Секрет матерей

Софи де Баэр

Секрет матерей

Роман

Sophie de Baere

Le secret des mères

* * *

Copyright © éditions Jean-Claude Lattès, 2025

© Нина Хотинская, перевод, 2026

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2026

* * *

Рубену, Кларенсу и Пьер-Югу

Во времена цветовНе знали мы грехов,Медовый вкус у жизни был всегда.Переплетенье рук,Голоса – единый звук.Мы были молоды и в небо верили тогда[1].«Время цветов», Э. Марнэй / Д. Раскин, 1968Только от невысказанных словтак тяжело мертвым в их гробах.Анри де Монтерлан, 1895–1972

Колетт

День 1

5 августа 2004

Поезд приближается к станции, и все заготовленные по пути вежливые фразы стремительно вылетают из головы. От страха кровь приливает к щекам, жжет глаза. Сердце бешено колотится. Оно будто удивляется моей вялости и хочет меня подстегнуть. Времени уже не осталось. Быстрее, Колетт. Быстрее. Сердце, пожалуй, право. Ведь я даже не представляю, как начну. Ничего. Словно ветром выдуло. Ни единой фразы-зацепки. А как хотелось бы поймать хоть одну губами, заучить ее наизусть, вдохнуть в нее смысл, расставить слова по порядку – и тогда, взглянув в их лица, я не сорвусь, не дам другим словам, злым, оскорбительным, поглотить мою добрую волю. Потому что на самом деле слова, фразы – такого товара у меня хоть отбавляй, проблема не в этом, и вовсе не перспектива заговорить с ними повергает меня в ужас. Ничего подобного. Ужасно будет, если я начну и не смогу остановиться. Целый том словаря вдруг вырвется наружу, а я и не замечу, как он забьет ключом и разбередит рану этих долгих лет, что пролегли между нами. Нет, невозможно. Я должна сделать усилие, найти верные слова, первые после долгой разлуки. Первые слова – это очень важно. Они задают тон, по ним уже угадывается дальнейшее. Я должна разобраться, должна понять, в конце концов. Пробить стену молчания и узнать эту историю. Узнать правду.

Марта

8 января 1953

– Я опять.

Он стоял в дверном проеме, маленький жалкий солдатик с хмурым и виноватым лицом. Марта сложила свою перину на еще теплые кирпичи, протянула ему руку и пошла за ним, не сказав ни слова. Шуметь нельзя.

Держась за руки, дети вышли на дорожку, отделявшую дом от флигеля. Пробежали сквозь голубой дождь, лизавший горбатый месяц. Марта, почти невидимая в густом сумраке крошечной каморки Люсьена, достала из кармана коробок и чиркнула спичкой. Язычок пламени, затрепетавший у самых ресниц, позволил девочке оглядеться. Стол, на нем очистки, ореховая скорлупа, а вот и керосиновая лампа. Она тихонько подняла стеклянный колпак, второй спичкой подожгла фитиль и протянула лампу мальчику, который испуганно смотрел на нее. Марта заулыбалась еще шире.

Она подошла к смятой постели, сняла мокрые простыни и понесла их в дом, в кухню фермы. Вода в баке с утра еще не остыла; она подождала несколько минут, потом отжала влажный ком, снова ступила войлочными тапками на заиндевевшую дорожку и вернулась с ним в каморку к Люсьену. При свете старой лампы дети развесили чистое белье на веревке, натянутой между балками. Он обмочился уже в третий раз на неделе. Огюстина страшно бы рассердилась, это уж наверняка. И Люсьену опять пришлось бы спать без простыни и одеяла, как собаке на подстилке.

– Идем со мной, – прошептала Марта.

– Я боюсь. Она точно меня убьет.

– Идем, говорю. Все будет хорошо, Люлю. Я тебе обещаю.

Люсьен и Марта вышли из флигеля и направились в теплую, тихую кухню этой уединенной фермы, которую до сих пор называли мызой Дьявола. Когда-то жилые постройки и земли вокруг принадлежали зажиточной крестьянской семье, но отец и старший сын не вернулись с Первой мировой. Остались только мать с младшим сыном. А потом умер и парень – по слухам, погиб под копытами своей кобылы. Говорили, что старуха после этого спилась, запустила донельзя жилье и угодья и окончила свою одинокую жизнь, упав с лестницы. Купив ферму за бесценок, родители Марты привели в порядок все, что еще можно было спасти, то есть немногое. Хлев, флигель, амбар, покосившийся сарай и только один дом из четырех.

