Гильдия под мостом

Глава 5

Жуков я сплёл на рассвете, во дворе «Кривого Гвоздя», у колонки, пока все ещё спали. На ночь я их отпускал — так было легче спать, и каждое утро начиналось с того, что я вытягивал ладонь и смотрел, как из неё тянутся бурые нити.

В то утро получилось не сразу. Нити шли вяло, путались, одна лопнула на середине, и мне пришлось начинать виток заново. Я не выспался, и это было видно по ним: все трое вышли чуть тусклее обычного.

Я достал книжку и записал вчерашнее, про Волчье Горло: «Жука можно развеять. Бревном. Нить рвётся — как крючок в голове. Кровь из носа. Потом сплетаешь нового — такой же». Подумал и дописал: «Не забывать».

Потом я умылся ледяной водой из колонки, почистил куртку, как мог, и долго тёр песком топорище. Зачем — не знаю. Наверное, хотелось, чтобы хоть что-то на мне блестело.

* * *

Верхний город начинался там, где кончалась вонь рыбного рынка. Мостовая стала ровнее, улицы — шире, дома — выше и белее. У первого же поворота на подъём стояли двое стражников в серых плащах и кожаных перчатках, и один из них проводил меня взглядом таким долгим, что я почувствовал его затылком. Галт не соврал: стража здесь и правда ходила в перчатках.

Я шёл вверх и глазел по сторонам, как дурак, и ничего не мог с этим поделать. Здесь были лавки, где за стеклом лежали вещи, назначения которых я не понимал. Были экипажи, которые катились сами, без лошадей, тихо гудя, а на запятках у каждого светился голубой кристалл. Был фонтан, вода в котором поднималась вверх, закручивалась в спираль и падала обратно, ни капли не выплёскивая за край. Люди здесь говорили тише и одевались ярче. Никто не ругался. Никто не дрался. На меня смотрели так, как смотрят на лужу посреди улицы: мельком, обходя.

На одной площади стояло длинное каменное здание с высокими узкими окнами и синей вывеской: «Имперская Служба Наполнения. Истмарское отделение». Окна были такие большие, что я увидел зал. Длинный, светлый, во всю длину здания. В нём рядами стояли столы, а на каждом столе — кристалл величиной с голову. Кристаллы соединялись друг с другом медными полосами, как звенья цепи. А за столами сидели люди. Мужчины, женщины, молодые, старые, в одинаковых серых куртках. Каждый держал ладони на своём кристалле. Сидели тихо, неподвижно, некоторые с закрытыми глазами. Кристаллы под их руками медленно наливались светом.

Батарея, понял я. Вот она какая.

Они не выглядели несчастными. Одна женщина у окна что-то рассказывала соседу, не отрывая рук от кристалла, и тот смеялся. Пожилой мужчина в дальнем конце жевал яблоко. Было тепло, чисто, светло. Ханна сейчас, наверное, сидела вот так же, в Ардейле, на Соляной. И была довольна.

Договор с синей печатью лежал у меня за пазухой. Я чувствовал его сквозь рубаху. Потом отвернулся и пошёл дальше вверх.

* * *

Высокий Шпиль вблизи оказался не одной башней, а целым домом. Башня росла из середины белого здания, окружённого стеной, как стебель из цветка. Над воротами был выбит знак — тонкий шпиль в круге, — а у ворот стоял привратник в синей куртке с тем же знаком на груди. Он спросил, что мне нужно. Я сказал, что пришёл на испытание. Привратник посмотрел на мой топор.

— Оружие оставишь здесь.

— Это не оружие. Это топор.

— Вот и оставишь.

Я отдал. Он поставил топор в стойку, где уже стояли мечи, копьё и один очень красивый лук, и мой топор среди них выглядел, как Пуговица среди скаковых коней.

