обернулась.

Он не объяснил. Подошёл к шкафу, вынул коробку с рукописью и перенёс её под свет.

Та же тёмная кожа.

Тот же срезанный угол.

Он открыл книгу на нужном месте. Положил рядом ростовскую фотографию.

Елена подошла ближе. Некоторое время они оба молчали.

Выписку из учёта, которую раньше получил Байтов, подписывали не вслепую. Книгу действительно выдавали для работы. Действительно возвращали. Она находилась здесь.

И всё-таки человек в Ростове сфотографировал её на другом столе.

— Кто сделал снимок? — спросил Ковалёв.

— Через адвоката Краевского, — ответил Орлов. — Подробности устанавливают.

Ковалёв наклонился к нижнему полю страницы. Потом к фотографии.

— Мне нужны остальные кадры.

— Зачем?

Он выпрямился. В глазах уже появилось то выражение, которое Елена ненавидела с августа: опасность ещё не была понята, а он уже видел в ней возможность.

— Потому что либо нас очень хорошо обманывают, — сказал Ковалёв, — либо мы всё это время изучали не единственный результат.

Орлов посмотрел на лежавшую перед ними рукопись.

— Говорите понятнее.

— Здесь есть книга. И там есть книга. Сначала нужно перестать делать вид, что одна из них существует только в документах.

Он придвинул ростовский снимок к лампе.

Американский адвокат хотел найти специалиста, который когда-то фотографировал рукопись.

Специалист теперь хотел найти человека, который сфотографировал её в Ростове.

Между ними лежала книга, которая не собиралась дожидаться окончания переписки.

Глава 5. День Икс: уроки Хаоса

Воспоминания Краевского. Ростов-на-Дону. Март 2004 года

К началу марта в нашем штабе окончательно отменили обычный календарь. Остались два времени: до выборов и после выборов. До выборов нужно было успеть всё. После выборов предполагалось выспаться, вернуть долги, разобраться с адвокатскими делами и, желательно, снова начать человеческую жизнь.

Бухгалтер Светлана эту систему летоисчисления не признавала.

— Машины на воскресенье оплачивать когда? — спросила она, положив передо мной лист.

— Сейчас посмотрю.

— Посмотри. Только водители тоже смотрят. Пока в нашу сторону.

Я взял расчёт. В нём, в отличие от перспектив кандидата, всё было совершенно определённо: столько-то машин, столько-то часов, бензин, люди, которым обещали заплатить. Будущее страны допускало разные толкования. Стоимость бензина — значительно меньше.

В приёмной Дима Донской спорил с Костей о том, кто забрал последнюю пачку бумаги. Маша искала телефон районного координатора, который уже второй день сообщал о невероятном успехе кампании исключительно через жену. На телевизоре без звука выступал очередной кандидат. Светлана прошла к себе, дав мне понять, что вопрос о деньгах от этого не закрылся.

За последние недели «Ювенал» приобрёл все признаки места, где люди пытаются изменить государственное устройство: закончилось мыло, сломался степлер, в коридоре стояла коробка, которую никто не мог ни выбросить, ни объяснить. В кабинете ещё одного моего партнёра сидели двое посетителей с обычным хозяйственным спором. Они смотрели на плакаты Хакамады с тревогой: можно ли здесь всё ещё получить юридическую помощь или для этого уже требуется политическая позиция?

Я проводил их в свободную комнату, вернулся к себе и застал за столом Артёма Дерипаску, Романа Азикова и Алексея Сидельникова.

Они принесли не надежду. Они принесли три разных объяснения того, почему оставшиеся деньги нужно потратить по-разному.

Артём разложил карту области, Роман открыл ноутбук, а Лёша начал с вопроса, который в отчётности никогда не встречается:

— Дэн, ты этим людям веришь?

— Каким именно?

— Которые у тебя по районам работают.

— Некоторым даже деньги доверил.

— Вот их и надо проверить первыми.

С этими троими было интересно работать. Артём быстро схватывал общую конструкцию и раздражался, когда её портили подробностями. Азиков как раз любил подробности, особенно те, из-за которых конструкция переставала держаться. Сидельников мог за пять минут договориться с человеком, которого мы полчаса обсуждали как непреодолимое препятствие. Иногда после этого выяснялось, что препятствие ни о чём подобном не подозревало.

Роман повернул ко мне экран.

— Вот здесь у нас сто восемьдесят человек на встречу.

— Хорошо.

— Было бы хорошо. Это список участников предыдущей встречи. Его прислали ещё раз, поменяв дату.

— Может, люди те же.

— Тогда они второй раз одинаково ошиблись в трёх фамилиях.

Лёша потянулся за телефоном.

