Секрет матерей

Тогда впервые Люсьен рассказал ей о своей матери. Ему помнился ее сладкий запах, тихий голос, ее дыхание, щекотавшее его щеку в кромешной темноте. Он попытался описать Марте то, что осталось у него от этой женщины, чей образ был утрачен, но эти всплывшие со дна памяти ощущения его доконали, и он, уже не скрываясь, расплакался. Бережно, словно смывая горести друга, Марта поплескала ему на щеки ледяной водой из водопада.

Сидя на скамейке у старых качелей, она вспоминала то охватившее ее странное чувство единения с Люсьеном. Оно казалось таким далеким.

Теперь они меньше бывали вместе, девочка предпочитала проводить время, слушая пластинку Далиды или шушукаясь с подружками из деревни. Как и они, Марта остригла челку. Как и они, Марта хихикала с закрытым ртом, пряча неровные зубы. Как и они, Марта задирала нос, и это до того злило Люсьена, что к горлу у него подступала кислятина.

Марта уже была девушкой и мечтала о своем. О том же, о чем мечтает каждая в ее возрасте, о том же, о чем мечтали все ее подруги. Кокетничать с местными парнями, теми, что постарше, и чтобы в их глазах отражалось, какая она красивая. Ходить на танцы. Танцевать до ломоты в ногах, чтобы дух захватывало, и делить это упоение с другими, с такими же парнями и девушками, как она. Особенно с Луи Миньо. Девятнадцатилетний студент юридического в Дижоне, сын Фернана Миньо, лавочника и мэра деревни, давно уже подкатывал к ней.

Благодаря ему девушку взяли работать полдня на кассе у Фернана. После смерти жены лавочник нанял продавщицу, но все равно не справлялся. В его магазине всегда толпились покупатели. По правде сказать, других лавок в округе и не было. Но для Марты такая работа была лишь временной, девушка решила бросить школу еще в прошлом году, дальше учиться не стала, но ей хотелось чего-то большего. В Париж, почему бы нет? Стать певицей. Между прочим, все подружки с площади звали ее звездой и клялись, что с ее острыми грудками и ротиком как спелая ягода вид у нее – хоть сейчас на сцену. Шестнадцать Марте должно было исполниться только в конце августа, но она уже выглядела на все девятнадцать, если не двадцать.

И в церковном хоре говорили, что у нее красивый высокий голос. Она верила похвалам, закрывалась в своей комнате на первом этаже и упражнялась, подражая Жюльетт Греко и Далиде, или вертелась перед зеркалом, застывая в вычурных позах. Не могло быть и речи о том, чтобы остаться работать за кассой, торчать в окошке почты или, хуже того, всю жизнь просидеть своей хорошенькой попкой на металлическом сиденье семейного трактора.

Девушка старательно подрабатывала, чтобы осуществить свою мечту. Скоро, скоро она будет гулять по парижским большим бульварам, проходить прослушивания, участвовать в конкурсе талантов на радио и даже познакомится с Эдди Барклаем[3]. Все изменится, иначе быть не может. В свои юные годы она далеко глядела. Ее уж наверняка ожидало такое же блестящее будущее, как у певиц с ее пластинок.

С первой же зарплаты она купила себе туфли на высоких каблуках. Донельзя укоротила юбки, начала подводить глаза и выщипывать брови. Каждый день накручивала на голове французский валик, как у звезд в журналах, которые покупала у Брюмеля, торговца, приезжавшего к ним в деревню по субботам.

Когда она после работы выходила из магазина, кумушки и старики, видя ее на улицах, судачили, мол, она ведет себя как непотребная девка, выставляя напоказ попку и груди, уже достаточно оформившиеся, чтобы мужчин бросало в краску. Самые злобные даже плевали ей вслед. Но жизнь Марты ни от кого не зависела, и ей было все равно. Она только смеялась, легко отметая и похотливые, и презрительные взгляды.

Не в пример Люсьену, девушке больше совсем не хотелось предаваться их былым детским забавам, и вот уже почти месяц она отказывалась ходить с ним к водопаду, почти месяц презрительно фыркала и смотрела на него свысока – просто ничего не могла с собой поделать. Люсьен казался ей теперь таким далеким от ее собственных забот, сущим ребенком. А он глотал слезы. По капле сглатывал горе. Люсьен обижался на нее. Обижался за всю их общую историю, которую Марта начала забывать. За молчание между ними, которое на самом деле молчанием не было, ведь когда-то они понимали друг друга без слов, по одному взмаху ресниц.