Во дворе ждали человек пятнадцать. Я сразу понял, что выгляжу среди них хуже всех. Не беднее — хуже. Бедные тоже были: парень в латаной куртке, девица с обветренным лицом и мозолистыми руками. Но даже они стояли так, будто знали, зачем пришли. Остальные были… другие. Трое юношей и девушка в одинаковых тёмных плащах с серебряной застёжкой в виде раскрытой книги стояли отдельно и тихо разговаривали на словах, которых я наполовину не понимал. Высокий светловолосый парень моих лет был с слугой. Слуга держал его перчатки.

— Академия, — сказал кто-то рядом со мной вполголоса. Это была девица с мозолями. Она кивнула на тех, что в плащах. — Ученики. Их берут почти всегда.

— А он? — я показал на светловолосого.

— А он Вэлмонт, — она хмыкнула. — Его возьмут всегда.

Её звали Рия. Она была с хутора под Истмаром, с другого берега, и приходила на испытание уже второй раз.

— В прошлом году сказали — приходи через год, — объяснила она, разглядывая свои руки. — Я и пришла. Год прошёл.

— А что ты умеешь?

Она огляделась, потом раскрыла ладонь. На ладони, прямо на мозолях, затлела искра — маленькая, красная, как уголёк из трубки. Подержалась и погасла.

— Раньше было две, — сказала Рия. — Теперь три бывает. Если разозлиться.

— Это хорошо?

— Это «приходи через год», — она сжала кулак. — Ты первый раз?

— Первый.

— Тогда слушай. Не спорь. Не шути. Не смотри на галереи. Там по средам собираются смотреть, как нас… — она замялась, подбирая слово. — Смотреть. У них это вроде развлечения. Среда — день смеха, так у них говорят. Я слышала.

— Зачем тогда ты пришла второй раз?

Рия посмотрела на меня так, будто я спросил, зачем люди едят.

— А куда ещё?

Я не нашёлся, что ответить. Куда ещё, я знал. У меня за пазухой лежал ответ с синей печатью.

Клерк у дверей переписал наши имена. Когда я назвался — «Тэйн, из Тарвена», — он спросил: «Из какого Тарвена?» — и, не дождавшись ответа, записал просто «Тарвен».

Потом нас повели внутрь.

* * *

Круглый зал был сердцем Шпиля — прямо под башней. Высокий, светлый, с галереями по стенам в два яруса. Потолка не было видно: зал уходил вверх, в башню, и где-то очень высоко там горел тот самый огонь, который я видел с реки. Отсюда он казался ближе и ещё холоднее. Пол был выложен белым и синим камнем в виде огромного круга. Вокруг круга стояли люди. Много людей.

Я не сразу понял, кто они. Потом понял: члены гильдии. Синие куртки, синие плащи, синие ленты. Кто-то стоял внизу у стен, кто-то облокотился на перила галерей. Человек пятьдесят, может, больше. Они пришли посмотреть. Среда, день испытаний, развлечение.

В центре круга стоял парень лет двадцати трёх. Высокий, тонкий, красивый той лёгкой красотой, которая бывает у людей, никогда не таскавших брёвен. Тёмные волосы собраны в хвост. На синей куртке — серебряный шпиль и ещё какой-то знак, три вертикальные черты. Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел на нас без всякого выражения. Как на погоду.

— Лориан Хейз, — шепнула Рия. — Кандел. Он всегда испытывает.

Кандел, подумал я. Комары над рекой.

Лориан Хейз вызывал нас по одному. Задавал вопросы — коротко, быстро, почти не слушая ответов. Потом говорил: «Покажи». И кандидат показывал.

Академисты показывали хорошо. Первый зажёг над ладонью шар белого огня и заставил его разделиться на три, и три шара кружили у него над головой, пока он не хлопнул в ладоши. Девушка в плаще подняла с пола камешек, не касаясь, и провела его по воздуху через весь зал. Им хлопали. Лориан кивал и говорил: «Хорошо. Подождите справа».