— Давай я позвоню.

— Уже звонил, — ответил Роман. — Они говорят: народ готов.

— Народ всегда готов. Вопрос — к чему.

Я откинулся в кресле.

Наши отчёты постепенно начинали напоминать самостоятельную избирательную кампанию. В них люди встречались охотнее, поддерживали горячее и значительно реже задавали неприятные вопросы. Сначала мы пытались с помощью бумаг описывать действительность. Потом бумаги заметно обогнали её и теперь ждали, когда она подтянется.

Мне это было знакомо ещё по прошлой кампании. Разница состояла в том, что тогда часть легенды мы с Жекой производили сами. Теперь я получал её от собственных исполнителей и почему-то испытывал возмущение.

Артём предложил снять две поездки и перебросить оставшиеся силы на город.

— Сейчас уже не время осваивать новые территории. Доделываем то, где есть люди.

— Там тоже люди, — заметил я.

— Там пока список.

Лёша уже разговаривал по телефону. Его голос сделался мягким, почти родственным.

— Да я понимаю, дорогой. Конечно. Никто не сомневается, что работа большая. Я вот только хочу понять: завтра к кому приедем?.. Хорошо. А человек сколько?.. Нет, я не спрашиваю, сколько ожидается. Сколько сами подтвердили?

Он слушал, глядя на нас, и медленно улыбался.

Со ста восьмидесяти разговор спустился к сорока, потом задержался на двадцати пяти. В конце выяснилось, что помещение есть, несколько человек действительно придут, но про встречу с доверенным лицом кандидата большинству ещё не сообщили.

— Поедем, — сказал я, когда Лёша закончил.

Артём посмотрел на меня без восторга.

— Зачем?

— Потому что им уже пообещали. Только без автобуса, без толпы сопровождения и без отчёта на двести человек. Лёша со мной. Остальные занимаются воскресеньем.

— Ты любишь лично проверять, насколько плохо, — заметил Роман.

— Нет. Я люблю понимать, кому потом не платить.

Лёша рассмеялся и снова набрал номер.

На встречу пришло семнадцать человек. Координатор сначала пытался усадить их в первые два ряда большого зала, чтобы на фотографии получилось солиднее, но я предложил перейти в комнату поменьше. Сидеть перед семнадцатью людьми в зале на триста мест — удовольствие специфическое. Очень хорошо помогает понять истинный масштаб своей исторической роли.

Первый вопрос задала женщина у окна:

— А сама Хакамада где?

— В Москве.

— Нам говорили, будет встреча с Хакамадой.

Я посмотрел на координатора. Тот немедленно заинтересовался выключателем.

— С её представителем, — поправил я. — Со мной.

Женщина оценила замену и, судя по выражению лица, осталась недовольна.

Лёша не стал начинать с программы. Спросил, что именно люди собирались у неё выяснить. После этого разговор пошёл. О зарплате, о закрытом предприятии, о сыне, которого не берут на работу, о судах, в которых, по мнению присутствующих, давно следовало судить самих судей.

Я отвечал, спорил, иногда признавал, что не знаю. В какой-то момент поймал себя на том, что перестал следить за временем. Мне это нравилось. Не стоять под плакатом с чужим лицом, а разговаривать с людьми, которые не обязаны со мной соглашаться и которым нельзя приказать считать мой ответ убедительным.

На выходе та же женщина сказала:

— Вы-то нормально говорите. Только всё равно не выберут её.

— Это Вы сейчас меня поддержали?

— Я Вам правду сказала.

Лёша дождался, пока мы сядем в машину, и засмеялся.

— Запишем в отчёт: состоялся откровенный диалог с населением.

— Семнадцать человек.

— Зато каких. Каждого на десятерых хватит.

Я тоже засмеялся. На душе было хорошо. Ни одного президента мы в тот день не избрали, зато я ещё раз убедился, что занимаюсь не самым скучным делом.

Вечером заехал Жека.

Поставил на край стола пакет с едой, оглядел карту, на которой прибавилось цветных пометок, и снял куртку.

— Ну что, командующий, до Кремля далеко?

— По прямой — недолго. Но нас туда пока не зовут.

— Меня тоже. Странно, да?

Он подвинул мне контейнер и сел.

Мы с ним руководили разными штабами, но это почему-то не мешало ни обедать вместе, ни обсуждать работу. Миронов поддерживал Путина, Хакамада его критиковала, а у нас обоих по-прежнему не хватало людей, машин и времени.

Жека рассказал, что один из его районных организаторов прислал фотографию встречи, на которой в углу висел календарь за прошлый год.

— И что сказал?

— Что помещение старое.

Я поперхнулся.

— Хороший ответ.