Секрет матерей

В этот вечер, через столько лет после случая со светлячками, изо всех сил налегая на лопату, чтобы как-то отвлечься, девушка все равно не могла перестать думать об этом. Обо всем ушедшем времени, которое больше не вернется. О своем некрасивом поступке.

Колетт

День 2

6 августа 2004

Мама постарела, а вот подобрела вряд ли. У нее все то же землистое лицо, треугольный подбородок и глубокие морщины на лбу и между бровями, придающие ей суровый вид. Прикрытый голубой простыней живот, с годами раздавшийся и ставший слишком тяжелым для ее варикозных ног, куда-то делся, и кажется, что от нее осталось только сморщенное грустное лицо.

Я не знаю, что заставило меня прийти в эту палату, пропахшую жавелевой водой и последними вздохами. Возможно, что-то вроде чувства долга. С тех пор как я уехала с фермы, мы с мамой почти не разговаривали. Изредка телефонные звонки, открытки во время моих каникул и из мест, где я жила. Если я и приезжала, то всего на пару дней, на Рождество или Пасху. Так мало. Думаю, со временем я почти создала себе мир без матери, и сегодня в памяти всплывают лишь короткие обрывки жизни вместе. Или, лучше сказать, жизни, прожитой рядом.

Два года назад, когда я вернулась из Афин, она все же навестила меня. Вместе с папой они сначала сели в автобус, потом ехали поездом до Экса. Для них, никогда никуда не выбиравшихся, целое путешествие. Я была рада их видеть, но быстро разочаровалась. Мать держалась скованно, не знала, куда деваться в квартире, без конца теребила вышитый носовой платок. Хотела уехать. В очередной раз образ матери ускользал от меня, словно песок между пальцами. Кто она? Кто на самом деле моя мать?

Мне так хотелось, чтобы она поговорила со мной. Хотя бы раз. Поделилась опытом, сделала меня другой, похожей на нее. Я бы все выслушала. Все. О ее долгой жизни. О ее перепутьях, о том, что ее поколение пыталось выстроить и вырастить. Об ударах судьбы и силе, помогавшей ей подняться. Столько слов я хотела бы услышать из ее уст, столько жестов ее рук увидеть. Вместо этого она оставила мне в наследство стыдливость Старого Света, а сегодня, лежа под простыней, уже вряд ли думает обо мне.

И все же однажды вечером, незадолго до того как я перебралась с фермы в студенческую комнатушку в Дижоне, она предложила мне посидеть с ней на скамейке в саду, у качелей. Сказала, что хочет немного побыть со мной, поговорить по душам, что я выросла и скоро будет слишком поздно.

Сначала мы говорили о пустяках, потом мало-помалу перешли к моим планам на будущее. Это было просто и ново. Отрадно. Черная туча – стая скворцов – пронеслась над крышей фермы, и мы одновременно задрали головы. Через минуту я опустила взгляд и увидела ее лицо. Что-то блеснуло в ее глазах, чуть дрогнули впалые щеки.

– Это напоминает мне наши игры с сестрой. Мы с Лисичкой, – продолжала она совсем тихо, – бежали по дороге, пытаясь догнать воробьев, и представляли, как добежим за ними до Африки. Видела бы ты нас! Две маленькие дурочки. Как же мы смеялись… Нам хотелось летать, как они, свободно.

Мама произнесла это с большим волнением, так говорил бы призрак, чье сердце забилось вновь.

– Я знаю, что не сумела стать хорошей матерью, моя Колетт. Когда это случилось, я так и не свыклась с тобой. – Она взяла меня за руку. – Мне очень жаль тебя. Да, жаль.

Когда она сказала это, губы ее искривились. Я не решилась ни о чем спросить. Мне вдруг стало страшно, что вопросы разобьют ей сердце.

Вот уже час я на нее смотрю. Вот уже час испытываю странное чувство, то самое, от которого бежала столько лет, от которого так стремилась освободиться. Я уехала подальше, потому что не хотела больше опускать глаза и слышать, как голоса умолкают, стоит мне появиться.

Бедная девочка.

Такая трагедия.

Мне были невыносимы их неловкость и слухи о нашей семье, передававшиеся из уст в уста. И я не могла больше видеть усталых глаз родителей, их отчаяния, которое они скрывали, надрываясь на работе до кровавого пота. И ради чего? Ради минутки отдыха перед тем, как уложить свои измученные тела под одеяла? Пока память о тебе не лишит их сна и не заставит снова и снова оплакивать тебя втихомолку?

Вот только, если уж совсем честно, думаю, у меня во рту, в носу, в желудке, даже в уголках глаз и складках кожи – везде осталась моя жизнь на ферме. Эта жизнь, прожитая здесь с тобой. А потом без тебя.

Положа руку на сердце, я могу теперь сказать тебе: с той минуты, когда я ступила на перрон этого вокзала, я повсюду вижу тебя. В каждом уголке этой фермы, еще сохранившей твой запах. В папиных глазах, в глазах Этьена, во всех их слишком медленных жестах и даже в чертах матери, которой на самом деле больше нет. Правда в том, что я здешняя и навсегда останусь девочкой с мызы Дьявола и твоей младшей сестрой. Сестренкой Марты Лежандр, бедной Марты Лежандр.

Знаю, я появилась не ко времени. Мама родила меня, когда ей исполнилось тридцать семь лет, и если сегодня это совсем не поздно для беременности, то тогда, да еще в этом медвежьем углу, моих родителей считали стариками. Женщины в тридцать семь нередко уже становились бабушками.