Парень в латаной куртке умел делать руки твёрдыми, как дерево. Он ударил кулаком в каменную колонну, и от колонны отлетел кусок, а кулак остался цел. Лориан посмотрел на колонну, потом на парня и сказал: «Ступень?» — «Эннис». — «Учитель?» — «Нет». — «Приходи через год. Когда будет хоть что-то, кроме кулаков». Тот ушёл, стиснув зубы. Ему тоже похлопали, но не так.

Рию вызвали сразу после него. Она вышла в круг, вытянула руку и разозлилась — я видел, как у неё побелели скулы. На ладони затлели три искры. Одна подпрыгнула, как блоха, и погасла в воздухе.

— Ступень? — спросил Лориан.

— Эннис.

— Учитель?

— Отец мой кузнец.

— Приходи через год.

— Я уже приходила через год.

Лориан впервые посмотрел на неё внимательно. Секунду, не больше.

— Значит, приходи ещё через год, — сказал он. — Следующий.

На галерее кто-то хмыкнул. Рия вернулась к стене с таким прямым лицом, что на него было больно смотреть.

Потом вызвали Вэлмонта. Светловолосый вышел в круг неторопливо, будто прогуливался. Лориан задал ему свой первый вопрос, и я увидел, как у того чуть приподнялся угол рта.

— Ступень?

— Тиар.

По залу прошёл шёпот. Я не понимал почему, но понимал, что это что-то значит.

— Тиар в восемнадцать, — медленно сказал Лориан. Впервые за всё утро в его голосе прозвучало что-то вроде интереса. — Быстро.

— Хорошая кровь, — сказал Вэлмонт.

— Да, — сказал Лориан, и между ними, на один миг, мелькнуло что-то вроде понимающей усмешки. — Хорошая кровь. Покажи.

Вэлмонт поднял руку, и воздух вокруг него зазвенел, как стекло. Я не понял, что он сделал. Понял только, что Лориан кивнул, а зал зааплодировал так, как не аплодировал никому.

Я стоял и пытался понять, как это: только что прошёл Камень — и уже на второй ступени. Как Бренн, который родился на два года раньше меня и потому был выше и сильнее. Но Бренн был старше. А Вэлмонт — нет.

Я запомнил это. Просто запомнил — как запоминают трещину в стволе, которую пока не время колоть.

— Тэйн, — сказал Лориан, глядя в список. Помолчал. — Тарвен.

* * *

Я вышел в круг. Белый и синий камень под ногами был гладкий, как лёд на пруду. Вокруг было очень тихо, и в этой тишине я вдруг услышал, как у меня в рукаве шевелятся жуки.

Лориан оглядел меня. Куртку, сапоги, руки. Руки задержали его взгляд чуть дольше — мозоли, наверное.

— Ступень?

— Я прошёл Камень девять дней назад.

— Значит, Эннис. Учитель?

— Нет.

— Академия?

— Нет.

— Чутьё?

Я не понял вопроса.

— Что?

По залу пробежал смешок. Лориан подождал, пока он стихнет.

— Чутьё, — повторил он, как ребёнку. — Покров. Закалка. Общие навыки. Есть?

— Я не знаю, что это.

Смешок стал громче.

— Боевой опыт?

— Нет. — я подумал. — Затор на Волчьем Горле разобрал.

Кто-то наверху, на галерее, фыркнул так громко, что это услышали все, и теперь засмеялись по-настоящему.

— Рекомендации? Патент? Кто-нибудь, кто за тебя поручится?

— Нет.

— Итого, — сказал Лориан, обращаясь не ко мне, а к залу, — Эннис. Без учителя. Без навыков. Без опыта. Без поручителя. Ранг нулевой, — он снова повернулся ко мне и сделал лёгкий жест рукой. — Покажи.

Я закатал рукав и выпустил жуков.

Они сползли на ладонь один за другим — три бурых, светящихся изнутри, в кольцах. Я поднял руку, чтобы их было видно. В зале стало тихо, но это была не та тишина, что после шаров огня. Это была тишина, в которой люди переглядываются, прежде чем засмеяться.

— Это что? — спросил Лориан.

— Жуки.

— Вижу. Что они делают?

