Тайна чародея Хаоса. Книга вторая. Игра Хаоса

Оказывается, судебное решение не погасило семейного интереса. Бэрри и его мама не оставили попыток заработать на наследстве и Давид просто нашёл другие вещи, другой город и другого человека, с которым можно разговаривать.

— Вы слышали эти предложения сами?

— Часть разговора проходила при мне. О другом рассказывал дедушка.

— Почему я узнаю об этом сейчас?

— Потому что дедушка не собирался ничего продавать.

Она произнесла это с уверенностью, которой, видимо, должно было хватить на весь вопрос.

— Роза, я не спрашиваю, собирался ли он продавать. Я спрашиваю, кто хотел купить.

Она замолчала.

— Вы видите разницу? Человек отказывается от сделки. Для него вопрос закрыт. Для того, кто рассчитывал на сделку, — не обязательно.

— Вы подозреваете Давида?

— Я ещё даже не знаю, как он выглядит.

Роза чуть заметно усмехнулась, но веселья в этом не было.

Я не стал давить дальше. Иногда человек начинал рассказывать только после того, как переставал защищать ответ на предыдущий вопрос.

Как она пояснила Давид говорил спокойно, без угроз. Подчёркивал, что действует в интересах семьи. Уверял, что специалисты смогут отделить действительно ценное от всего остального. Хабад, по его мнению, хотел забрать всё, не разбираясь, кто и что сохранял, кому это принадлежало и на какие средства.

Розу особенно раздражало именно это.

— Он говорил о дедушке так, будто тот всю жизнь сторожил чужое имущество и теперь хотя бы должен получить деньги.

— А сам Давид что получал?

— Свою возможность распоряжаться.

— Только возможность?

— Я не знаю его договорённостей с покупателями.

Она знала характер родственника, знала, чем он оправдывает собственный интерес, но конкретных условий сделки не видела. И не считала нужным выяснять их, поскольку Михаил отказался.

Для неё всё ещё существовала граница между теми, кто хотел сохранить наследие, и теми, кто хотел на нём заработать. Мне такая граница представлялась слишком удобной. Я достаточно видел людей, которые отлично совмещали оба занятия.

— Сколько могут стоить книги из саквояжа? — спросил я.

Роза посмотрела на меня настороженно.

— Без изучения нельзя назвать цену.

— Хотя бы понять порядок?

— Это зависит от рукописей. От происхождения. От того, чьи пометы, какие тексты сохранились. Для коллекционера собственноручная запись ребе может иметь совершенно другую ценность, чем такой же текст в поздней копии.

Я вспомнил Жеку.

Он всё-таки задал правильный вопрос.

— А Давид знал, что именно находится в квартире?

— Думаю, знал семейные рассказы. Сам саквояж он не видел.

— До того, как его нашли, и дедушка не был уверен, что всё сохранилось.

— Да.

— Тогда он предлагал купить то, существование чего ещё не подтвердили?

— Он предлагал сначала посмотреть.

Знакомая последовательность. Сначала посмотреть, потом оценить, потом помочь оформить. А когда собственник поймёт, что именно у него есть, вокруг уже будут люди, без которых, как ему объяснят, он ничего не сможет сделать.

Я занимался подобными историями. Обычно в них фигурировали земельные участки, доли в предприятиях, помещения. Но заменить помещение старой рукописью было несложно. Человеческий интерес от этого не менялся.

— После того как нашли саквояж, дед встречался с Давидом?

— Я не видела этой встречи.

— А о намерении встретиться говорил?

— При мне имени не называл.

Я записал именно так.

Хотелось соединить всё сразу. Приехавший родственник, отказ от продажи, кладбище. Получалась стройная версия. Достаточно было не заметить, что в середине пока нет нескольких обстоятельств.

С книжкой я уже однажды позволил себе такую роскошь.

— Мне нужны его контакты, — сказал я. — И возможность поговорить с ним без Ваших предварительных объяснений, что именно я собираюсь выяснять.

— Вы не вправе запрещать мне разговаривать с родственником.

— Не вправе. Я прошу не готовить его к моим вопросам.

Роза некоторое время смотрела на меня. Потом кивнула.

— Я найду номер.

На столе между нами лежала записная книжка.

