Тайна чародея Хаоса. Книга вторая. Игра Хаоса

— Да. Я ему сказал: тогда и деньги получишь прошлогодние.

По вопросам воскресенья он был значительно серьёзнее. Уточнил, где будут наши наблюдатели, кто останется на связи, чем их развозить ночью.

— Одну машину тебе оставлю, — сказал он. — Только водитель пусть не весь день круги наматывает. К ночи понадобится.

— Договорились.

Он открыл второй контейнер.

— С Кузнецовым как?

— Нормально. Работаем.

— Ну и работай. От того, что ты за другого кандидата, ссориться со всеми необязательно.

— Я и не собираюсь.

Жека кивнул. У него было здравое отношение к политическим разногласиям: если из-за каждого из них прекращать знакомство, к концу кампании в городе не останется людей, которым можно позвонить.

Мы поели. За окном темнело, в приёмной продолжали разговаривать. Оля зашла предупредить, что уходит, и положила мне на стол сообщения за день.

Среди них была фамилия Розы.

— Что там с родственником? — спросил Жека, заметив, куда я посмотрел.

— Ищет контакт. Сама сказала, что он хотел заниматься книгами.

— Ну вот. Уже не просто святое наследие.

— Не просто.

— После выборов займись. А то мы пока лучше знаем, кто станет президентом, чем кто твоего деда завалил.

Я не стал его поправлять. Гурари уже давно стал для нас «моим дедом», хотя познакомились мы меньше года назад и общались совсем недолго.

Президента я действительно мог назвать без всяких исследований.

С убийцей дело обстояло хуже.

Воспоминания Краевского. Ростов-на-Дону. 11 марта 2004 года

О взрывах в Мадриде я узнал в штабе.

Пришёл с улицы, ещё не успел снять пальто, а Олег, наш журналист, поднял руку:

— Подожди. Посмотри.

На экране стояли покорёженные вагоны. Люди в обычной одежде шли вдоль путей, кто-то поддерживал другого под руку. Изображение дрожало, сменялось, возвращалось к той же платформе. Ведущий сообщал новые сведения, но они ещё не складывались в понятную картину.

В приёмной продолжал звонить телефон.

Светлана взяла трубку, выслушала и сказала кому-то, что перевод ещё не пришёл. Костя перестал перебирать папки. Маша стояла у двери с пачкой листовок, словно забыла, куда несла.

Потом жизнь снова двинулась. Телефоны, люди, вопросы. Чужая катастрофа не отменила ни наших обязательств, ни расстояния между Ростовом и Мадридом. Именно это всегда казалось мне особенно неприятным: человек уже лежит на земле, а где-то в это время другой сердится, что ему принесли остывший кофе.

Я повесил пальто и сел перед телевизором.

Почему-то вспомнился Жириновский. Не вся его речь, не смешные места, которые мы с Жекой пересказывали друг другу. Вспомнилось, как он говорил об Ираке: быстрой победы не будет, начавшееся не останется там, куда вошли войска.

Тогда я почти всё внимание отдал тому, как он это делал. Крик, пауза, оскорбление, неожиданная угроза. В его выступлении хватало вещей, которые можно было изучать как профессиональные приёмы. За ними было удобно не замечать остального.

— Олег, — позвал я, — ту запись Жириновского достать можешь?

— Какую из тысячи?

— Про Ирак. До войны или в самом начале. Не короткий кусок, который все гоняли. Полное выступление.

Он сел рядом.

— Ты решил, что он Мадрид предсказал?

— Я решил послушать, что он говорил.

— Про то, что война аукнется, много кто говорил.

— Значит, и их послушаем.

Олег посмотрел на экран.

— Поищу. У телевизионщиков спрошу. Только не обещаю, что быстро.

Я кивнул.

Мне не требовалось немедленно назначить Жириновского пророком. Но возник неприятный вопрос к самому себе: почему я так легко решил, что понимаю человека, которого никогда не встречал? Умение произвести впечатление я ему признавал. Опыт, связи, политический расчёт — тоже. А дальше уже не смотрел. Разложил по знакомым полочкам и закрыл шкаф.

С Розой я сделал почти то же самое. Только полочка была другая.

Красивая женщина, влиятельная организация, религиозная тайна. Всё объяснимо. Пока не начинаешь спрашивать, что именно тебе объяснили.