— Грызут, — сказал я. — Дерево. И кусают. И через них можно…

Я не договорил. Кто-то на галерее сказал «грызут» таким голосом, что засмеялись сразу в нескольких местах.

— Порождение? — уточнил Лориан.

— Да.

— Покажи, как они летают.

Я подумал «лети». Все трое сорвались с ладони и полетели.

Если это можно было назвать полётом. Древоточцы не созданы для воздуха — ни настоящие, ни мои. Они поднялись неуклюже, тяжело, кренясь набок, как телега, у которой отваливается колесо. Один сразу рухнул на пол и пополз, делая вид, что так и задумал. Второй сделал круг над моей головой и сел мне на макушку. Третий полетел вперёд, прямо, упрямо, набирая скорость, и я не успел его остановить.

Он врезался Лориану Хейзу в лицо.

Не сильно. Шлёпнулся на щёку, как жёлудь с дуба, и тут же сорвался и упал ему на воротник. Лориан дёрнулся. На щеке у него остался маленький красный след.

Зал взорвался.

Хохотали почти все. Академисты, Вэлмонт, привратник в дверях. Кто-то на галерее согнулся пополам и держался за перила. Кто-то хлопал себя по колену. Кто-то кричал: «Нападение! Нападение на Кандела!» Я стоял посреди круга с жуком на макушке, и лицо у меня горело так, будто я сунул его в кузнечный горн.

Лориан снял древоточца с воротника двумя пальцами — осторожно, брезгливо, как снимают паука — и бросил его мне. Я поймал. Потом Лориан посмотрел вниз, туда, где по полу полз третий жук.

Он наклонился и взял его.

— Любопытно, — сказал он, поднимая жука к глазам. — Сплетено… довольно грубо. Но держится, — он повернул жука в пальцах. Жук сучил лапками. — Давай посмотрим, насколько.

И сжал пальцы.

Я почувствовал это раньше, чем увидел. Не боль сначала — рывок. Та же леска, тот же крючок в голове. Только в Волчьем Горле было бревно, тупое и тяжёлое, а тут — пальцы, точные и спокойные. Лориан не раздавил жука. Он его распустил. Я видел, как нити расползаются у него между пальцами, бурые, светящиеся, как они разматываются, повисают в воздухе клочьями паутины и медленно гаснут, будто искры над костром.

Крючок дёрнули. В глазах вспыхнуло. Меня качнуло, и я едва устоял. Из носа потекло — тёплое, солёное — по губе, на подбородок. Я поднёс руку к лицу и посмотрел на ладонь. Кровь.

Лориан отряхнул пальцы от последних угасающих нитей.

— Порождающий на Эннисе, — сказал он залу. Спокойно, почти лениво. — Три жука и насморк.

Если до этого смеялись, то теперь зал грохотал. Это было как затор, когда ключ лопнул: волна, которая идёт сама, и её уже не остановить. Смех падал на меня с галерей, катился от стен, бился о купол. Кто-то кричал: «Грызут! Они грызут!» Кто-то: «Пусть он нам мебель поточит!» Кто-то: «Эй, Лориан, тебе платок подать?» — и все хохотали, и Лориан тоже чуть улыбнулся.

— Иди в лесорубы, — сказал он мне, уже без улыбки. — Или в батарейки. Там тебе самое место.

И отвернулся.

* * *

Я стоял и не мог сдвинуться с места.

Мне хотелось ударить его. Честно. Так сильно, как ни разу в жизни не хотелось ударить человека. Я видел его затылок, тёмный хвост, синюю куртку и думал, что если сделать три шага и размахнуться, то это будет, наверное, последнее, что я сделаю в этом городе, но зато это будет хорошо. Руки у меня сжались сами. Жаль, что топор отобрали у ворот. Нет. Хорошо, что отобрали.

Я не ударил. Не потому, что был умнее. Потому что в этот момент, среди всего этого смеха, я вдруг услышал другое. Тихое, холодное, очень честное.

Он прав.