И дело было не только в этом. Марта хорошо изучила Люсьена и точно знала, чем уязвить его или даже причинить боль. И тут уж она тешилась вволю. Его юношеский голос, который начал ломаться. Шерсть на теле, непомерно выросшие ступни. Это было легко. И, главное, она презирала будущее, ожидавшее Люсьена. Продавец сельскохозяйственной техники или скототорговец – вряд ли, даже получив аттестат, Люсьен будет годен на что-то лучшее. И наверняка останется в этих краях.

Теперь, когда им случалось вместе кормить коров, казалось, что и мычание Анемоны и Маргаритки, и тарахтенье маленького трактора, и далекие жалобы Огюстины растворялись в воздухе, как будто сама жизнь отступала от них. Во что бы то ни стало, из какого-то детского упрямства, они заставляли себя крепко сжимать губы и смотреть в одну точку. Не поддаваться, быть сильнее, высоко держать голову. Все перечеркнуть, чтобы и памяти не осталось о былой дружбе. Замкнуться в молчании – столь же мучительном, сколь и смешном.

10 июня 1961

Фернан сегодня оставил на нее магазин. Лавочнику надо было наведаться к поставщикам, и ей пришлось одной получать деньги и отпускать товар. Она с удовольствием поболтала с утренними покупателями, но после полудня наступило затишье. Только редкий шум мотора, когда машина проезжала по главной улице.

От нечего делать она смотрелась в большое зеркало рядом с кассой. Разглядывала свой упругий и плоский живот. Буйную темную шевелюру такого же оттенка, как у Сержа. Блестящие глаза, то ли зеленые, то ли ореховые. Она так мало походила на мать, темноглазую и белокурую. Блонд Мэрилин, смеясь, сказала ей однажды Огюстина. Общими у них были разве что так и оставшиеся на крыльях носа девчачьи веснушки. Луи сказал, что это очень мило. Они так тебе идут, прошептал он ей на ушко и впервые поцеловал.

Это было пять дней назад. Под козырьком у входа в клуб, где обедали охотники и играли в бридж старожилы. Он поцеловал ее там, в полумраке, без церемоний. Его руки обхватили ее шею. Его язык раздвинул ей зубы, его дыхание пахло пастилками «Виши». Он ее поцеловал – вот так запросто, напоказ, при людях, еще прогуливавшихся по площади. Она этого не ожидала. Руки у нее бессильно повисли, щеки свело, она стояла столбом, никак не ответив.

Вечером, лежа в постели, она долго вспоминала поцелуй и в конце концов решила, что это было мужественно. Даже волнующе. И потом, ее приятно грела мысль, что люди видели, как ее целует красавчик Луи Миньо, видный парень с большим будущим. Лестно, что тут скажешь. Он выбрал ее не просто так, подумают они, эта девушка не абы кто. В тот вечер маленькая оборванка с мызы Дьявола перестала существовать. Да здравствует новая Марта, предмет восхищения и уважения.

Вскоре после этого, подвозя ее домой на машине, Луи заглушил мотор за сотню метров от фермы и повернулся к ней лицом. Заправив ей за ухо прядь волос, он посмотрел на нее с какой-то странной настойчивостью. Девушка почувствовала, как порозовела и, возможно, даже некрасиво заблестела ее кожа – наверное, из-за просроченной рисовой пудры, которой пудрилась мать, когда шла в церковь. Она чуть не расплакалась от стыда. Но в салоне было темно, и дома Марта убедила себя, что Луи ничего не заметил. Открывая дверцу, он обещал еще заглянуть. Луи сдал экзамены в университете и приехал домой на каникулы.

Потом они дважды встречались в магазине в отсутствие Фернана. Оба раза Луи уводил ее в подсобку. Там, подальше от любопытных глаз, в тесноте между консервами и мешками с картошкой, он опять целовал ее и шептал на ушко, что он от нее без ума.

С того первого поцелуя Марта осваивала новую территорию. Она больше не хотела быть жительницей своей убогой дыры в чаще буков, елей и каштанов. Теперь она была наконец здешней, деревенской, и очень важничала. С Луи они, однако, говорили мало – вернее, говорил всегда он, а она слушала. Особенно ему нравилось рассказывать ей про кино. Он часто ходил в кинотеатр после лекций и расхваливал недавно виденный фильм «На ярком солнце» с Мари Лафоре.

– Ты на нее похожа. У тебя такие же глаза, – сказал он ей.

