Тайна чародея Хаоса. Книга вторая. Игра Хаоса

— Харитонов, блядь… — протянул он, будто пробуя имя на вкус. — Всё про своё поле, про трактор. А Хакамада? Мечтает о свободе. Свобода, блядь, здесь? У этой страны другой инстинкт — власть, сила. И кто у нас молчит? Малышкин. И правильно. Его молчание громче их болтовни.

Он говорил негромко, с ленивой насмешкой. В комнате не было человека, которому требовалось объяснять, кто здесь главный, и потому голос можно было не повышать.

По комнате разошёлся тяжёлый смех Митрофанова, будто он ловил настроение шефа.

— Только спрашивают всё равно про вас, — заметил он. — Почему не пошли сами.

— Ты им отвечал?

— Отвечал.

— Значит, ещё раз ответишь.

Лебедев подвинул к отцу раскрытую папку. На верхнем листе несколько строк были подчёркнуты ручкой.

Олег Малышкин получил регистрацию ещё восьмого января — первым из кандидатов. Ему не понадобились два миллиона подписей: за ним стояла партия, прошедшая в Государственную думу. Пока другие штабы считали листы и вылавливали ошибки, его удостоверение уже было оформлено.

Однако в папке сейчас лежала бумага, касавшаяся совсем другого человека.

— По доверенному лицу отказ, — сказал Игорь.

Жириновский взял лист за угол.

На нём стояла дата — семнадцатое февраля. Центризбирком отказался зарегистрировать вице-спикера Госдумы доверенным лицом Малышкина, сославшись на ограничения, связанные с государственной должностью. Выступать вместо кандидата на теледебатах ему не позволяли.

Владимир Вольфович дочитал и положил бумагу обратно.

— Олег мне доверяет. Вешняков — нет.

Митрофанов усмехнулся.

— Получается, человек может баллотироваться в президенты, а выбрать, кому доверять, уже не может.

— В суд, — сказал Жириновский, обращаясь к Игорю. — Пусть юристы готовят.

Лебедев сделал пометку.

На этом обсуждение отказа закончилось. Ни скомканного листа, ни удара кулаком. Бумага заняла своё место в папке, рядом с другими бумагами, которым предстояло превратиться в звонки, заявления и чужую работу.

— Распределение остаётся прежним, — продолжил Жириновский. — Олег ездит по регионам. Я занимаюсь телевидением и радио. Мы показываем команду, а не устраиваем соревнование, кто из нас чаще попадёт в кадр.

Это распределение он уже объяснял публично: поездки по стране — преимущественно Малышкину, эфиры — себе. Собственное неучастие в выборах кандидатом он связывал в том числе с большей свободой политической полемики. Теперь свобода упёрлась в лист с гербом, и лист следовало передать юристам.

— Команду показываем, — повторил Митрофанов. — А видят одного человека.

Жириновский посмотрел на него поверх стакана.

— Алексей, ты сегодня тоже был в телевизоре. Какие претензии?

Митрофанов рассмеялся и откинулся назад. Кресло жалобно скрипнуло.

— Они обвиняют нас в том, что мы десять лет в парламенте сидим без толку, — продолжил Жириновский. — Говорят, мы русских не защищаем. А кто защищает? Эти новые «Родины» и «Автомобильные России»? Николай Павлов из «Родины» ещё на думской кампании говорил, что мы десять лет просидели, а русский народ не защитили. А Ольшанский из «Нового курса»? Борец с финансовыми спекулянтами. Страховки, налоги… Они что, думают, мы не видим, как они пытаются на чужом горбу в Думу въехать? На нашей оппозиционной ниве.

Он подался вперёд, положив локоть на подлокотник.

— У всех вдруг появился народ. У всех — русские. У всех — бедные. Вчера ещё не знали, как к ним обратиться, а сегодня уже защищают.

Лавров поднял глаза:

— Это в ответ на их выступления?

— Это чтобы ты понимал, на что отвечаешь.

За стеной что-то тяжёлое покатили по коридору. Звякнул металл, раздалась приглушённая ругань. Наверное, увозили декорацию, на фоне которой ещё недавно обсуждали судьбу страны. Судьба закончилась, декорацию надо было поставить к стене, чтобы не мешала следующей передаче.

Жириновский дождался, пока шум стихнет.