Роза открыла её на странице с несколькими столбцами. Здесь были названия, цифры, русские пометки. Дальше начинались схемы, группы букв, соединённые линиями. В нескольких местах записи продолжались поперёк основного текста.

— Вы осенью сказали, что нашли сведения об убийцах, — напомнил я. — Это были сведения о Давиде?

— Нет. Я не знаю, кто убил дедушку.

— Тогда о чём Вы говорили?

— О том, что обе смерти связаны с поиском архива. Гутману тоже предлагали расстаться с книгами. Дедушка знал об этом. Я была уверена, что он погиб по той же причине.

— А кто предлагал Гутману?

— Этого я пока не установила.

Она не пыталась смягчить ответ. И это было лучше прежней уверенности.

Я посмотрел на раскрытую страницу. Получалось, каждый держал при себе не только свою часть сведений, но и своё представление об их значении. Роза видела борьбу за наследие. Жека — опасность для своих. Олег — два нераскрытых убийства. Я умудрялся видеть сразу несколько перспектив, причём самые приятные неизменно касались моего будущего.

А Михаил Иосифович уже никому ничего не мог объяснить.

Я достал фотографию, полученную от Дружинина.

— Это предъявляли тому, кто достал саквояж из квартиры. Копию передал его защитник. Посмотрите, пожалуйста.

Роза придвинула снимок и сразу вернулась к книжке.

Я не торопил. Теперь её молчание было занято работой.

Она нашла нужную запись, сверила что-то, снова посмотрела на изображение.

— Здесь описан похожий экземпляр. Повреждённый угол, трещина возле корешка. Пометы на обороте сорок седьмого листа.

— Его тоже искал дед?

— Здесь сведения о нём. И о передаче.

Она показала дату и ссылку на акт.

— Государству? — спросил я.

— Да.

Это было интересно уже независимо от Давида. Если переданная книга оказалась в тайнике, следовало выяснить, как она туда вернулась. Если фотографировали другую — кто и зачем показывал её Михалычу. В любом случае появлялись люди, имевшие доступ к вещи раньше нас.

— В Бруклине могут быть её изображения?

— Возможно. Переписка, описания. Нужно запросить.

— Сначала убедимся, что она у нас. Приедете в Ростов, откроем саквояж.

— Можно привезти его сюда.

Я покачал головой.

— В Ростове. У меня там и дело, и люди, которые его нашли.

Она посмотрела на снимок ещё раз и согласилась.

Я сделал копии нескольких страниц книжки. Оригинал Роза убрала в портфель. В Бруклине находилась одна часть архива, у российских спецслужб — другая, у нас с Жекой — отдельно сохранившиеся вещи Гутманов. Книжка помогала устанавливать связи между ними, но не заменяла ни одной из этих частей

И чем яснее становилось это положение, тем понятнее было, почему со мной разговаривают.

Не потому, что я успел постичь тайны мироздания. Просто часть мироздания пока выдавали через меня.

В гостинице я долго не мог заснуть.

На столе лежали привезённые из штаба бумаги и копии из записной книжки. Два рода человеческой деятельности, которые днём удавалось разводить по разным папкам. Ночью они почему-то начинали мешать друг другу.

В одной папке люди считали, сколько голосов можно получить, если сделать определённые вещи. Во второй кто-то тоже что-то считал, соединял и располагал, но последствия этой работы мне объясняли уже совсем иначе.

Считать Розу наивной верующей не получалось. Я видел, как она разговаривает, что замечает, где уступает и где меняет направление беседы. При этом она совершенно серьёзно относилась к тому, что я по привычке называл мистикой.

Может, ей было удобно, чтобы я в это верил?

Конечно.

Но разве удобство убеждения для того, кто его высказывает, автоматически делало его ложным? Я сам зарабатывал тем, что доказывал выгодные клиенту вещи. Иногда они даже соответствовали действительности.

Я налил виски и подошёл к окну.

Москва жила внизу, не интересуясь нашей коллекцией. В освещённых окнах сидели люди, уверенные, что завтра будет продолжением сегодня. Я сам строил на этом всю работу. Планировал встречи, принимал обязательства, распоряжался деньгами, которых ещё не получил.

Будущего вроде бы не существовало, но деловых отношений с ним у меня было больше, чем с некоторыми живыми людьми.