Марта не знала ни актрисы, ни фильма, но слышала, что в нем играет Ален Делон. И этого ей хватило. Эта женщина наверняка очень красивая, раз снимается вместе с прославленным актером. Она была польщена.

Рядом с Луи Марта чувствовала себя маленькой. Он столько всего знал и умел. Был таким современным, таким уверенным в себе. И она прятала растрескавшиеся от работы на ферме руки, боялась лишний раз открыть рот, очень старалась выглядеть приличной девушкой. Натужно смеялась, нарочито жестикулировала и была полностью порабощена прямым и решительным взглядом, побеждена сильным телом студента, словно явившегося из другого мира.

30 июня 1961

Окна «ситроена» были открыты, его улыбка подсвечена солнцем, из радиоприемника звучала популярная мелодия. Луи заглушил мотор, машина остановилась на поляне за широкой купой деревьев. Он расстелил скатерть, достал бутылку вина, два стакана и колбасу. Впервые он предложил Марте прогуляться с ним. Вот так, далеко от деревни.

Полулежа на траве рядом с ним, с задравшейся выше колен юбкой, девушка испытывала что-то новое, отчего было горячо в животе. Ее кавалер был так предупредителен, вот повезло же ей. С ним все становилось ярким, неожиданным, волнующим, полным обещаний и надежд, ей было чем гордиться. Луи быстро ездил, громко смеялся, имел в городе кучу друзей из лучшего общества, а сколько разных мест он знал. С Луи Марта всегда чувствовала, что живет полной жизнью. Она уже мечтала, как он, закончив учебу, приедет к ней в Париж, они будут богаты и купят себе большую квартиру под самыми крышами.

Выпив вина, оба с аппетитом принялись за жирную колбасу. У Марты залоснились губы, а Луи уже шептал ей на ушко, какая она красивая, и расстегивал блузку, чтобы погладить грудь. Его пальцы нажимали все сильнее, потихоньку толкая ее в траву, и вот уже он навалился на нее всем телом, дыша прямо в рот винными парами, упираясь чем-то твердым в низ живота. Марте вдруг стало нехорошо. Она вырвалась. Не сейчас, пожалуйста.

Он взмолился.

Потом махнул рукой.

Когда они вернулись к машине, Луи угрюмо молчал. Хмурясь, тронул машину с места, взревел мотор. Марта положила руку ему на колено и с каждым километром, приближавшим их к деревне, чувствовала, как он успокаивается.

Мы это сделаем, когда ты будешь готова, сказал он ей.

22 июля 1961

Рука Луи обнимала ее за талию. Марта только что вышла из-за кассы. Был полдень, и она едва дотерпела до конца работы. При мысли, что они с Луи будут вместе до вечера, она удовлетворенно вздохнула. Они планировали посидеть в кафе. Луи собирался встретиться там с другом-студентом, тоже приехавшим из Дижона на каникулы. Они будут пить пиво, курить «Голуаз» и строить грандиозные планы на будущее. Скорее бы, думала девушка.

Парочка шагнула на улицу, и Марта увидела прямо напротив лавки Люсьена, сидевшего на ограде из розового гранита. Едва сдерживая нетерпение, пытаясь сохранять невозмутимость, он старательно делал вид, будто наблюдает за колонной муравьев, огибающей осколок бутылки.

Люсьен только сегодня утром узнал, что получил диплом о профпригодности, и хотел ей первой сообщить хорошую новость. Марта будет так гордиться им, его упорством. И уж конечно, прижмет его к груди, задушит в объятиях, как прежде. До деревенских сплетниц. До Луи. До этой отчужденности, которая вот уже долгие месяцы точила его смертельной обидой.

Чтобы собраться с духом, он сунул руку в карман и сжал в кулаке монеты и бумажки, несколько десятков новых франков, отложенных с его заработка подмастерья. Счастливый обладатель новенького диплома, он собирался пригласить Марту поехать с ним автобусом в Невер на весь день. Кино, кафе, магазины – у Люсьена были большие планы.

Юноша даже хотел сделать Марте подарок. Платье. Зеленое, юбка в складку, с оранжевыми и красными вставками, как у Брижит Бардо. Он видел такое в одном из женских журналов, которыми зачитывалась Марта. Они наверняка найдут похожее в «Дам де Франс», универмаге, который порекомендовала ему жена его мастера. Там якобы продавались самые модные вещи. Зеленое платье в знак примирения. На самом деле Люсьен хотел одного – помириться с Мартой. Снова стать дорогим ей человеком, названым братом, которым он так долго был.