Эннис. Без учителя. Без навыков. Без опыта. Без поручителя. Я не знал, что такое Чутьё. Я не знал, что такое Покров. Я не знал даже, что значит «Кандел», пока подавальщица не засмеялась мне в лицо. Я пришёл сюда с тремя жуками и топором и думал, что этого достаточно, потому что в Тарвене этого было бы достаточно. Это был не Тарвен.

Он был прав, а смеялись они потому, что это было смешно. Парень из деревни. Жук на макушке. Кровь из носа. Я бы и сам смеялся.

Вот это было больнее всего. Не смех. Не жук, растёкшийся нитями. А то, что под всем этим смехом была правда, и спорить с ней было нечем.

Я вытер нос рукавом. Снял жука с макушки. Посадил обоих себе на запястье, опустил рукав. Потом повернулся и пошёл к двери. Идти было далеко — через весь круг, мимо академистов, мимо Вэлмонта, мимо Рии, которая не смеялась, а смотрела на меня как-то странно, будто жалела. Этого я вынести не мог и отвёл глаза.

И тогда, уже у самой двери, я поднял голову и увидел его.

Наверху, на второй галерее, у перил, стоял человек. Седой, в синем, как и все, но не в куртке, а в длинном плаще. Он не смеялся. Он вообще не смотрел на меня. Он смотрел вниз, в центр круга, туда, где Лориан распустил моего жука. Там ещё висели в воздухе последние бурые нити, тонкие, почти прозрачные, — гасли одна за другой. Седой смотрел на них долго, дольше, чем стоило смотреть на то, что вот-вот исчезнет.

Потом последняя нить погасла. Он поднял глаза, и мне показалось, что на один миг наши взгляды встретились.

Мне, наверное, показалось.

* * *

Топор мне вернули у ворот без единого слова. Привратник ещё улыбался.

Когда я вышел, начался дождь. Не такой, как дома, мелкий и упрямый, а городской, тяжёлый, с запахом камня и дыма. Я шёл вниз, с холма, по улицам, которые утром казались мне чудом, а теперь казались просто очень длинными. Фонтан со спиралью. Экипажи без лошадей. Лавки с непонятными вещами. Всё это было не моё. Никогда не было моим. Я просто ошибся дверью.

У здания Службы Наполнения я остановился.

Зал за окнами уже почти опустел. Смена кончилась. Люди в серых куртках надевали плащи, прощались, смеялись. Женщина, которая утром рассказывала что-то соседу, теперь стояла у дверей и раскрывала зонт. Зонт. У наполнителя из Службы был зонт. У меня не было даже шапки.

Я достал договор. Бумага намокла по краям, синий сургуч блестел под дождём. «Подписывается в любой конторе Службы в течение месяца». До конца месяца оставалось три недели. Полтора ауреона. Ауреон сразу. Кровля. Сапоги. Орвин в школе.

Дверь конторы была в десяти шагах. Над ней горел эфирный фонарь.

Я постоял. Потом убрал договор обратно за пазуху, туда, где было сухо. Не потому, что передумал. Просто нельзя было подписывать такое мокрыми руками, с кровью под носом. Надо было завтра. Утром. Умытым. Как человек.

* * *

В «Кривом Гвозде» было шумно, дымно и тепло. Я сел в свой угол, заказал похлёбку и не стал её есть. Высыпал на стол деньги из кошеля и пересчитал. Девять солов и пять клиппов. Если спать на лавке и есть один раз в день, хватит недели на три. А дальше что?

Дальше ничего. Дальше Галт на Бродах весной. Или контора с синей вывеской. Или домой, к отцу, с его топором и тремя жуками, которых там все уже видели. «Ну что, как город?» — спросит Бренн. «Большой», — скажу я. И всё.

Подавальщица — та самая, что вчера смеялась над Канделом, — прошла мимо, остановилась и посмотрела на мою нетронутую миску. Потом на мой нос, где засохла кровь. Потом, не говоря ни слова, поставила рядом со мной кружку горячего вина с мёдом.