Так что малышкой меня быстро отдали на попечение старших брата и сестры, потому что у родителей есть другие дела, потому что никому неохота опять возиться с пеленками, потому что силы уже не те для таких вещей, да и возраст. У папы хватало работы в поле и со скотиной, у мамы по хозяйству. Надо было кормить птицу, резать ее и ощипывать, готовить на всех, каждый день стирать и развешивать рабочую одежду, ухаживать за огородом, а за любой покупкой проделывать долгий путь на велосипеде до деревни.

И потом, Этьен и ты были уже почти взрослые, хоть и юные, слишком большой между нами получился разрыв. Я так и не поняла почему, но Этьену, казалось, было не до любви. Он вечно сидел у своего трактора, уткнувшись в книгу или словарь. Родителей это тревожило. Особенно маму. Она говорила, что в словарях ему невесты не найти.

Еще помнится, что когда ему случалось заговорить за столом, что бывало вообще-то редко, он употреблял красивые слова или такие, которых никто не знал. И мама просила его перестать говорить по-книжному. Но я понимала, что Этьену нужны были трудные слова из книг, что они помогали ему дышать. Присваивать чужие жизни и странствия – только так он мог уйти. Хотя телом всегда был здесь. На ферме. Связанный по рукам и ногам.

На самом деле только ты, когда не закрывалась в своей комнате на первом этаже, одна, и находила немного времени для меня. Я до сих пор ощущаю запах твоих юбок, под которыми я пряталась совсем маленькой, чувствую их ткань на ощупь. Лен, хлопок, шерсть. А когда я не путалась у тебя под ногами, ты носила меня, прижав к бедру, а я пыталась забраться тебе на спину. Это я тоже помню.

Я подхожу ближе. Даже сейчас, когда мама лежит на больничной койке, ее рот сурово сжат. Я смотрю на серую кожу, которая скоро станет ледяной, и, взяв ее руку в свою, в который раз вслушиваюсь в ее молчание.

Марта

Прошли недели после ухода Люсьена, и Марта вернулась к успокаивающему течению привычной жизни. Вставать чуть свет, помогать Огюстине в домашних делах, кормить с Сержем скотину в хлеву под роем мух, заниматься огородом. Этот летний месяц август был уныл, как зима. На сей раз густая синева неба словно насмехалась, ферма стала клеткой, пот смешивался со слезами.

Девушке ничего и никого не хотелось, она чувствовала себя пустой. Работу в лавке она бросила в одночасье, даже не пришла за июльской зарплатой. Брат сказал ей однажды вечером, что она стала похожа на засохшее дерево, а когда подруги ее куда-нибудь приглашали, она каждый раз придумывала отговорки, чтобы не ходить. Даже пластинки Далиды лежали нетронутыми в конвертах. Их общий день рождения она провела у водопада. Сидела неподвижно, уставившись в пустоту. Пестовала свое горе.

В первые выходные сентября, когда Луи приехал на каникулы, она сказалась больной. Ее кавалеру предстояло вскоре вернуться на университетскую скамью, и ей бы побыть с ним до отъезда, броситься в его объятия, но что поделаешь – душа не лежала.

Через несколько дней она получила письмо. Луи выражал надежду на ее скорое выздоровление и обещал пригласить ее провести с ним день в Дижоне. Прочти девушка эти слова еще месяц назад – у нее задрожали бы коленки, сердце забилось бы от желания и она заплакала бы от счастья. Но теперь она осталась равнодушна и ответила банальной и ничего не значащей отговоркой.

Она не хотела видеть Луи. Не сейчас. На самом деле она боялась собственного взгляда, не зная, как посмотрит ему в глаза. А еще труднее было бы справиться с голосом. Как сделать, чтобы сказанное не прозвучало холодно или неслышно и не выдало бы ее с головой?

В этот день открылся рынок домашнего скота.

Мужчины надели великоватые костюмы, зачастую помятые, низко натянули на голову береты, и Серж не составлял исключения. Была на площади и группка принаряженных женщин, которые чесали языками, обменивались последними сплетнями. Поодаль Марта в коротком красном платье курила сигарету, под шумок стыренную у Сержа. Иные в толпе посматривали на девушку косо, но ей было плевать.

В этот сентябрьский день 1961 года небо сияло пронзительной синевой. Было очень жарко, солнечные лучи обжигали кожу и сушили губы. Люди охлаждались мутной водой из фонтана. Пот струйками стекал под платьем, подмышки взмокли, и Марта упивалась этим кисловатым запахом. Она сама недоумевала, откуда у нее такой странный вкус, и знала, что, не в пример ей, большинство ее подруг маскировали свои испарения духами. Даже Серж и ее брат окропляли одеколоном «Мон-Сен-Мишель» свои колючие щеки. Но Марте не нравились его ноты амбры и бергамота. Это было сильнее ее, девушка предпочитала им запахи пота. Шибающие в нос. Животные. Она любила запах матери, когда та возвращалась вечером с поля. И запах Люсьена тоже любила.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перевод А. Булынко. – Здесь и далее примеч. перев.

2

«Бобры-юниоры» – популярный во Франции 1950-х годов детский комикс.

3

Эдди Барклай (наст. имя Эдуар Руо, 1921–2005) – французский пианист, композитор и музыкальный продюсер, очень известный в 1950–60-е годы.