– Мне надо тебе кое-что сказать, Марта! – крикнул он ей с тротуара напротив, улыбаясь во весь рот. – Я получил диплом. Первым в классе! Отпразднуем это, а?

Марта сначала сделала вид, будто не слышит. Не хватало еще, чтобы из-за присутствия Люсьена Луи стал плохо думать о ней.

Но Люсьен не отставал, он уже пересек улицу.

Еще метров двадцать девушка шла как ни в чем не бывало. Вперед, не оглядываясь. И глазом не моргнув. Видя, что это не обескуражило Люсьена, она поневоле отвернулась от Луи и соблаговолила остановиться. Подошла к Люсьену и прошипела ему прямо в ухо с презрением в голосе:

– Отстань от меня, Люлю. Сейчас не время, ты же видишь, что я не одна.

– А ну вали отсюда, сопляк, – вмешался Луи, даже толком не обернувшись.

– Совсем сдурел? Или ты это нарочно? Потом поговорим, я тебе сказала. А сейчас мне надо идти.

Не успев закончить фразу, Марта увидела, как застыло лицо Люсьена. Сжав губы, он изо всех сил сдерживал слезы.

Слова Марты.

Каждое слово как граната.

И еще жесты сразу после этого: как она вздернула подбородок, как закатила к небу глаза.

Уже в который раз она обошлась с ним некрасиво и сама это знала. И это ударило в голову, как хмель. Эта грубая, гадкая правда, которая, захлестнув ее с головой, диктовала ей слова и жесты. Себе-то она могла признаться, что дело только в этом: ей было стыдно перед Луи, стыдно за все то, что воплощал собою Люсьен.

Мальчик ничего не ответил. Слова Марты лишили его дара речи и их прекрасного прошлого. Кожа и кости – вот и все, что от него осталось.

В который раз Люсьен оказался лишним. В который раз он все потерял. В сущности, ничего нового: всю жизнь с самого рождения он был брошенным и обиженным.

Опустив голову, он прошел несколько метров в обратную сторону, завернул за угол и скрылся.

Глаза еще щурились от предвечернего света, когда она крутила педали на подъеме по дороге в деревню. Серж говорил, что эти несколько километров крутизны развивают стальные мускулы икр. Марта предпочитала дорогу под елями, она была длиннее, но склон более пологий. Вот только та тропка вилась сквозь густой лес, и на велосипеде проехать было трудно.

Приближаясь к деревне, девушка вслушивалась в последние стрекотания кузнечиков, запрокинув голову, смотрела на птиц, которые парили в небе грациозно и неспешно. Она улыбнулась, когда яркий щегол покружил над ней, словно провожая. Зелень листвы и рыжина плодов еще удерживали в ветвях деревьев немного солнца. В этот день вся природа вокруг была прекрасна как никогда.

Марта не видела Люсьена после их ссоры, но думать об этом ей не хотелось. Не сейчас. Она обожала танцевать до упаду на деревенской площади, когда светили разноцветные фонарики и играл оркестр, а сегодня вечером праздник ожидался грандиозный. Луи уже ждал ее там. Значит, нужно прежде всего ему понравиться, быть красивой. Красивее всех.

Добравшись до места, она оставила велосипед у школьной стены. Под новеньким шатром устроили буфет. В прошлом году праздник подпортила гроза, не дай бог и в этом придется все сворачивать из-за непогоды.

Народу уже было много. Марта пробиралась сквозь толпу детей – те тянулись к сахарной вате, а матери выбивались из сил, оттаскивая их. Протиснуться было почти невозможно, ярмарка всегда имела большой успех. Старики пришли со складными стульями, тоже хотели людей посмотреть и себя показать. На Марту вдруг налетел карапуз, прижимавший к груди плюшевую игрушку со стеклянными глазами, наверняка выигранную в тире. В ту же секунду она увидела Луи. Юноша разливал в кружки пиво. Ее возлюбленный, как и полагалось каждый год сыну мэра, занимался буфетом.

– Как ты долго! Шину, что ли, проколола?

– Нет, мама задержала. Надо было помочь ей со стиркой. А потом пришлось еще гладить это платье, оно ведь тебе нравится.

Потянув за подол платья, она присела в реверансе и засмеялась.

– Ох… Как я люблю твою улыбку, когда ты так говоришь. Знаешь, днем, когда мы с отцом выносили столы, он сказал мне, что ты ему очень нравишься.

– Да?