— Лавров, пиши. Через десять лет в России — одна партия, один вождь, одна правда. Всё остальное вымоют, как грязь с асфальта. Либералы? Кто-то сбежит в Лондон, кто-то сядет, кто-то окажется на чужом телевидении. Их эпоха кончилась, Лавров. Кончилась.

Ручка зашуршала по бумаге.

Он не диктовал лозунг. Не поднимался, не искал глазами воображаемую камеру. Сидел всё в том же кресле, возле всё того же остывшего кофе, и говорил о будущем с такой будничностью, будто обсуждал помещение, из которого скоро вывезут старую мебель.

Митрофанов больше не смеялся.

— Игорь, ты понимаешь? Это не риторика. Это карта будущего. Ходорковский уже под арестом — и это только начало. Олигархов вычистят. Кто не сбежит — сядет. Деньги вернутся государству.

Лебедев положил ручку поперёк бумаг.

— А партии?

— Партии останутся.

— Вы же говорите — одна.

— Я говорю, кто будет решать. Вывески можно оставить.

Лавров остановился на полуслове, затем дописал строку.

Жириновский заметил это.

— Не сокращай.

За зеркалом тихо потрескивала лампа. Одна из многих, ничем не отличавшаяся от остальных, если не считать этого едва слышного сухого звука. Лавров поднял на неё глаза и снова вернулся к блокноту.

Олег Малышкин был кандидатом. Его фамилия стояла в документах, его фотографии готовили для листовок, ему предстояло выходить к людям и отвечать на вопросы. Но в этой гримёрке президентская кампания незаметно отступила на задний план. Разговор шёл уже не о ближайшем голосовании.

На столе у Лебедева лежало расписание до марта. В блокноте Лаврова появлялись строки, которым в этом расписании не находилось места.

— Россия встанет во главе мира, — продолжил Жириновский. — Не за счёт их миллиардов. За счёт силы, армии, закона.

— А Америка? — спросил Митрофанов.

Жириновский повернулся к нему.

— А Америка думает, что будет править вечно. Их доллар? Грязная зелёная бумажка. У нас — Чайковский, Достоевский, душа. У них — барахолка, блядь. Восток — Сирия, Иран, весь арабский мир — поднимется против них. Россия встанет во главе, и мир увидит, кто смеётся последним.

Лавров перевернул страницу.

— Про Восток отдельно?

— Пиши подряд.

Жириновский встал. Не резко — просто отодвинул кресло и прошёл несколько шагов по тесной комнате. В зеркале его фигура оказалась между Лебедевым и дверью. Тень скользнула по стене, на мгновение накрыв лицо Митрофанова.

— Они думают, что война заканчивается, когда берут столицу. А потом начинается то, для чего у них не приготовлено ни речей, ни победных фотографий.

Он остановился возле телевизора. Экран был тёмным.

— Джордж, ты, ковбой… — произнёс он с той знакомой интонацией, которую здесь узнавали раньше, чем заканчивалась фраза. — Твой Запад тонет. Мы поднимем Восток, и ты, Джордж, поедешь на своё ранчо, учить испанский, блядь.

Митрофанов снова хохотнул.

Жириновский обернулся:

— Вот это ты запомнил.

— Конечно.

— А что перед этим говорил?

Митрофанов посмотрел на Лаврова.

Тот не поднял головы.

В коридоре хлопнула дверь.

Андрей Савельев из «Родины», находившийся в соседней гримёрке, появился на пороге. Он не вошёл, остался в открытой двери, за которой продолжали ходить люди.

— Владимир Вольфович, вы когда-то говорили, что Израиль — ваша родина!

Григорьев повернул голову. Лебедев собрал лежавшие перед ним листы в ровную стопку.

Жириновский несколько секунд смотрел на Савельева.

— Вы по этому поводу пришли?

— А вы ответьте.

За спиной Савельева остановились двое. Из соседней комнаты выглянула женщина с пропуском на длинном шнурке. Разговор получил зрителей.

— Я — русский! Моя родина — Россия! — голос Жириновского заполнил дверной проём и ушёл дальше по коридору. — Ты, провокатор, будешь отвечать за свои слова!

Савельев шагнул вперёд.

— Вы опять уходите…

— Вон отсюда!

Жириновский схватил со стола стакан с водой. Лебедев успел перехватить его руку.

— Владимир Вольфович, совещание через пятнадцать минут.

Несколько капель упали на край стола. Лавров отодвинул блокнот.