Откуда бралась эта уверенность? Из опыта. Из повторяемости. Из способности видеть связь между тем, что уже произошло, и тем, что, скорее всего, произойдёт.

А если связь существовала независимо от того, насколько хорошо я её видел?

В этом не было ничего особенно страшного. Неприятное начиналось дальше: если моё сознание способно эту связь обнаружить, почему я заранее отводил ему только роль наблюдателя? Сам-то я находился где? За пределами мира, с ручкой и блокнотом?

Мысль была дерзкая. Тем она мне и нравилась.

«Математика — язык Бога». Не красивая надпись над кабинетом школьного учителя, а возможность того, что устройство мира можно понять иначе, чем по рассказам его обитателей. И что мысль человека — не случайный шум поверх этого устройства, а тоже что-то в нём меняющее.

Я вспомнил, как мы с Жекой смотрели Жириновского. Русские учёные, гравитация, Америка под водой. Женёк смеялся, а я с удовольствием объяснял ему, как устроено управление массовыми эмоциями. Мне нравилось быть человеком, который понимает, что скрыто за представлением.

Но я ведь объяснил, зачем Жириновский так говорил.

Не объяснил, откуда он это взял.

До сих пор считал, что второго вопроса вообще не требуется.

Я вернулся к столу. На одной из копий повторялись знаки, которые сперва показались мне небрежными рисунками. Теперь я уже не был уверен, что понимал даже назначение этой страницы.

Из такого состояния можно было сделать два вывода. Первый: всё это чушь, пора ложиться спать. Второй: я ещё не знаю, что передо мной.

Второй был значительно интереснее.

Воспоминания Краевского. Ростов-на-Дону. Начало марта 2004 года

Роза приехала через несколько дней. Утром я отвёз её к Борисову, где она подробно рассказала о последней встрече с дедом и передаче книжки. Олег записал сведения о Давиде, уточнил, что Роза слышала сама, а что узнала со слов Михаила.

Я присутствовал и старался не помогать ей отвечать.

Это оказалось полезно. Стоило перестать достраивать за собеседника, как в рассказе появлялись места, которые нужно было выяснять, а не объяснять.

Вечером мы собрались в «Ювенале».

Жека привёз саквояж от Евцова. Где тот его держал, не говорил. Я не спрашивал. Роза знала, что ей дадут работать с книгами, но адрес хранения не входил в наше соглашение.

Саквояж открыли на столе, сдвинув штабные бумаги. Изнутри потянуло старой кожей и сухими травами. Я уже привык к мысли о его содержимом, но всякий раз, когда поднималась крышка, вспоминал лицо Михаила Иосифовича.

Роза достала тёмный том. Я положил рядом фотографию.

Совпадали срезанный угол и светлая трещина. На нужном развороте оказались те же косые строки, пятно и надрыв. Теперь можно было сравнивать не похожие книги, а признаки определённого экземпляра.

— Вот этот? — спросил Жека.

Роза кивнула.

Он посмотрел на меня.

— Значит, кто-то его уже снимал.

— Значит, кто-то снимал книгу с этими же повреждениями.

— Ты мне по-человечески скажи.

— По-человечески — да. Надо выяснить кто.

Роза наклонилась над нижним полем. На копии оно было обрезано, а здесь запись уходила почти к самому краю.

— Это тоже снимите.

— Крупно?

— И крупно, и вместе со страницей.

Я взял фотоаппарат. Жека подвинул лампу, потом стал придерживать её, чтобы свет не бил прямо в объектив. На одном кадре осталась его рука.

Снимков получилось несколько: переплёт, разворот, пометы, соседние страницы. Не весь саквояж. Нам нужен был ответ о конкретной книге и о тех, кто прежде ею занимался.

Роза сняла копию соответствующей записи из книжки и забрала фотографии для отправки в Бруклин. Я попросил искать не только акт передачи, но и переписку, в которой этот экземпляр упоминался.

— С приложениями, — добавил я. — Фотографии ведь обычно с чем-то присылают.

Она согласилась.

По обозначению книги я подготовил вопрос Байтову. Он предлагал возможности своего ведомства — теперь у меня было что спросить. Розе я об этом сказал.

Когда она уехала, Жека собрал вещи обратно.