Телевизор снова показал вагоны.

Мадрида и этой даты в тех словах, которые я помнил, не было. Было представление о том, как одно событие потянет за собой другие. Возможно, хороший политик должен уметь именно это. Не угадывать завтрашний заголовок, а видеть, что уже запущено, хотя окружающие ещё празднуют успех.

Но почему остальные, не менее осведомлённые, смотрели в ту же сторону и видели другое?

В кабинет заглянул Артём.

— Дэн, по наблюдателям надо решить.

Я поднялся.

— Сейчас.

Он тоже посмотрел на телевизор. Несколько секунд мы молчали, потом вышли в приёмную.

Наша маленькая кампания продолжалась.

В субботу штаб оказался шумнее, чем в некоторые дни агитации.

День тишины означал, что нельзя агитировать избирателей. Он не запрещал ругаться с водителями, разыскивать потерянные направления и выяснять, почему человек, который неделю назад согласился работать на участке, сегодня вспомнил о дне рождения тёщи.

Маша и Костя сидели напротив меня. Рядом лежала цифровая камера.

— Зарядили? — спросил я.

— Да.

— Запасное питание?

Маша показала.

— Телефоны?

Костя поднял свой.

Я кивнул. Мы уже обсуждали, что делать на участке, кого искать в случае конфликта и когда звонить в штаб. Теперь я хотел убедиться не в знании красивых формулировок, а в том, что завтра в нужный момент у них будет работать телефон.

— И ещё, — сказал я. — Увидели что-то непонятное — сначала разберитесь, что именно увидели. Не всё, что нам не нравится, нарушение.

— А если нарушение?

— Тогда фиксируем.

— А если скажут, что всё нормально?

— Для этого и фиксируем.

Вошёл Дима Донской с двумя папками под мышкой.

— Борисыч, тут кто-то пакет с листовками в машине оставил. Я куда его?

— Сюда.

— Там вроде немного. Может, по дороге раздать?

— Сегодня ничего не раздавай.

Дима остановился.

— Я же просто спрашиваю.

— А я просто отвечаю. Положи пакет.

Он поставил его у стены и ушёл с видом человека, которому помешали спасти положение.

Я посмотрел на ребят.

— Вот этого завтра тоже не надо. Каждый делает то, о чём договорились. Не придумываем на месте лишних подвигов.

Маша убрала камеру в чехол.

Мне нравилось, что она относится к работе серьёзно. Иногда даже слишком серьёзно. Костя был спокойнее, но за его привычной усмешкой тоже появилось упрямство. Несколько месяцев назад им достаточно было выдать пачку бумаги и объяснить задачу. Теперь они сами замечали, где слова расходятся с действиями.

Это было полезно для кампании и не всегда удобно для её руководителя.

Воспоминания Краевского. Ростов-на-Дону. 14 марта 2004 года

Воскресенье началось рано и совершенно буднично.

Первый звонок поступил из-за закрытой двери. Второй — потому что человек пришёл не в ту школу. Третий — с вопросом, можно ли отойти позавтракать. К девяти утра я уже знал о стране больше, чем хотел: она состояла из людей, которым постоянно требовалось что-нибудь уточнить.

Олег оставался в штабе на телефоне. Светлана разбиралась с оплатой машин. Азиков собирал поступившие сведения, не позволяя превращать каждое отдельное сообщение в картину по всей области. Артём несколько раз звонил мне по распределению людей. Лёша уехал к тем, с кем ещё вчера всё было согласовано, а сегодня внезапно перестало.

Я объезжал участки.

В одной школе пахло пирожками. У входа стояли пенсионеры, обсуждали цены, здоровье и знакомых, которых давно не видели. Праздничная музыка гремела из колонки так, что член комиссии вынужден был почти кричать, спрашивая адрес.

В другой школе всё было тихо. Мужчина в спортивной куртке пытался объяснить жене, как правильно сложить бюллетень. Она раздражённо отобрала у него бумагу. В этой семье борьба за самостоятельность шла без нашего участия.

Никто не выглядел статистом в чужом спектакле. Люди пришли по своим причинам. Одни — потому что всегда ходили. Другие — чтобы поддержать Путина. Третьи — чтобы проголосовать против него. Четвёртые могли бы остаться дома, но жена уже оделась.