В коридоре уже говорили громче, спрашивали, что случилось. Кто-то произнёс фамилию Жириновского, и она пошла от двери к двери быстрее любого официального приглашения. Люди оборачивались. У тех, кто торопился, вдруг нашлась свободная минута.

Жириновский поставил стакан.

— Пусть собираются.

Он поправил пиджак, смахнул с рукава невидимую пыль. Когда повернулся к своим, голос снова был ровным:

— Пусть пишут свои методички. Завтра они будут подстраиваться под новые порядки, а мы их уже знаем.

Он вышел первым. Лебедев, Лавров, Митрофанов и Григорьев двинулись следом.

В гримёрке остались запах кофе, скомканные салфетки и мокрый полукруг от стакана. Лампы вокруг зеркала продолжали гореть. Чужая расчёска лежала рядом с листом, на котором крупно было написано: «Регламент».

Слова Жириновского, обращённые будто не к присутствующим, а к самому будущему, ещё держались в этой тесной комнате. Но через несколько минут сюда войдут другие люди, попросят кофе, повернут кресло к зеркалу. Чужая гримёрка. Чужой разговор.

Только Лавров унёс с собой то, что здесь было сказано.

Воспоминания Краевского. Дубай. 2024 год

Тогда, в 2004-м, я не слышал этих слов, сказанных в гримёрке «Останкино». Я, прагматичный юрист, был по уши в кампании Хакамады, в её аргументах, в наших подписных листах, звонках, бесконечных разговорах о том, что необходимо было сделать ещё вчера.

Жириновского я видел по телевизору. Его выступления казались мне частью шоу, устройство которого я уже начинал понимать. Где повысить голос. Когда перебить. Как заставить человека, ненавидящего тебя, весь следующий день пересказывать твои слова.

Это было интересно. Полезно. Применимо.

Я смотрел на него с профессиональным любопытством человека, который только что обзавёлся собственной небольшой сценой и теперь разглядывал чужую. Мой полуподвал, его телевизионная студия. У меня — карта Ростовской области, у него за плечом — страна. Разница в масштабе. Тогда мне казалось, что только в масштабе.

Но годы прошли.

На столе передо мной лежали газетные вырезки, старые записи, раскрытая книга «Последний бросок на юг». Я возвращался к тем же фразам, которые прежде пропускал, ожидая следующей шутки. Об олигархах. О партиях. О Востоке. О том, что привычный порядок вещей однажды перестанет быть привычным.

Раньше я слышал голос. Теперь пытался разобрать слова.

В этом и заключалась неприятность. Шутку легко оставить в том времени, когда над ней смеялись. С утверждением, которое спустя годы вдруг начинает относиться к твоей собственной жизни, так не получается.

Я мог объяснить себе многое. Политический опыт. Информацию, недоступную посторонним. Знание людей и их интересов. Наконец, совпадения — куда без них. В моей профессии совпадение нередко означало только то, что ты ещё не добрался до нужного документа.

Но передо мной лежали документы, а вопросов становилось больше.

Я перевернул страницу и снова остановился на словах о будущем.

Он предвидел направление движения? Знал, кто и когда сделает следующий ход? Или различие между предсказанием и действием существовало только для тех, кто оставался по другую сторону экрана?

В 2004-м я говорил, что играю за идею. Он говорил о хаосе.

И я всё чаще думал: чтобы понять эту историю, мало вспомнить, кто победил на выборах. Нужно услышать то, что оставалось за шумом кампании.

Язык хаоса.

Глава 3. Последние встречи

Воспоминания Краевского. Ростов-на-Дону. Конец февраля 2004 года

С Жекой мы встретились в баре «Кооператор Дона» — договорились пообедать. Мы там встречались часто, потому что это был его бар. Находился он в самом центре Ростова и был для нас неофициальной штаб-квартирой с очень приличной кухней.

Интерьер был очень удобен. Зал не очень большой, светлый, с витринными окнами в пол, выходившими на Ворошиловский проспект, а с противоположной стороны от витрины — три полузакрытые ложи. Из них зал было видно, а сидящие в ложе могли отгородиться лёгкими жалюзи-портьерами, создав для себя определённую зону приватности.

Когда я пришёл, Жека уже был на месте.

— Привет. Ну что, рубанём по соляночке?

— И по соточке.