— Я не заказывал.

— Знаю, — она вытерла руки о полотенце. — Со Шпиля?

Я кивнул.

— Они всех так. Каждую среду, — она пожала плечами. — Пей. Это не милостыня. Это от заведения, за то, что ты тут ничего не разбил. Среда же, после Шпиля обычно бьют.

Я хотел отодвинуть кружку. Потом вспомнил Бренна, хлеб под ложкой и «ешь». Выпил. Было сладко и горячо, и немного отпустило.

Я открыл книжку Орвина. Долго смотрел на пустую страницу. Потом написал: «Шпиль. Нет». Подумал, что надо написать что-то ещё, но не придумал. Закрыл.

Жуки сидели на краю миски — двое — и смотрели на меня узелками света. Оба были тусклые: я был пуст и голоден, и они светились тем, что во мне осталось. Я заставил себя съесть похлёбку. Ложку за ложкой. К последней жуки налились светом и тихо, еле слышно зазвенели, как натянутые нитки.

— Завтра пойду в контору, — сказал я им. — Подпишу.

Ближний жук шевельнул усами.

Так я решил. Твёрдо, окончательно, как отец решает, куда валить дерево.

Решение продержалось до полуночи.

Глава 6

Около полуночи «Кривой Гвоздь» начал пустеть. Наёмники за соседним столом ушли, громко споря о какой-то барже. Пьяный в углу уснул лицом в миске, и подавальщица, проходя мимо, вытащила миску у него из-под щеки, не разбудив. Кто-то наверху топал и ругался. Я лежал на своей лавке у стены, с топором под боком и узлом под головой, и смотрел в закопчённый потолок.

Решение подписать договор лежало во мне, как камень на дне колодца. Тяжёлое, холодное и правильное.

А вокруг камня плавало всё остальное.

Лицо Лориана, когда он сжал пальцы. Рия со своими тремя искрами, которая придёт и через год, и ещё через год, потому что «а куда ещё». Вэлмонт, в восемнадцать уже Тиар, — и эта их общая, понимающая усмешка: хорошая кровь. Седой на галерее, который смотрел на гаснущие нити. Женщина в сером, которая велела записать «устойчивое». Двое из них видели в моём жуке что-то, чего не видел я. Остальные пятьдесят видели жука.

Я думал о том, что скажу отцу. «Пап, я подписал. Полтора ауреона в месяц. Кровлю перекроем». Он кивнёт. Он слова не скажет, как и обещал. А потом посмотрит на топор, который я ему верну, — раньше, чем кто-нибудь из нас думал, и ничего не скажет снова. И это молчание будет хуже любого слова.

Может, я и правда идиот, подумал я. Не потому, что пришёл на Шпиль. А потому, что до сих пор не могу отпустить то, что там случилось.

Я сел, достал книжку Орвина и на последней странице, где не было записей про жуков, начал письмо домой. Писать было неудобно — на коленях, при огарке, который подавальщица оставила на соседнем столе.

«Мама, папа. Я в Истмаре. Тут сорок мостов, как Лоуэлл говорил. Я был на Шпиле. Меня не взяли. Завтра я подпишу…»

Я остановился. Перечитал. «Завтра я подпишу». Слова стояли кривые, разного роста, как всегда, но почему-то казались чужими. Как будто их написал кто-то другой, а я только подглядывал.

Я зачеркнул «завтра я подпишу». Потом зачеркнул «меня не взяли». Потом посмотрел на то, что осталось: «Мама, папа. Я в Истмаре. Тут сорок мостов». Это была правда. Больше правды у меня пока не было.

Я закрыл книжку, встал, взял топор и вышел.

* * *

Ночной Истмар был другим. Шум не стих, но сдвинулся: из больших улиц ушёл в подворотни, в кабаки, в окна верхних этажей. Над водой висел туман, и эфирные фонари на набережной светили сквозь него размытыми голубыми пятнами, как луны. Я шёл вдоль реки, не думая куда. Просто шёл, потому что сидеть было невозможно.