Мы в штабе умели превращать всё это в проценты. На месте проценты пахли мокрыми пальто, спорили, искали очки и просили ручку получше.

К вечеру усталость стала такой, что хотелось отвечать на каждый звонок одним вопросом: «Без меня никак?»

Но на участок №312 я поехал сразу.

Маша позвонила после закрытия и сказала:

— Денис Борисович, здесь с цифрами не сходится. И снимать мешают.

— Я еду. Пока ни с кем не ругайтесь.

— Мы не ругаемся.

На заднем плане кто-то громко потребовал убрать камеру.

Я ускорился.

Школьный спортзал встретил меня запахом лакированного пола, мокрой одежды и остывшего чая.

Под баскетбольным кольцом стояли столы. На стене висели выцветшие схемы упражнений: человек с палкой, человек с мячом, человек, который зачем-то очень далеко отставил ногу. В отличие от нас, эти люди точно знали, какое движение выполняют следующим.

Маша сидела возле Кости. Камеру держала на коленях. Увидев меня, поднялась.

Председатель комиссии — аккуратная женщина в очках — посмотрела на удостоверение, затем на часы. Моё появление явно не улучшало её вечер.

— Что у вас? — спросил я.

— Мы работаем, — ответила она.

— Вижу. Что за разногласия?

Секретарь, молодой человек с усталым лицом, повторил объявленное число: тысяча двести сорок семь.

Маша открыла свои записи.

— Мы считали. Здесь меньше тысячи прошло.

— Голосование вне помещения, открепительные, — быстро сказала председатель.

— Хорошо, — ответил я. — Давайте посмотрим отдельно, из чего складывается итог.

Она поправила очки.

— Всё будет в протоколе.

— Тогда сейчас не нужно объяснять разницу тем, чего мы ещё не видели.

Костя подвинул мне блокнот. У него были записаны время и промежуточные числа. Я просмотрел. Из этих записей ещё не следовало, что все недостающие люди придуманы. Но вопрос возникал вполне определённый, и отмахнуться от него словом «всё» мне не нравилось.

У окна стоял парень в кожаной куртке. Я уже видел его днём: наблюдатель от ЛДПР, кажется, Дима. Свою работу он понимал широко и вмешивался в разговоры охотнее, чем сама комиссия.

— Чего вы копаетесь? — спросил он. — Народ проголосовал.

— Вот и выясняем сколько.

— Хакамада ваши голоса всё равно не догонит.

Я посмотрел на него.

— Ты сейчас за комиссию отвечаешь или за президента?

Кто-то за соседним столом тихо хмыкнул.

Парень оттолкнулся от подоконника.

— Я за то, чтобы домой уже пойти.

— Так я тебя не держу.

Председатель подняла голову.

— Давайте без посторонних разговоров.

С этим я согласился.

Начался подсчёт. Маша снова подняла камеру. Не лезла никому в лицо, не комментировала каждый бюллетень, просто снимала происходящее. Костя записывал.

Фамилия Путина повторялась чаще остальных. Сначала я следил за каждой, потом голос секретаря начал сливаться в однообразный звук. Редкие бюллетени за других кандидатов почему-то заставляли всех на секунду оживляться, как будто среди привычных знакомых появлялся человек, которого никто не ожидал.

За Хакамаду объявили девять.

Маша резко повернулась ко мне.

— Девять? Мы из одного двора двадцать человек привели.

— Ты за них голосовала?

— Нет, но они сказали…

— Маша, они могли сказать что угодно.

Ей это не понравилось. Мне тоже. Но превращать обещание избирателя в доказательство я не собирался.

— Пиши то, что видела, — сказал я тише. — Время, действия, цифры. Не то, что тебе обещали.

Дима у окна услышал только начало и довольно усмехнулся.

— Ну вот, тебе же свой объясняет.

Я повернулся к нему.

— А тебе никто не объясняет. Обидно?

Он шагнул ближе, но остановился. В помещении хватало людей, и продолжать уже следовало либо словами, либо слишком откровенным поступком.

Я снова занялся записями.

Больше всего меня раздражало не хамство. С ним всё было просто. Раздражала попытка перескочить через неудобный вопрос, продолжить процедуру и сделать вид, что самого вопроса не было.