— Ну, как говорят, «под горячее даже барыня велела». Танюш, организуешь нам как обычно? — кинул Жека подошедшей администраторше.

Я сел напротив.

— Михалыч в изоляторе ФСБ томится. Я попросил Рому Дружинина заняться, — продолжил Жека.

Романа Рудольфовича Дружинина я знал с юридического института то есть больше восьми лет. Он был старше нас и заметно опытнее, так как еще до поступления в институт за его плечами уже был опыт оперской работы. Характер у него был крайне отвратительный, чего он никогда не скрывал, но это никак не мешало нашей многолетней дружбе и наверно благодаря этому позволило впоследствии ему стать легендарным ростовским адвокатом.

— Я переговорил с прокурорскими, но ты же знаешь: там, где фейсы трутся, туда никто не лезет. Поэтому надо подумать, как этот вопрос решить. Формально следствие ментовское, обвинение сейчас по краже, но… ему пока даже формально предъявить нечего, кроме биографии. Заявления о краже нет, предмета хищения нет, к убийству его точно не могут привязать. Пока держат его по беспределу. Раз закрыли, то что-то предъявить надо. Думаю, оптимально будет признать какую-то мелкую кражу и договориться, чтобы отправили в суд, а там — шесть месяцев, и выйдет за отсиженным, — объяснял я Женьку. — Рома эту линию хорошо отработает.

— Ну ладно, Михалычу не привыкать, — хмыкнул Женёк. — Потом оплатим неудобства. Но мне сдаётся, это не самые большие наши проблемы. Пока так и непонятно, кто завалил Гурари и нет ли у него планов на тебя. Потому что ежу понятно: если охотятся за саквояжем, то он у тебя.

— Ну да, неприятно. Но очевидно, что это не гопота подзаборная, а значит, понимают, что в текущей ситуации, с моим статусом доверенного лица кандидата в президенты, меня сильно не пощекочешь. Во всяком случае, пока. Думаю, и фейсы вьются тоже не настолько активно, как могли бы. А это значит, у нас есть окно возможностей разобраться с этой хернёй. Я на следующей неделе собираюсь в Москву мотануться. Надо нашу подругу пошевелить.

Таня принесла графинчик, рюмки и тарелку с нарезанным лимоном. Следом появилась солянка. Жека дождался, пока перед нами всё расставят, и прикрыл портьеру.

С первой ложкой горячего жизнь заметно упорядочилась. Избирательная кампания, наследники, спецслужбы — всё немного отступило перед хорошей солянкой. Цивилизация всё-таки не зря прошла такой длинный путь.

Мы выпили, закусили. Жека вытер губы салфеткой.

— Ты у неё, кстати, спроси, сколько это стоит.

— Что?

— Книги. Не в смысле управления вселенной. В деньгах.

— Ты их уже продать собрался? - улыбнулся я.

— Я хочу знать, из-за чего мы тут развлекаемся. Может, там одна книжка стоит больше, чем весь этот бар.

Я посмотрел на него. Вопрос был совершенно нормальный. Даже неприятно нормальный. Я уже успел выяснить, кто жил над квартирой Гутмана, какое отношение семья имела к ребе, почему книги нужны общине и чем интересуется государство. Только обыкновенную цену обыкновенных старых вещей мы так и не установили.

— Ну да. Оценку никто не делал, — сказал я.

— Вот и спроси. А то у них всё святое, у тебя всё интересное, а Михалыч сидит.

Из соседней ложи донёсся чей-то раскатистый смех. В зале звякнула посуда, Таня позвала официанта. Жека на секунду отодвинул портьеру, посмотрел, всё ли в порядке, и вернулся к обеду.

Его спокойствие не было равнодушием. Он уже нашёл защитника, договорился о передаче, выяснил, с кем можно разговаривать. Теперь хотел понимать, что делать дальше. Без разговоров о долге перед человечеством. В его системе координат человечество было слишком большой компанией, чтобы за него отвечать. А вот за своих отвечать следовало.

Я допил рюмку и достал телефон.

— Роме сейчас наберу.

— Набери. Только солянку доешь, а то опять уйдёшь.

Дружинин приехал на следующий день. Кофе принял, от предложенной сигареты отказался и сразу выложил бумаги.

— Ты главное пока ни с кем ничего не признавай, — сказал он. — А то вы с Жекой уже друг друга осудили и освободили. Осталось следователя уведомить.