– Он даже добавил, что ты совсем не похожа на Лежандров. И правда. Посмотреть на тебя – ничего общего с этой деревенщиной с мызы Дьявола!

– Не надо, Луи. Мои родители не богачи, но это не значит, что можно поливать их грязью.

В свое оправдание Луи поцеловал Марту в накрашенные красной помадой губы.

Юный студент обладал множеством талантов, но он не умел разбираться в людях, этого дара у него не было. Он мог обидеть, сам того не желая, просто по невниманию, при этом не заметив, как дрогнул уголок рта Марты, как она отвела взгляд. И сейчас он обидел ее.

Девушка ненавидела свою среду, фермерский труд, Огюстинины блузы в пятнах, запахи земли, жира и пыли, но – что поделаешь, она родилась на бедной ферме, она тоже Лежандр, и этого не изменить. О ее происхождении говорит любой ее жест, каждое слово, даже вздох. Этот мир въелся в ее кожу, и насмехаться над ним значило презирать и ее тоже.

Марта оставила Луи в буфете и отыскала двух своих подруг с челками. Они начали с лотереи, на колесе удачи Марте досталась смешная игрушка, которую она поспешила подарить маленькой девочке, оставшейся без выигрыша. Потом три девушки купили по карамельному яблоку и съели, перемазав пальцы липкой глазурью. Как хорошо было все делать вместе. Стоять на пороге взрослой жизни. Смеяться и трепетать, чувствуя себя такими живыми и такими красивыми. Марта любила эти редкие волнующие моменты. Далеко, так далеко от своей семьи.

Ночь наконец опустилась на площадь, и оркестр сыграл первые ноты. Луи и Марта, оба отменные танцоры, долго не уходили с площадки, переплетая пальцы и соревнуясь в изящных па. Любо-дорого было смотреть на их кружение, так их тела подходили друг другу. После медленного танца музыканты заиграли песню Чака Берри, которую Марта обожала, Johnny B. Goode, и эта мелодия сразу кое-что ей напомнила.

Это было прошлой осенью, ноябрьским вечером. Поджидая родителей с поля, Марта включила старенький ламповый радиоприемник и настроила частоту на «Европу 1». Шла передача «Привет, друзья». Марта слушала ее, когда могла, в своей комнате на транзисторе, купленном для нее родителями у Брюмеля.

Голоса ее кумиров наполнили кухню, и она уже начала готовить ужин, когда вернулся Люсьен, немного опередив Сержа. Дверь была открыта, и краем глаза она смотрела, как он у порога счищает грязь с башмаков. И хотя он был в старых залатанных штанах и простой белой футболке, Марте вдруг привиделось в нем какое-то изящество, диковатая грация.

Люсьен поднял голову, и она тут же отвернулась. Снова захлопотав над кастрюлями, сделала вид, будто не заметила, как он подошел. Остановившись за ее спиной и ни слова не говоря, он развязал тесемки ее передника, осторожно снял его. Потом вынул шпильки, удерживающие узел волос, и, когда она уже повернулась к нему, чтобы оттолкнуть, протянул ей руку, эту самую руку, в царапинах и с почти розовыми ногтями, которую она знала как свою собственную. И вдруг, неожиданно для нее, увлек ее за собой как будто в тур вальса. Она сначала хмурилась, но, видя, как он кружит и заразительно смеется под песню Чака Берри, не могла не последовать его примеру.

Они кружились и бегали друг за другом вприпрыжку, как дети. Длинные темные пряди падали ей на лицо, пышная юбка то и дело открывала колени в быстром ритме ее подскоков. Марта вся отдалась музыке. Люсьен не умел танцевать рок-н-ролл, он так и не освоил эту науку, но он был так завораживающе красив, что Марта этого даже не замечала.

Лицо принца, поэзия в каждом движении. Музыка отзывалась в его глазах, и они блестели еще ярче. Тем вечером Люсьен, подобно шелестящему в ветвях ветру, воплощал трепет красоты. Его неловкие движения под звуки гитары, казалось, увели его в иной мир, где легче было жить. На несколько минут они укрыли мальчика от его истории, рассеяли ее тени.

Теперь, когда все ее тело скользило в объятиях Луи, Марта невольно думала об этом. Никогда она не танцевала здесь с Люсьеном. Просто не осмеливалась. Появиться на людях с питомцем опеки – как на это посмотрят, что подумают? Она вспомнила слова, сказанные в полдень у магазина. Что с ней случилось? Марта не узнавала себя, на сей раз она, кажется, перегнула палку.