Подобное я встречал в судах регулярно. Если вовремя не вернуться к пропущенному, потом выяснялось, что все согласились. А ты сидел в зале, слышал, молчал — значит, тоже.

Я написал заявление, перечислив конкретные расхождения и действия, на которые нам отказались дать объяснение. Без «преступной системы» и «украденного будущего страны». Для этих выражений существовал телевизор. Здесь мне нужны были обстоятельства, на которые придётся отвечать.

Председатель посмотрела на лист.

— Вы задерживаете работу.

— Я прошу принять заявление.

— Мы ещё считаем.

— Значит, у Вас есть время его принять до окончания подсчёта.

Она прочитала первые строки, отложила.

— Потом.

Я остался стоять.

Ни особенного героизма, ни страха я в тот момент не испытывал. Было обычное, довольно злое профессиональное упрямство. Я хорошо знал эту интонацию: сейчас потерпи, сейчас не мешай, сейчас всё закончится — и тогда окажется, что поздно.

Маша молчала. Камеру продолжала держать.

Через некоторое время председатель взяла лист снова.

— Копия у Вас есть?

Я положил вторую.

Пока она делала отметку, Дима сказал негромко:

— В суд пойдёшь, адвокат? Смотри, до суда не все доходят.

Я повернулся.

— Ты что сейчас сказал?

Он пожал плечами.

— Да ничего.

— Тогда не повторяй.

Мне очень хотелось ответить иначе. Даже несколько подходящих вариантов сразу нашлось. Но именно на это нас, похоже, и приглашали: перейти от неудобных цифр к удобному скандалу, в котором уже неважно, кто что считал.

Я забрал экземпляр с отметкой и сел.

Парень ещё постоял рядом, потом вернулся к окну.

Маша опустила камеру.

— Батарея садится.

— Хватит. Дальше записываем.

Всё это заняло значительно больше времени, чем сам конфликт. Ждать, слушать, возвращаться к вопросу, снова ждать. На бумаге политические события выглядят энергичнее. В жизни у человека, который защищает свою позицию, часто просто очень затекает спина.

Когда документы наконец оформили, я ещё раз проверил, что нам выдали. Маша смотрела на меня с таким видом, будто ждала последнего движения, после которого всё встанет на место.

Такого движения у меня не было.

Мы забрали копию протокола, свои записи, камеру и вышли.

На улице стояла машина, которую оставил Жека. Водитель спал, откинув голову. Увидев нас, выпрямился и открыл двери.

— Всё?

— На сегодня почти, — ответил я.

Маша села сзади и долго не могла попасть застёжкой в чехол камеры. Костя помог ей, потом достал блокнот и снова уткнулся в цифры.

Я позвонил Жеке.

— Вышли.

— Все?

— Все.

— Ну и хорошо. Езжайте поешьте. Вы с утра ели вообще?

Я вспомнил, что ел. Кажется, бутерброд. Не исключено, вчера.

В штабе горел свет.

Олег сидел перед телевизором и одновременно разговаривал по телефону. Светлана сверяла выданные деньги. На одном столе лежали поступавшие с участков бумаги, на другом — хлеб, сыр и открытая коробка с пирогами. Кто-то предусмотрительный наконец соединил политическую деятельность с питанием.

Мы сняли куртки. Маша сразу достала камеру.

— Сначала скопируй, — сказал я Косте. — Потом смотрим.

Сам позвонил Соне.

Рассказал о нашем участке, о заявлении и полученных документах. Она слушала внимательно, без прежней штабной торопливости.

— Передавай всё, — сказала она. — Только отдельно напиши, что видели ваши, а что передают другие.

— Сделаю.

— Люди нормально?

— Устали.

— Слышно, что ты тоже.

— У меня голос государственного масштаба.

Она коротко рассмеялась.

— Государство завтра подождёт. Сегодня соберите материалы.

Я положил трубку.

По телевизору показывали московские штабы. Люди давали первые комментарии, благодарили избирателей и уже объясняли, почему случившееся означает именно то, что им сейчас требовалось.

Где-то в кадре появился Жириновский.

Звук был негромким, часть слов заглушал разговор Олега по телефону. Но манеру я узнавал и без звука. Остальные словно отвечали на поставленный итогами вопрос. Владимир Вольфович выглядел так, будто сам решал, какой вопрос здесь следует задавать.