— Я с тобой для этого и разговариваю.

— Разговаривай. Пока нормально получается.

В материалах по Михалычу обычные вопросы о проникновении перемежались с такими, которые к простой краже имели довольно косвенное отношение. Где нашёл, кому передал, какие книги видел, кто просил их искать. Состав похищенного следствие ещё выясняло, но отдельные предметы, похоже, уже представляло вполне определённо.

Рома вытащил лист с двумя фотографиями.

На одной была книга в тёмном переплёте, на другой — её разворот. Нижний угол обложки срезан, вдоль корешка светлела трещина. На странице возле бурого пятна виднелись косые строки, уходившие к обрезанному краю снимка.

— Показывали ему на допросе. Спрашивали, видел ли такую.

Я придвинул лист.

— Откуда фотография?

— Не указали. Я попросил указать источник, но ты же понимаешь, что они не обязаны.

— А он что?

— Он “старый волк”.”Не рассматривал”, “не помню”.

Рома отставил чашку. Он не пытался сделать из дела нечто большее, чем мог доказать, но и позволять другим делать из него что угодно не собирался. Меня это вполне устраивало.

Я попросил оставить копию. Похожий переплёт в саквояже был, однако опознавать книгу по общему впечатлению я не стал. Покажу Розе. Она хотела, чтобы я искал историю этих вещей, — вот пусть теперь поможет понять, что за вещь ищут у Михалыча.

Перед отъездом в Москву я заехал к Борисову в прокуратуру.

Олег посмотрел фотографию, поднял материалы осмотра квартиры Гутмана. Такую книгу там не изымали. Снимок к первоначальной фототаблице не относился.

— А теперь скажи, чего ты ищешь, — предложил он, возвращая лист.

— Пока пытаюсь понять, кто что ищет у Михалыча.

— По нему следователь другой. Решения прокурора об объединении пока не было.

— Поэтому и приехал к тебе. У тебя убийство, у него кража, а вопросы почему-то об одних вещах.

Олег взял сигарету, подошёл к форточке.

— Дэн, я не возражаю, чтобы ты приносил мне сведения. Я даже очень за. Но ты всё время приносишь вопросы.

— Работа такая.

— У меня тоже.

Мы усмехнулись. Он был прав, и спорить особенно не хотелось.

По Гурари нового было немного. Людей, видевших его возле кладбища, искали, контакты проверяли. Но между уходом из моего кабинета и смертью всё ещё оставалось слишком много времени, заполненного чужими предположениями.

Я сказал, что встречусь с внучкой.

— Вот её и расспроси, — ответил Олег. — Она деда знала дольше нас с тобой. Кто приезжал, с кем он виделся. Не вообще за жизнь. Перед смертью.

Выйдя из прокуратуры, я некоторое время сидел в машине.

Мне казалось, что я уже далеко продвинулся. Международные связи, библиотека Шнеерсона, закрытые архивы. А Олег предлагал вернуться к вопросу, с которого начинают обычное убийство: с кем покойный разговаривал перед тем, как его убили.

Неприятно было не то, что он упрощал дело.

Неприятно было то, что я сам почему-то перестал задавать этот вопрос.

Воспоминания Краевского. Москва. Милютинский переулок. Начало марта 2004 года

Московский день прошёл в штабе недалеко от станции метро “Новокузнецкая”. Мы обсуждали поездки, эфиры и людей, от которых ожидали значительно больше, чем они собирались сделать. Соня умела извлекать пользу даже из таких разговоров. Я учился.

К вечеру голова гудела от фамилий и обещаний. Из машины вышел с удовольствием. В переулке было сыро, под ногами хлюпала снежная каша. Таксист уверял, что к самому дому не подъехать, хотя стоявший возле входа «мерседес» придерживался другого мнения.

Роза ждала в том же особняке.

Она провела меня в знакомый кабинет. На столе лежала раскрытая папка, рядом — записная книжка. Увидев её, я даже не сразу снял пальто.

Обычный картон. Потёртые углы. Вещь, из-за которой я несколько месяцев мысленно допрашивал неизвестного убийцу.

— Добрый вечер, Денис Борисович. Как идёт кампания?

— Идёт. От президента нас отделяет только мнение населения.

Роза улыбнулась и указала на кресло.

Я сел, положил перед собой папку.

— Давайте сегодня начнём с Вашего деда.