— С родственником что?

— Достанет контакты. Зовут Давид. Хотел книги купить через каких-то людей.

— Ну вот, — сказал Женёк. — Уже интереснее. А ты всё про управление хаосом.

— Одно другому не мешает.

— Это да. Особенно когда с деньгами.

Он захлопнул замки.

Я проводил его, вернулся в кабинет и набрал Борисову. Сказал, какие сведения Роза обещала передать о приезжавшем родственнике. Теперь в разговорах о последнем дне Михаила появился человек, которого можно было искать.

Не неизвестная сила. Не «другая сторона».

Пока только имя.

Ростов-на-Дону. Региональное управление ФСБ. Следующий день

Роза положила перед Байтовым конверт с фотографиями.

— Этот том находится в саквояже. Я его видела.

Майор вынул снимки. На одном возле раскрытой книги темнело основание настольной лампы, чья-то рука удерживала провод. Байтов остановился на нём чуть дольше, затем перевёл взгляд на следующую фотографию.

— Состав всего содержимого?

— Подробно занимались одной книгой.

— Где теперь саквояж?

— Пахин увёз.

Роза сказала это таким тоном, что вопрос о месте хранения майор повторять не стал.

Она рассказала, как изображение попало к Краевскому: через защитника задержанного, из материалов допроса. Адвокат выяснял происхождение снимка. Краевский — прежние контакты погибших.

— Он спрашивал о Давиде? — уточнил Байтов.

— Теперь спрашивает. И я хотела бы знать, что удалось выяснить Вам.

Майор отложил фотографию.

— Пока недостаточно, чтобы делать выводы.

— Я и не прошу выводов. Я прошу сведения.

Он посмотрел на неё. Раньше Роза чаще приносила вопросы об архиве. Теперь разговор всё настойчивее возвращался к людям.

Байтов открыл другую папку.

— По книге ответ пришёл.

В выписке стоял тот же шифр. Рукопись числилась в московском хранилище. Ниже были указаны недавняя выдача для работы и возвращение.

Роза прочитала даты, затем ещё раз сверила обозначение.

— Это когда оформляли?

— Недавно.

— Я спрашиваю, книгу кто-нибудь видел?

— Проверяют.

Она придвинула ростовский снимок к выписке.

— Я видела. И держала в руках. Попросите их сделать то же самое.

Байтов не стал возражать. В бумаге не было ничего необычного, кроме того, что рядом с ней лежала фотография вещи, находившейся в другом городе.

— Краевскому об этом пока не сообщайте.

Роза подняла голову.

— Он сам спрашивал, где книга.

— Поэтому сначала разберёмся, что ему отвечать.

Она убрала свои копии.

— А с Михалычем?

— Его делом занимается следователь.

— Игорь, рукопись Вы теперь увидели. На фотографии. Он больше всё равно не расскажет.

— Я доложу Маслову о результате.

Роза встала. У двери майор спросил, что она собирается направить в Бруклин.

— Снимки. Запись из книжки. Запрос документов о передаче.

— Московскую выписку?

— Сначала выясните, к чему она относится.

В гостинице Роза открыла письмо, адресованное в Бруклин, и прикрепила фотографии.

Экземпляр обнаружен. Повреждения переплёта и пометы соответствуют описанию. Нужны документы о передаче, приложения к описи и сохранившаяся переписка. По возможности — сведения о людях, непосредственно работавших с этой рукописью.

В конце она дописала:

«До получения документов прошу не настаивать на перемещении книги».

Эту просьбу придётся объяснять. Роза знала, что после подтверждения находки от неё потребуют уже не фотографий.

Она перечитала письмо. На столе рядом с компьютером лежала записная книжка, которую дед оставил ей в последний день своей жизни. Роза закрыла её и отправила сообщение.

О том, что неделю назад эту же книгу выдавали для работы в Москве, она не написала.

Глава 4. Право хранить

Бруклин, Нью-Йорк. 770 Eastern Parkway. Начало марта 2004 года

Алан Шор привёз в Бруклин мокрый зонтик, кожаный портфель и заранее придуманную победу.

Зонтик он оставил секретарю. Портфель поставил на стол. Победу извлёк из него сам — два листа с наброском заявления для прессы.