Маша посмотрела на экран.

— У них тоже результат небольшой. Чему он радуется?

— А ты уверена, что он именно этому результату радуется? — спросил я.

Она пожала плечами.

Я и сам не знал ответа. Но разница бросалась в глаза. Человек, которого не было в бюллетене, оставался в центре разговора. Его кандидат получил свои голоса, а он продолжал распоряжаться вниманием так, словно голосование было только перерывом между его выступлениями.

У нас весь вечер заканчивалась кампания.

У него ничего не заканчивалось.

Костя позвал смотреть запись. Мы придвинулись к ноутбуку, и мысли о Жириновском на некоторое время отступили. Судя по записи, Маша держала камеру спокойнее, чем мне казалось в зале. Были слышны объявления, ответы председателя, посторонние реплики.

Я остановил запись там, где возник первый спор о числах, и сделал пометку.

Теперь предстояла работа, которую я понимал.

Воспоминания Краевского. Ростов-на-Дону. 15 марта 2004 года

Утром в штабе было похоже на квартиру после большого семейного праздника, на котором родственники поссорились, но посуду всё равно надо мыть.

Плакаты висели на прежних местах. Карта области никуда не делась. На столе стояли чашки с остатками кофе, и по ним можно было восстановить маршруты ночных переговоров. Одна — у телефона, другая — возле факса, третья почему-то на подоконнике в приёмной.

Светлана пришла раньше меня.

— Этих рассчитали, — сказала она, показывая на список. — По этим не хватает подтверждений. И ещё две машины.

— Помню.

— Я для этого здесь и сижу, чтобы ты помнил.

На телевизоре шли предварительные итоги. У Путина — больше семидесяти процентов. У Хакамады — меньше четырёх. За этими числами теперь помещались наши поездки, разговоры, бессонные ночи и расходы, которые Светлана ещё не успела свести.

Сказать, что мне было всё равно, означало бы соврать.

Я не верил в победу с первого дня. Но между «не верил в победу» и «готов получить любой результат» существовало приличное расстояние. Мне хотелось, чтобы работа оказалась видна. Чтобы люди, с которыми разговаривал, не просто кивали из вежливости. Чтобы наши усилия превратились во что-то большее, чем красивое упоминание об участии.

Самолюбие — вещь гораздо менее политически зрелая, чем его хозяин.

Маша пришла с Костей. Вчерашняя злость у неё сменилась усталостью.

— Всё равно ничего не изменят, — сказала она, глядя на подготовленные материалы.

— Может быть.

Она подняла на меня глаза.

— Тогда зачем?

Я сел.

— Потому что мы это увидели и записали. А дальше будем добиваться ответа. Я тебе ночью не обещал, что сегодня отменят выборы.

— Знаю.

— И перестань смотреть на эти девять голосов так, будто остальные лично тебя обманули.

Она отвернулась, но уже без прежнего раздражения.

Мне не хотелось читать ей лекцию о зрелости. Сам я ещё несколько минут назад мысленно предъявлял населению примерно ту же претензию. Просто делал это более образованными словами.

Олег принёс кофе. Костя начал раскладывать копии.

Работа продолжалась.

Позже приехали политтехнологи. Артём хотел подвести итоги сразу, пока впечатления не обросли удобными объяснениями. Роман принёс сводку. Лёша сообщил, кто из областных знакомых уже интересуется следующими кампаниями.

Я посмотрел на него.

— Они хоть сутки подождать могут?

— А чего ждать? Люди освободились.

Мы засмеялись.

В его словах было больше практической правды, чем в большинстве ночных телевизионных комментариев. Президентская кампания закончилась. Люди, которые научились работать вместе, остались. Телефоны не перестали отвечать. Нас знали чуть лучше, чем в январе. Где-то нам теперь доверяли, где-то считали наглыми, где-то — полезными. Всё это тоже было результатом, хотя в сводке Центральной избирательной комиссии для него не предусматривалось отдельной строки.

Соня позвонила ближе к обеду.

— Материалы получили. Посмотрят, — сказала она. — Ты своих не распускай так, чтобы потом никого не собрать. Работу нормально закончи.

— Рассчитываемся.

— Хорошо. Потом поговорим. Ты мне ещё понадобишься.

Я усмехнулся.