В печи догорали угли, и окоченевшие дети кинулись к ней, спеша согреться. Если не считать стука редких капель о стекло, в доме было тихо. Отогревшись, Марта потянула Люсьена за рукав и втолкнула его в длинный коридор. Старший брат, Огюстина и Серж спали наверху, и только девочка – на первом этаже. Марте до сих пор было невдомек, почему, еще когда она была совсем маленькой, родители устроили ей спальню внизу, в закутке, до этого служившем кладовкой.

Издалека донесся звон вечерних колоколов, и Марта сделала знак Люсьену. Притаившись в темноте коридора, бедняжка дрожал, как перед казнью.

– Иди ко мне, Люлю. Не бойся.

Люсьен робкими шагами приблизился к раскладной кровати Марты и юркнул под перину. Девочка натянула ее до самых их подбородков, и Люсьену показалось, что он погрузился в мягкое, теплое тесто. Марта погасила керосиновую лампу в углу и прижалась к мальчику, его худенькие руки обняли ее. Веки двух ангелочков сомкнулись.

Марта опять опаздывала, в который раз. Когда она вошла в кухню, родители, брат и Люсьен уже сидели вокруг большого стола. Серж, ее отец, макал намазанный маслом хлеб в кружку кофе с молоком, над ней клубился белесый парок. Марта села рядом с ним, и Огюстина горько вздохнула. Ох и трудно ей с дочерью. Девчонка растет настоящей сорвиголовой. Нахмурив брови, мать налила в чашку немного горячего молока и подала ей. Марта наскоро выпила. Настенные часы пробили семь, а учитель открывал ворота в половине девятого. Надо поторопиться. Путь от фермы долгий, да еще и в горку.

На дороге Марта вложила ладонь в руку Люсьена, и под злым утренним ветром оба припустили бегом к своим велосипедам, далеко опередив старшего брата, который и не собирался их догонять – не хотел, чтобы его видели с парижанином. Местные дети не жаловали присланных в деревню органами опеки сирот. Семьи, дававшие им кров, получали пособие от государства до достижения теми тринадцати лет и обычно использовали приемышей как помощников на фермах. К приезжим детям пристала кличка Парижики. Люсьен был одним из таких. Уже два года, как мальчонка нашел приют здесь, на этом островке, который накрывали поочередно то туман и снег, то летняя сушь. Уже два года, как Люсьен впервые увидел Морван с его сочными лугами, низкими гранитными скалами, сонными озерами и густыми колючими чащобами.

А в тот, первый, день он смотрел из окна поезда на быстрые ручьи и глубокие лощины, похожие на трещины в камне. Ему представлялось, как он будет жить на этой земле. Пойдет в лес, увидит зверей. Лисят, кабанов с поросятами. Может быть, даже волка вроде тех, каких он срисовывал из альбомов, расставленных в алфавитном порядке на книжных полках в его прежнем классе. Эта картина вызвала в памяти сиротский приют, запахи церковных свечей и чернил. Построенных парами детей, всегда готовых к драке, – невеселые игры, неизбывное чувство одиночества. Перемены, от которых оставалось одно название.

Всматриваясь в стекло, мальчик видел черты своей новой семьи, отца и мать, они будут кормить его, греться с ним у очага, рассказывать ему сказки. Потом вообразил брата и сестру. Деревенские дети научат его распознавать цветы и зверье, покажут красивые виды, лесные тропы и потаенные уголки. Они будут вместе мочиться на одно дерево, составлять снадобья из грязи и слизи улиток. Смеяться до колик в животе. Всю дорогу Люсьен с наслаждением перебирал в уме эти надежды.

Но, ступив ватными ногами на землю Лежандров, он увидел только прищуренные глаза Огюстины, ее жилистые руки и передник в пятнах крови кролика, которого она только что освежевала. Всего несколько часов пути – и вот уже гомон и суета парижского вокзала позади, здесь Люсьена встретило суровое молчание местных жителей. Он еще не знал, что, прячась в листве молодого орешника, маленькая девочка, ровесница, ждала его с улыбкой и трепетом в сердце.

Школьный двор. Присыпанный снегом в проплешинах от ледяного ветра.