У самой воды, на пустом причале, я остановился и достал договор. Туман оседал на бумаге мелкими каплями. Синий сургуч в свете фонаря казался чёрным. Я держал договор над водой и думал, как было бы просто разжать пальцы. Река унесёт, и выбора больше не будет. Никакого. Ни туда, ни сюда.

Я не разжал. Не из трусости, наверное. Просто отец никогда не бросал в реку то, что ещё может пригодиться. Я сложил договор вчетверо и сунул обратно за пазуху.

Ноги сами несли меня вниз по течению. Туда, где из тумана поднималась тёмная громада Старого моста. Я видел его опоры — широкие, приземистые — и жёлтые окна в одной из них. Не знаю, зачем я туда шёл. Наверное, из того же упрямства, из-за которого не мог уснуть. Галт сказал «туда не суйся». Вот я и шёл.

До моста я не дошёл.

За рыбным рынком, где улицы превращались в путаницу переулков между складами, я услышал звук. Звук, который ни с чем не спутаешь, если хоть раз слышал его в деревне в праздничную ночь, когда парни из Тарвена сходились с парнями из-за реки. Глухой удар. Выдох. Ещё удар. И смех — нехороший, сытый.

Я остановился у поворота и заглянул в переулок.

Их было четверо. Нет, пятеро — один стоял поодаль, у стены, и смотрел, сложив руки. Четверо окружили кого-то пятого, и он стоял на одном колене, упираясь рукой в мостовую. Худой, в тёмной куртке. Лица я не видел. Видел только, как один из четверых размахнулся ногой и пнул его в бок, и тот согнулся, но не упал.

— Ну что, умник? — сказал пнувший. — Выследил?

Я не знал, кто они. Не знал, за что его бьют. Может, за дело. В Нижнем городе, говорил Галт, за дело бьют чаще, чем просто так. Но четверо на одного, который уже не встаёт, — это не дело. В Тарвене за такое отец брал за шиворот и макал в поилку. Всех, включая меня, если я был среди них.

Я не принял решения. Решение просто оказалось у меня в руках — вместе с топором, который я перехватил за обух, топорищем вперёд. Рубить людей я не собирался. Но ясеневое топорище длиной в руку — это тоже не соломинка.

— Эй, — сказал я.

Они обернулись. Все пятеро. И тот, на колене, тоже поднял голову — и я увидел лицо. Молодое, острое, с разбитой губой. И, как ни странно, улыбающееся.

— О, — сказал он. — Подкрепление.

* * *

Я дрался много. В деревне все дерутся. Но я никогда не дрался всерьёз, в темноте, против людей, которые хотели меня покалечить. Разница открылась мне сразу, в первые три вдоха.

Первый бросился на меня с дубинкой. Я не успел подумать — рука сама подняла топорище, как поднимала его сотни раз, отбивая падающий сук. Дубинка стукнула о ясень, отскочила, и я ткнул его торцом топорища в живот. Не сильно. Так, как толкаешь бревно, чтобы оно скатилось с козел. Он согнулся и сел.

Второй был умнее. Он не бросился, а обошёл сбоку, и в руке у него блеснуло. Нож. Я увидел его слишком поздно — и тут он споткнулся. Потому что парень на колене, про которого все забыли, вдруг оказался на ногах. Я даже не видел, как он встал. Просто в одном месте его не стало, а в другом он возник — у ножовщика за спиной, — и ножовщик полетел лицом в стену.

— Слева, — сказал парень мне. Спокойно, как будто просил передать соль.

Я повернулся влево, и там был третий. Он ударил, я закрылся плечом — удар пришёлся по той же спине, по свежей ссадине, и у меня потемнело в глазах. Но я был лесорубом. Меня сорок раз в жизни било ветками, брёвнами, падающими сучьями, и я до сих пор стоял. Я ухватил третьего за ворот — просто за ворот, как хватаешь мешок с мукой, — и швырнул. Он пролетел два шага и врезался в четвёртого. Оба упали.