Эту фразу можно было принимать и за комплимент, и за предупреждение. Мне больше нравилось первое.

Жека появился, когда почти все уже разошлись.

— Ну что, Дэн, ты теперь опять адвокат?

— А я переставал?

— Нет. Просто раньше клиенту надо было прийти, а теперь ему требовалось пройти через штаб и найти тебя между кандидатами.

Он сел напротив.

Я рассказал про ночь на участке. Про заявление, про наблюдателя, которому хотелось домой и который почему-то решил, что для этого надо напугать меня.

Жека выслушал, не перебивая.

— Свои целы?

— Целы.

— Документы забрали?

— Забрали.

— Ну и всё. Дальше своей работой занимайся. Не хватало ещё из-за каждого такого придурка отдельную жизнь начинать.

Я кивнул.

Он оказался прав и в этом, хотя мне хотелось ещё немного позлиться.

В открытом окне шумела улица. Ростов не выглядел городом, который вчера участвовал в определении собственной судьбы. Торговали, парковались, сигналили. Мужчина возле входа пытался прикурить на ветру. Никаких внешних признаков завершившейся исторической развилки.

Мне вдруг захотелось домой. Не в Москву, не на встречу, не к кому-то по делу. Просто домой, где никто не спросит о явке.

Но на столе лежала папка Гурари.

За время кампании она не стала ни тоньше, ни понятнее. Зато теперь в ней появился Давид Гурари. Родственник, который приехал к святому месту и заодно хотел поговорить о цене старых книг.

Рядом лежали записи с участка.

Вчера я почти весь вечер добивался, чтобы случившееся не исчезло в удобном объяснении. Увидели одно, объявили другое, потом скажут: всё прошло спокойно. В деле Гурари происходило нечто похожее, только там я сам успел принять удобную версию. Книжку унёс убийца. Родственники хотели сохранить святыню. Государство хотело всё контролировать.

Несколько понятных фраз — и можно не замечать людей, которые в них не помещаются.

— С Давидом что? — спросил Жека.

— Теперь буду разговаривать.

— Вот и разговаривай. Только без этого твоего «после выборов». Выборы уже были.

Я усмехнулся и взял телефон.

В приёмной Олег собирал вещи. Я позвал его:

— Про запись не забудь.

— Не забыл. Спросил уже.

— Мне целиком нужна. Не подборка, где он самое смешное говорит.

Олег кивнул.

Жека проводил его взглядом.

— Опять Жириновского изучаешь?

— Да.

— Он тебя когда-нибудь бесплатно к себе возьмёт. За интерес к творчеству.

— Пусть сначала объяснит, откуда материал берёт.

Женёк хмыкнул.

Я открыл сообщение Розы и набрал её номер.

Президентская кампания закончилась. Вопросы, с которыми я в неё вошёл, — нет.

Глава 6. Наследники

Воспоминания Краевского. Москва. Апрель 2004 года

Давид согласился встретиться охотнее, чем я ожидал.

После разговора с Розой у меня сложилось впечатление, что его придётся разыскивать, уговаривать, объяснять, почему вопросы ростовского адвоката заслуживают внимания. Ничего подобного. Он выслушал, кто я, уточнил, когда буду в Москве, и предложил пообедать.

— О книгах лучше говорить спокойно, Денис Борисович.

— Я хотел поговорить о Михаиле Иосифовиче.

— Разумеется. Всё связано.

На этом и договорились. Каждый остался при своей теме.

Поездку я совместил с другими делами. После выборов московские знакомства не исчезли, просто разговаривать с некоторыми людьми стало удобнее: никто уже не прерывал беседу, чтобы срочно спасать кандидата. Соня нашла мне пару встреч. В Ростове партнёры постепенно возвращали меня к клиентам, которые не собирались становиться президентами и потому полагали, что их вопрос о взыскании долга ничуть не хуже вопроса о будущем России.

Мне нравилось, что теперь можно было заниматься и тем и другим. Не всегда получалось, но сама возможность грела.

Давид выбрал ресторан при гостинице в центре. В обед здесь сидели люди, которые могли позволить себе не смотреть на часы, пока на часы за них смотрел кто-нибудь другой. У соседнего столика мужчина в дорогом костюме по телефону убеждал собеседника, что денег нет. Судя по бутылке вина перед ним, денег не было избирательно.