— Пока без фамилий, — предупредил он, подвигая бумаги Йехуде Кринскому. — Фамилии добавим, когда выясним, кто из ваших оппонентов больше остальных заслуживает бессонной ночи.

За окнами серел мартовский Бруклин. Вода стекала с подоконников, ветер швырял дождь в стёкла, на тротуаре мужчины в длинных пальто обходили лужу, которая с каждой минутой приобретала всё более убедительные права на проезжую часть. Нью-Йорк просыпался недовольным, дорогим и уверенным, что все его неудобства объясняются исключительно мировой значимостью.

В здании на Истерн-Паркуэй утро шло своим чередом. Из соседнего помещения доносился спор над раскрытой книгой, в коридоре торопились люди, пахло выпечкой и мокрой шерстью. Шор успел столкнуться у лестницы с мальчиком, который нёс стопку учебников и смотрел поверх неё с отчаянным достоинством человека, не желающего просить помощи.

Адвокат подхватил верхние два тома.

— Куда доставить?

Мальчик показал на дверь.

— Обычно за это я выставляю счёт, — сообщил Шор, возвращая книги уже в комнате. — Сегодня у вас редкая возможность не стать моим клиентом.

Мальчик не понял, но поблагодарил.

В зале заседаний шутке не нашлось даже такой скромной аудитории.

Кринский читал заявление. Авраам Шемтов разглядывал фотографии из Ростова. Ицхак Мендельсон следил за Шором с выражением человека, чьи худшие предположения наконец получили приличный костюм и вошли в дверь.

На столе лежал снимок тёмного тома.

Старая кожа, потемневшие замки, книги, переложенные листами бумаги. Ничего, что могло бы заинтересовать посетителя аукциона с первого взгляда. Ни золота, ни камней, ни пышного переплёта с гербом исчезнувшей династии. Только ветхой книги на столе провинциального адвоката.

Шор знал цену таким вещам.

Чем беднее выглядел предмет спора, тем сильнее приходилось объяснять публике, почему за него сражаются. Но если объяснить правильно, потёртая книга могла оказаться дороже нефтяной скважины. Скважина давала деньги. Книга — право публично назвать противника вором.

Кринский положил заявление.

— Мы пригласили Вас обсудить находку, Алан. Не объявить о ней.

— Поэтому я здесь, а не перед телекамерами.

— Ваша бумага говорит об обратном.

— Моя бумага пока разговаривает только с Вами. Это самое безопасное положение, в котором она когда-либо окажется.

Шор сел, расстегнул пиджак и придвинул фотографию.

Несколько месяцев дело о библиотеке обрастало перепиской. Оно стало солидным, объёмным, международным — приобрело все признаки процесса, который способен кормить юристов дольше, чем живут некоторые свидетели. Алан получал ответы, не содержащие ответов, изучал документы, отсылавшие к другим документам, и постепенно начинал подозревать, что на другом конце этой бумажной верёвки никто ничего не держит.

Теперь верёвка дёрнулась.

Из Ростова пришла фотография конкретной рукописи. Та же книга фигурировала в старых материалах, присланных из государственного хранилища. Совпадали повреждения переплёта, пометы, пятна. В распоряжении Шора впервые появилось не общее требование вернуть наследие, а неудобный вопрос, который можно было задать определённому человеку.

Куда делась именно эта книга?

И почему её обнаружили там, где её, согласно прежней переписке, быть не должно?

— Вы понимаете, что это даёт? — спросил он.

— Возможность вернуть часть библиотеки, — ответил Кринский.

— Возможность заставить их перестать отвечать о библиотеке вообще. Библиотека — прекрасное слово, за ним можно спрятать полмиллиона томов и десять министерств. А здесь один переплёт со срезанным углом. Его либо держали в руках, либо нет.

Он постучал по фотографии.

— Мне нужен человек, который его держал.

— Нам нужна сама рукопись, — отозвался Мендельсон.

Шор повернулся к нему.

— Прекрасно. Значит, у нас появилось разделение труда.

Мендельсон не улыбнулся.

Шмуэль докладывал стоя. В его изложении ростовская история выглядела почти благополучно: Роза получила доступ, Краевский согласился на сверку, индивидуальные признаки совпали. Работа продолжалась.

Слова были верными. Только между ними оставались промежутки, в которые легко помещались чужие намерения.