Выстроившиеся перед дверью школы ученики казались окаменевшими. Марта смотрела на Люсьена. У него дрожали коленки, спина колесом. Ей было так больно за него, так обидно. Бедняжка был одет в короткие штанишки и войлочную накидку с капюшоном, влажной тяжестью давившую на плечи. Эту жалкую одежонку каждую зиму присылали из органов опеки. Люсьен, как и многие другие приемыши, мечтал о длинном шерстяном пальто. Он мерз в накидке без рукавов, а еще больше стыдился, что одет как все Парижики.

Класс был один, и Люсьен оказался здесь не единственным сиротой, вывезенным из Парижа и его окрестностей. Из двух десятков учеников питомцами органов опеки были восемь. Говорили, что в других деревнях приемышей еще больше.

– Входите, дети, – сказал месье Мидаль.

– Здравствуйте, учитель, – отвечали один за другим ученики от старшего до самого маленького и, входя в коридор, вешали одежду на медные крючки.

Для Марты и Люсьена школа с ее запахами мела и воска, служившего натиркой для парт, превращалась в островок отдохновения от тяжелого труда на ферме. Им нравилось изучать умножение и деление, карту Франции с департаментами и префектурами, анатомию человеческого тела, названия растений, которые они собирали и наклеивали в гербарии. Листья граба, полевого клена, белой ивы. Цветы водосбора и жимолости.

Надо признать, что месье Мидаль по-доброму относился к своим ученикам. Голос у него был уютный, ласковый, как колыбельная, и он так верил в них. Они чувствовали себя на своем месте. Не такими жалкими. В классе Марта была не просто девчонкой с мызы Дьявола, она становилась прилежной и старательной ученицей, слушала учителя, получала хорошие отметки за знания и поведение. А Люсьен на время забывал про металлический медальон, висевший у него на груди, – такую бирку с регистрационным номером носили все Парижики.

На переменах Люсьен обычно играл с Мартой и Жилем Гастье, тоже приемышем. Этот улыбчивый мальчик жил еще с тремя сиротами у добрейшей вдовы, которую дети называли бабулей. Люсьен был очень силен в игре в шарики и часто выигрывал. Выигранные стеклянные шарики он прятал в жестяную коробку из-под печенья, которую дал ему Серж. Но стоило только выйти из школы на улицу – о, без защиты учителя это было другое дело, – и Люсьен снова становился самым маленьким и жалким существом. Каждый вечер после уроков ему напоминали, кто он есть – сиротка из опеки, истыканный шпильками и подколками нормальных детей. Местных. И их взглядами, сальными от самодовольства и спеси.

Тогда за него вступалась Марта, пускала в ход кулаки, дралась ногами, заставляла и его поднять голову, рявкнуть, дать сдачи. Еще не хватало быть мокрой курицей! И мальчик, приосанившись, снова знал, что может долго смотреть куда ему хочется. На щербинку меж ее передних зубов. На ее огромные глаза. На нее всю, в которой уже угадывалась маленькая женщина.

Люсьен видел: Марта не такая, как другие девочки. Для нее не существовало преград, она была готова пробраться в любую щелку, если за ней ожидало приключение, неважно, настоящее или выдуманное. Она мечтала поскорее выбраться с их уединенной фермы и прожить много жизней. Быть художницей, актрисой, певицей или, почему бы нет, путешественницей. Надо только потерпеть, она еще мала. Марту тянуло в большой мир.

На обратном пути, верхом на велосипедах, дети придумывали множество игр и забав. Поддразнивали друг друга. Злили старшего брата, который обзывал их олухами и тупицами. Отыскивали в небе особенное облако в форме замка или самолета и следили за ним. За те почти четыре километра, отделявшие коммунальную школу от мызы Дьявола, Люсьен и Марта сбрасывали с плеч плевки и обиды прошедшего дня.

На ферме, правда, приходилось присмиреть. Им давали перекусить грубым хлебом с вареньем, после чего Марта с братом садились за уроки. Люсьену же редко так везло. Следовало прежде переделать все дела, которые вот уже несколько месяцев поручала ему приемная мать. Выкосить траву меж камней, подмести дорожки, задать корм курам и двум свиньям. Принести из колодца воды для скотины. Наколоть дров.

Вечером Люсьену разрешалось ужинать за столом со всей семьей, но если мальчик плохо выполнял работу, то Огюстина давала ему только кашу и яблоки. В такие дни, пока мать мыла посуду, Марта выбегала из дома будто бы проверить скотину в хлеву и приносила Люсьену остатки пирога или сыра.

Сегодня вечер выдался скверный, Марта поняла это, едва переступив порог. Такое лицо у матери бывало в самые плохие дни. Марта узнала острый взгляд, гневно поджатый рот, позу – большие руки, упершиеся в бедра.