Она немного выпрямилась.

— Что Вы хотите узнать?

— Как к Вам попала книжка?

Роза посмотрела на неё, потом на меня.

— Он оставил её мне.

— Когда встретился после меня?

— Да.

Я взял книжку, перелистнул несколько страниц и закрыл.

Никакой погони. Никакого тайного возвращения похищенного. Старик пришёл к внучке и оставил ей свои бумаги.

Точнее, бумаги, которые только что забрал у меня.

— Он собирался её потом забрать?

— Вечером. Я должна была посмотреть записи.

— Значит, дальше он ушёл уже без неё.

— Да.

Я помолчал. Роза не торопила.

— А я решил, что её забрали те, кто его убил.

— Я Вам этого не говорила.

— Не говорили.

Она сама рассказывала мне осенью, что видела деда после его ухода из моего кабинета. Сам факт встречи не был новостью. Новостью стало то, чего я тогда не уточнил, а она не посчитала нужным объяснить.

Я мог сейчас устроить хороший разговор о доверии между адвокатом и клиентом. С соответствующим выражением лица, с паузами. Только для этого пришлось бы забыть, сколько раз сам пользовался разницей между «не сказал» и «соврал».

— Хорошо, — произнёс я. — Давайте по порядку. Куда он пошёл от Вас?

— На кладбище.

— Сказал зачем?

— Что ему нужно зайти к Оэлю.

— К склепу на Братском кладбище?

— Да.

— Он собирался молиться или с кем-то встречаться?

— Этого не сказал.

Дальше я дал ей рассказать самой.

С её слов Гурари был взволнован. Говорил о найденных книгах, показывал страницы. Несколько раз возвращался к одним и тем же записям, просил проверить сведения, которые раньше не удавалось сопоставить. Он не выглядел испуганным. Скорее торопился, словно наконец получил возможность заняться давно отложенным делом.

Роза помнила, как он поправлял книжку на столе, чтобы не замять обложку. Помнила, что отказался от еды. Точного времени ухода не помнила.

Это была нормальная человеческая память. В ней оставалось то, на что человек действительно смотрел, а не то, что потом понадобится следователю.

— Кто знал, что он пойдёт на кладбище? — спросил я.

— Я не знаю.

— А кто с ним общался в те дни? Кто приезжал?

Роза подвинула чашку к себе, но пить не стала.

— В начале апреля в Ростове было много приезжих и у него было много разных встреч.

— По какому поводу?

— Второго нисана день ухода Ребе Рашаба. Приезжают к нему на могилу. Из разных общин, из других стран.

— А по нашему календарю?

— В прошлом году было четвёртое апреля.

Я посмотрел на свои записи. Между этим днём и убийством прошла неделя с небольшим.

— Люди ведь не обязательно уезжали сразу?

— Конечно. Кто-то оставался по делам, к родственникам.

— Из Ваших родственников кто был?

Она подняла глаза.

— Давид.

— А фамилия у Давида есть?

— Он тоже Гурари по линии Бэрри Гурари который судился с нашей организацией лет двадцать назад.

— Он встречался с Михаилом Иосифовичем?

— Да.

Я ждал продолжения. Роза посмотрела на мою ручку, потом отвела взгляд к книжным полкам.

— Они разговаривали о наследстве.

Вот теперь появился предмет разговора, с которым я умел работать.

Она рассказала мне что Давид приехал на поминовение и остался в Ростове на некоторое время. Он знал о смерти Гутмана, о завещании, о том, что Михаил пытается попасть в квартиру. Сначала предлагал помощь. Потом заговорил о судьбе вещей, которые могли там сохраниться.

— Какую помощь? — спросил я.

— Разобраться с документами. Привлечь специалистов. Оценить найденное.

— Оценить для чего?

Роза посмотрела на меня так, будто ответ был очевиден и повторять его не хотелось.

— Для возможного приобретения.

— Им самим?

— Он говорил, что есть заинтересованные люди.

— И дедушка собирался продать им книги?

— Сначала оформить права на то, что осталось у семьи. Давид считал, что с передачей общине спешить не следует.

Я отложил ручку.

О Бэрри Гурари она рассказывала мне здесь же, осенью. Тогда история закончилась победой Хабада в суде: родственник считал книги наследством, организация доказала, что они принадлежат общине. Роза излагала это как завершенный эпизод, подтверждающий правоту её стороны.