Мендельсон первым ткнул в один из них:

— Почему Роза не забрала саквояж?

— Краевский не согласился на передачу.

— Он наш адвокат или наш тюремщик?

— Он адвокат Розы, — поправил Шемтов. — И пока единственный человек, через которого у неё есть доступ к находке.

— Мы платим ему за то, чтобы он выдавал нам наши книги по одной?

Шор поднял глаза. До этой минуты он лениво поворачивал снимок, рассматривая край стола, случайно попавший в кадр. Теперь положил фотографию ровно.

— За что именно Вы ему платите?

Шмуэль перечислил: наследство, представительство по делу об убийстве, поиск документов, установление судьбы архива.

— Тогда он занимается тем, за что ему платят.

— Вы его даже не знаете.

— Я знаю профессию. Иногда этого достаточно, чтобы не требовать от коллеги изображать грузчика.

Кринский посмотрел на Шора предупреждающе. Тот заметил взгляд, но останавливаться не собирался. Его раздражали клиенты, которые нанимали адвоката пробиваться через чужие запреты, а затем обижались, обнаружив у него собственную волю.

Шмуэль продолжил. Рассказал о фотографии с допроса, о защитнике Михалыча, о том, как изображение попало к Краевскому.

Шор перестал улыбаться.

— Этот человек сейчас где?

— Под стражей.

— Тот, который нашёл саквояж?

— Да.

— Давно?

Шмуэль назвал время.

Алан откинулся в кресле. Несколько секунд смотрел на собравшихся, словно проверял, не пропустил ли очевидную шутку.

— Двое убиты. Третий сидит. Четвёртый хранит вещи, из-за которых все остальные оказались в таком положении. И Вы недовольны, что четвёртый не торопится отправить Вам чемодан?

— Не надо приписывать нам равнодушие, — сказал Мендельсон.

— Я пока приписываю вам только странную систему приоритетов.

— А Вы собирались сделать из этого газетный заголовок!

На этот раз Шор промолчал.

Мендельсон встал. В его движении было больше гнева, чем торжественности. Он подошёл к двери и приоткрыл её. В зал ворвался обычный шум здания: шаги, голоса, чей-то настойчивый вопрос, короткий смех.

— Слышите? — спросил он. — Такие же люди живут в Москве. В Ростове. В других городах. Вы выступите перед камерой, вернётесь в свой кабинет и будете ждать реакции. А они останутся там, где эта реакция начнётся.

Он закрыл дверь.

Кринский смотрел на него молча. Этот спор они вели уже не первый год. Менялись обстоятельства, документы, имена посредников, но доводы оставались на своих местах, как старые солдаты на давно забытой войне.

Шор протянул руку и забрал со стола своё заявление для прессы.

Не смял. Не разорвал. Аккуратно сложил и убрал в портфель.

— Хорошо, — сказал он. — Сначала выясним, чем располагаем. Но предупреждаю: молчание тоже не выдаёт страховку на жизнь. Ваши погибшие друзья тому подтверждение.

Мендельсон вернулся на место. Он выиграл этот короткий спор и выглядел человеком, которому победа не принесла никакого удовольствия.

У дальнего края стола Рувен Лейбович раскрыл папку.

— Тогда начнём с этого.

Он положил перед Шором письмо Аарона Гутмана.

Алан прочитал его быстро, затем вернулся к подчёркнутому абзацу.

Гутман просил прислать полное изображение оборота сорок седьмого листа. И установить, кто осматривал рукопись, кто готовил фотографии.

Дата — январь 2003 года.

Шор посмотрел на старый снимок, потом на новый, ростовский.

На первом нижний край страницы обрезали. На втором три косые строки были видны целиком.

— Вы ответили ему?

— Мы повторили запрос в Москву. Получили обещание подготовить дополнительные материалы.

— Имя?

Рувен достал ещё один лист.

— Здесь. Техническое приложение хранилось отдельно от снимков. Составитель фототаблицы — С. Ковалёв.

Шор придвинул бумагу ближе.

Имя не произвело впечатления на остальных. Обыкновенная фамилия, каких в России должно было быть достаточно для заселения небольшого города. Но для Алана она меняла дело сильнее, чем все рассуждения о священном наследии.