– Куда ты дел деньги на хлеб?

– Я их не трогал, чес-слово.

– Не морочь мне голову, Люсьен. Куда ты спрятал деньги? Они лежали на подоконнике, а булочник их не нашел.

– Это не я, Титина. Не я.

– Кто же тогда?

Огюстина замолчала. Поджав тонкие губы, она оторвала лист вчерашней газеты, которую использовали для очистков, и вышла из кухни. Минуту спустя она уже стояла перед Люсьеном с завернутым в смятую бумагу пучком крапивы.

Опустив голову, сгорбившись, мальчик не произнес ни слова. Он повернулся к окну и устремил взгляд больших голубых глаз на старый вяз в свете луны. С годами это дерево стало ему почти другом, ангелом-хранителем. Они с Мартой часто водили короткими пальцами по морщинам столетнего ствола, угадывая спрятанный под корой невидимый мир. Слышали веселый гомон празднества, шуршание крылышек эльфа в листве, свист рассекающего воздух рыцарского меча. Иногда поздно вечером, когда все спали, они тайком встречались возле флигеля и сидели, прижавшись друг к другу, под деревом. Слушая собственное дыхание. Вбирая в себя вздохи друг друга, напитываясь их силой.

– Ну-ка, поди сюда, я тебе покажу, как воровать!

Люсьен спустил штаны и уставился на вяз, стиснув зубы. Марта заплакала, но Огюстина на нее и не взглянула, продолжая хлестать нежную кожу ребенка. Марте было больно, так больно внутри. Укусы крапивы как будто проникали ей в кровь и терзали ее детскую душу.

Люсьен же, не в пример Марте, и бровью не повел. Он так долго жил впритык к хлеву, к свиньям, что, наверное, и сам уже считал себя скотиной. Которую кормят и даже иногда ласкают. А потом однажды зарежут и съедят.

Был четверг, около полудня, в этот день в школе нет уроков. Серж и Огюстина уехали на ежегодную ярмарку, это наверняка до вечера. Старший брат был на уроке катехизиса, потом собирался играть с друзьями в деревне до возвращения родителей. Люсьен с утра подоил коров и отнес бидоны с молоком в сарай. Марта тем временем перебирала чечевицу.

В кухне тихо гудела печь и пахло деревом. Тесно прижавшись друг к другу на лавке, Марта и Люсьен переговаривались вполголоса. Покончив с делами, они решили тайком сбегать к невысоким горам, тем, что виднелись вдали за фермой. Для этого им надо было подняться по тропе вдоль реки. Им уже не хватало еловой чащи, буковых и каштановых рощ, подступавших с обеих сторон к единственной, каменистой и крутой, дороге, отделявшей их от деревни. Там они знали наизусть все тропки. Нет, на этот раз они пойдут в другую сторону, на север, через большой лес. Вчера, убирая за свиньями, Марта и Люсьен подробно обсудили свое маленькое путешествие.

Мох пружинил под подошвами, глаза тревожно всматривались в тучи над головой, когда они уходили все дальше под ели. Без единой жалобы или вздоха. Они шли все быстрее и громко пели, чтобы приободриться. Собственные голоса подействовали так живительно, что они даже разделились, чтобы набрать даров леса. Опавших листьев. Веточек. Шишек. Болели замерзшие пальцы, ныла поясница, но Люсьен старался как никогда. Нежность и сила прихлынули к сердцу, и ему так хотелось собрать побольше сокровищ.

Наконец, окончательно позабыв о страхе, они уселись около маленького водопада. Марта решилась опустить ноги в обжигающе холодную речку и поддразнивала Люсьена, призывая сделать то же. Он наотрез отказался.

– Трусишка, – припечатала его Марта.

Смеясь, она погрузила ноги в воду до колен. И только тут заметила плававших в речке рыб, их черные выпуклые глаза.

Только не кричать, зажмуриться, тогда будет не так страшно.

Страшно было все равно.

Когда одна рыба скользнула по ее лодыжкам, у Марты невольно вырвался испуганный вскрик. Люсьен громко захохотал.

– Ну и кто из нас трусишка? То-то же…

– Заткнись, Люлю.

Марта надулась, но через пару минут уже сама смеялась вместе с ним. Это справедливо, подумала она.