За несколько недель до этого она будто случайно подсмотрела, как Серж утешал Люсьена в сарае. В тот день она в очередной раз предпочла Луи и своих подруг с площади, опять наговорила ему резкостей.

– Ничего, мой мальчик, – журчал голос Сержа, – с кем не бывает, у нее это пройдет. Подумаешь, дело какое. Вернется она к тебе, твоя Марта, никуда не денется. Это просто молодость играет.

Он с нежностью взъерошил волосы мальчика, а когда, выходя, заметил подслушивающую за дверью дочь, рассмеялся. Презрительно сощурившись, Марта только вздохнула и ушла.

Какой же она может быть стервой.

К горлу подступила тошнота. В ту же минуту Луи коснулся пальцами ее щеки, и она уткнулась лицом в его плечо.

30 июля 1961

В этот вечер Марта возвращалась домой поздно. Родители, наверное, уже легли, думала она, и завтра мать опять будет ругаться. Огюстине ее встречи с Луи были как нож острый. Гнилой он парень, и семейка у него никудышная, твердила она. Да ей-то откуда знать? У Марты давно стояли поперек горла материнские предостережения. «Знай свое место». «Остерегайся». «Главное, не наделай глупостей». Разуваясь перед входной дверью, девушка фыркнула от злости.

Войдя в кухню, она, к своему немалому удивлению, застала там Сержа, тот сидел, откинувшись на спинку стула, курил и молчал. Девушка подошла к нему, наклонилась поцеловать и поняла, что щеки у отца мокрые. Серж плакал. Это было что-то новенькое.

– Он ушел.

– Как это, кто ушел?

– Люсьен. Он ушел. Боже мой, Марта. Он не вернется. Все кончено.

– Что ты такое говоришь? Ты что-то напутал, папа.

– Он забрал все свои вещи, даже отдал мне свою бирку. Он вырос, может сам выбирать. Мне ни словом не обмолвился. На прошлой неделе пошел на ярмарку, парень он с головой, его сразу и нанял один скототорговец. Он уже сообщил в агентство и Драмону.

– А я? Папа? Почему он мне ничего не сказал? Почему ушел, не попрощавшись со мной?

– Я просил его подождать тебя, но он отказался. Вроде как тебе все равно.

– Но почему так скоро?

– Торговец сегодня уезжает домой. Как я понял, он и жить будет у него, даже не захотел мне сказать где. Он выглядел сердитым. Собрался в два счета. Сказал, что справится сам, мол, спасибо за все. Понимаешь, Марта? Он сказал мне спасибо. Боже мой…

Марте казалось, что жгучая кислота разъедает ее тело. Каждую косточку, каждую клеточку.

– Этот мальчишка мне как сын родной, и он просто сказал мне спасибо. Как будто поблагодарил за услугу, как будто не был нам больше чем просто воспитанник или работник. Я оплошал, как же я оплошал. Что уж себе-то лгать, после того несчастья мне надо было больше его беречь. Бедняжка, он был так мал. Но у твоего отца не хватило духу для этого. Слаб оказался. Правду сказать, твоя мама так убивалась…

– Да о чем ты? Какое несчастье?

– Ничего, неважно. Забудь, что я сказал. Я просто разволновался, вот и все.

Марта умоляла отца рассказать ей о несчастье, но Серж молчал, и она поняла, что ничего больше не добьется. Мать же наверняка только огрызнется, как каждый раз, когда она пыталась выведать побольше о Люсьене, о чем-то таком, что от нее скрывали, о том, что разрушило их дружбу. И она просто положила дрожащую руку на плечо отца.

Однажды вечером, вскапывая огород, Марта увидела светлячков. Много лет назад, когда им было лет по шесть-семь, они с Люсьеном впервые заметили блестящие точки в траве в нескольких шагах от себя. Марта знала о существовании этих светящихся насекомых, но ей хотелось поважничать, и она заявила, что это золотые звезды упали с неба.

– Правда-правда, честное слово, Люлю. Они падают прямо оттуда, сверху, мне сам учитель сказал.

Люсьен попытался поймать их руками, но светлячки быстро разбежались.

Позже, когда Серж и Марта зашли во флигель пожелать ему доброй ночи, мальчик стоял на кровати, тараща глаза, и выглядел очень возбужденным.

– Вы понимаете? Нет, вы понимаете? Мы же чуть не потрогали звезды!

Он говорил так, будто это был лучший день в его жизни. И Марте нравилось думать, что это она сделала ему такой подарок.