Люсьен взял ее за руку, и они легли на мох. Орел со свистом описывал круги прямо над ними, детские глаза вдруг охватили всю бескрайность пейзажа. Прожилки и трещины на стволах. Бурный поток воды. Ясное небо, просвечивающее сквозь иглы елей. Они смотрели вверх, над ними качался узор из ветвей, и оставленные дома заботы постепенно забывались. Не было больше уборки снега, кормления скотины, дойки. Не было порок. Им хотелось остаться здесь, на лоне суровой и дикой природы. Вместе и навсегда.

Вот только Люсьен начал кашлять. Этот дурной кашель донимал его уже неделю. Он вдруг замерз, живот подвело от голода, захотелось домой. Но Марта была против. Ему ведь скоро девять, а в девять лет не хнычут, надо быть сильным и стойко переносить испытания, чтобы жить, как индеец сиу, среди трав и зверья. Бобрам-юниорам трусить негоже, сказала ему Марта[2]. И мальчик тут же взял себя в руки, приосанился. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы его названая сестричка – так он теперь называл ее про себя – гордилась им. Несколько долгих минут он так и лежал, устремив глаза в небо, и с улыбкой воображал себя то отшельником, то искателем приключений. Даже кашель утих.

Марта поднялась и отвлекла Люсьена от грез:

– Ну же, Люлю, чего замечтался? Надо пошевеливаться. Они уже скоро вернутся.

Мальчик тоже вскочил на ноги, и они принялись за дело. Для начала достали веревку, которую стащили из мастерской Сержа, притянули друг к другу ветки елей и связали их – получилась крыша. Лучше, конечно, было бы добраться до верхушек, но никак. Руки у них такие маленькие, а ели такие высокие. И все равно они старались изо всех сил, чертенята.

Они втыкали, соединяли, скрещивали, укрепляли, покрывали, настилали, и всего за час был построен шалаш. Марта захлопала в ладоши и обняла Люсьена. Дети прыгали от восторга, щеки у них порозовели, а лбы взмокли. Они наконец-то создали себе подобие свободы в одном из тех мест, что могут хоть немного удержать детство.

Прошло еще не меньше часа, прежде чем уснуло небо. Целый час они могли грезить о полянах и крепостях, придумывать сказки про принцев и принцесс. Принимать сухой лист за пергамент чародея, вслушиваться в пение птиц, которое так любила Марта. Подставлять лица волшебному ветру сквозь ветви.

Но свет померк, пора возвращаться. Еще опьяненные этим чудесным днем, проведенным за играми под деревьями, они легко нашли дорогу домой, летели по камням, ни разу не споткнувшись, и, когда туман наполнил вечерний воздух, не заметили, как день сменился ночью.

Когда дети вернулись на ферму, кухня была пуста, а печь еще не остыла. Тиканье ходиков продолжало отсчитывать минуты и часы, но теперь все было по-другому. Теперь ходики отсчитывали время, остававшееся им до следующего похода в большой лес. Не просто время, а обещание.

Но сколько же минут, часов, дней придется им отсчитать? Сколько им еще стискивать зубы? Долго ли Люсьену терпеть угрозы и нависшее над ним каменное лицо Огюстины?

Марта еще помнила, как несколько месяцев назад ее мать была добра к Люсьену. Отчитывала его порой и ни разу не приласкала, это да. Но злой не была. А потом вдруг все изменилось.

Марта часто утешала Люсьена. Скоро он заживет лучше прежнего, ведь она клялась ему в этом. Надо только набраться мужества и терпения, и все станет как раньше.

Но раньше чего?

Этого Марта Люсьену сказать не могла.

13 января 1955

С шести часов утра Люсьен и Серж сгребали лопатами снег, расчищая дорожку до ворот. Драмон, как и каждый раз, сообщил о своем приезде заранее. Он являлся с инспекцией к Лежандрам четыре раза в год, проверяя, хорошо ли питается его подопечный, прилежно ли учится. Марта знала, что его приход немного подсластит невеселую жизнь и домашние горести отступят хоть на несколько часов.

В ожидании инспектора вся семья хлопотала по дому. Пол вымыт до блеска, пыль вытерта. Даже кухня выглядела празднично. На большом столе красовалась бриошь, на газовой плите свистел алюминиевый кофейник.

Серж и Огюстина оделись по-воскресному, так они ходили к мессе. Отец в накрахмаленных черных брюках и белой рубашке. Мать в блузке с круглым отложным воротничком и светло-зеленой бархатной юбке, с забранным в бежевую сеточку узлом желтоватых волос. Короткие штанишки и свитер Люсьена были выстираны и выглажены, ботинки начищены ваксой. Марта и ее брат тоже принарядились. За пять минут до прихода инспектора Люсьен, с аккуратно зачесанными на косой пробор волосами, по струнке встал у двери и блаженствовал. Если бы не бирка с номером на шее, мальчик почти почувствовал бы себя членом семьи.

Марта подошла к нему.

– Какой ты красивый, Люлю, – шепнула она ему на ухо.

Драмон явился точно вовремя, сразу после завтрака.

– Ну, скажу я вам, это департаментское шоссе лучше не стало, колдобина на колдобине, проехать невозможно. Особенно сейчас, зимой, с этим бесконечным снегом! А о дороге до Дьявола и говорить нечего, я уж думал, моему автомобилю конец!

Марта подумала об этом запретном департаментском шоссе. Люсьен сто раз представлял себе, как уходит по нему, но так и не ушел. Жалуйся, не жалуйся, что изменится? Какие у него могут быть горизонты? Бежать бесполезно, да и некуда. В лучшем случае другая приемная семья, в худшем – сиротский приют. А еще была эта огромная нежность, крепко связывавшая их. Бегство Люсьена разбило бы оба их сердечка одновременно.

Как обычно бывало, когда Драмон переступал порог, в ногах у него завертелся пес, радостно приветствуя гостя. Инспектор погладил его и, здороваясь на ходу с Сержем и Огюстиной, сел за стол со всей семьей. Ради такого случая постелили новую скатерть и достали фарфоровые тарелки и чашки из свадебного сервиза. Марта и Люсьен любили рассматривать нарисованных на них кавалеров и дам. Поистине, день инспектора был праздником.

Драмон говорил с Люсьеном очень ласково. При всех спрашивал его, хорошо ли тот ест, хорошо ли учится, хорошо ли спит. Люсьен чувствовал себя неловко перед этим толстяком с лиловым носом и городскими манерами, поэтому только кивал. Огюстина тем временем подливала инспектору кофе и подкладывала куски бриоши. А Серж старался занять его разговором.

– Из парнишки, знаете, слова не вытянешь. Робкий малый. Но он подружился с Мартой. Теперь эту парочку водой не разольешь. Они как брат с сестрой!

– Я очень рад! Повезло нашему Люсьену. Вы, по крайней мере, не то что иные фермеры, которые измываются над детьми из опеки.

– Еще бы. Мы-то его холим, как родного. Ему ни в чем отказа нет.

– Представляете, вчера я ошибся и навестил одну семью не вовремя. Ну вот, когда я вошел, один из мальчиков был привязан к ножке стола и ел из собачьей миски! Какой кошмар, подумать только…

От этих слов желудок Марты болезненно сжался и остаток бриоши застрял в горле. Она не раз слышала, как ее одноклассники, нормальные дети, рассказывали подобные ужасы и хихикали. Только вчера один из них издевался над мальчиком, который так голодал у своих приемных родителей, что подъедал очистки и ботву, предназначенные на корм свиньям.

Конечно, Люсьену приходилось много работать на ферме Лежандров, но кормили его хорошо. Время от времени Серж даже приносил ему леденцы «Пьеро-Гурман», которые он обожал. Иногда вечером, после того как они много часов собирали в поле картошку заледеневшими руками, Люсьен получал полстакана красного вина с ложкой сахара. Глядя, как мальчик залпом выпивает вино, Серж от души смеялся:

– Да ты уже дружишь с бутылкой, сынок!

У Марты теплело на душе в такие моменты. Она знала, как нравится ее Люлю быть на равных в мужском обществе, чувствовать себя своим, когда Серж так естественно называл его «сынком».

Накануне девочка случайно подслушала разговор родителей. Речь шла о новом насосе для колодца, который они смогли себе позволить благодаря деньгам от опеки. Огюстина сказала, что когда Люсьену исполнится тринадцать, от него больше не будет никакого проку и придется отдать его в батраки. Серж ничего не ответил.

У Парижиков, которые не получали аттестата и не уезжали учиться ремеслу, зачастую не было другого выбора, кроме как идти батрачить. Когда-то в деревне искавших работу молодых людей даже сзывали на своеобразные торги, проходившие в День святого Иоанна. Сирот там узнавали по листу каштана, который им приходилось держать в руках. Иногда, правда, питомцы опеки оставались жить у приемных родителей. Но Люсьену это определенно не светило.