Гильдия под мостом

Парень с разбитой губой уже стоял рядом. У него в руке был короткий нож, но он держал его странно — лезвием к себе, рукоятью вперёд. Бил рукоятью. Быстро, точно, в те места, от которых человек не умирает, но долго не может встать. Он двигался так, будто заранее знал, куда шагнёт противник. Каждый раз оказывался на полшага в стороне от удара. Каждый раз.

Через десять вдохов четверо лежали на мостовой. Кто-то стонал. Кто-то уже пытался отползти.

Я стоял, тяжело дыша. Спина горела. Руки тряслись — не от страха, от того огня, который бывает в теле после драки, когда ещё не остыл.

— Неплохо для деревенского, — сказал парень, вытирая кровь с губы. — Ты откуда такой взялся?

— Из Тарвена.

— Не знаю, где это, — он улыбнулся. — Но спасибо.

И тогда пятый, тот, что стоял у стены, сложив руки, наконец отлепился от неё.

* * *

Он был невысокий. Крепкий, короткостриженый, с тяжёлым подбородком и пустыми светлыми глазами. Одет в длинную кожаную куртку, а поперёк груди, от плеча к бедру, у него шла перевязь. Я сначала подумал — перевязь для арбалетных болтов. Потом увидел, что в гнёздах торчат не болты. Шипы. Железные, длиной в палец, заточенные с обоих концов. Десятки.

— Шип, — сказал парень рядом со мной. Совсем другим голосом. Без улыбки.

Человек у стены не ответил. Он просто поднял руку.

И шипы вышли из перевязи. Сами. Один за другим, с тихим металлическим шелестом, как пчёлы из летка. Они поднялись в воздух и повисли вокруг него — десять, пятнадцать, двадцать, — остриями к нам. Покачивались. Поворачивались. Слегка звенели, касаясь друг друга. Я смотрел на них и не мог отвести глаз.

До этого я видел магию только на Камне и на Шпиле. Иней на ладони Ханны. Шары огня. Камешек, плывущий по воздуху. Всё это было красиво и удивительно. Иногда даже весело.

Здесь не было ничего веселого. Двадцать кусков заточенного железа, висящих в воздухе, и человек, у которого в глазах не было вообще ничего. Он смотрел на нас так, как отец смотрел на бревно, которое надо расколоть. Не злобно. Деловито.

Я понял тогда, в один миг, то, что до этого знал только словами. Иметь магию и уметь ею убивать — это две совершенно разные вещи. Я имел магию. Он — умел.

— Назад, — сказал парень. — За меня.

Шип махнул рукой.

Я не увидел, как они полетели. Увидел только, что парень рядом со мной качнулся — вправо, влево, пригнулся, — и воздух вокруг него зазвенел. Что-то рвануло мне рукав. Что-то вжикнуло у самого уха. Я отшатнулся к стене, и в ту же секунду шип вошёл в доску двери у моей головы — глубоко, по самую середину, и дрожал там, гудя.

Парень стоял. Невредимый. Вокруг него на мостовой лежали шипы — пять, шесть, — и ещё несколько торчали из стен. Он увернулся от всех. Я не понимал как. Это было невозможно.

Шип поднял руку снова. Шипы, лежавшие на мостовой, дрогнули и поднялись. Вернулись к нему, в воздух. Все, кроме того, что сидел в двери у моей головы.

— Долго так будешь, Сорен? — спросил Шип. Голос у которого был ровный и скучный. — Я — долго.

— Сколько тебе платят? — спросил Сорен. Он говорил легко, почти весело, но я видел, как он следит за каждым шипом. — Портовые? Или уже кто повыше?

— Мне платят достаточно. — Шип чуть повернул голову. — А тебе? Уна совсем обнищала, что посылает мальчишек по одному? Без Варда-то.

— Уна меня не посылала. Я сам пришёл.

— Тем хуже для Уны.

Я не знал, кто такая Уна и кто такой Вард. Но по тому, как у Сорена на миг дёрнулась щека, понял, что Шип попал.

— Вард вернётся, — сказал Сорен. — Повторишь ему.

Шип не ответил. Только шипы у его плеча чуть качнулись назад, как собаки, которые услышали чужой голос.

Парень не ответил. Я видел, что он дышит тяжело. Видел, что на рукаве у него расползается тёмное пятно — значит, не от всех увернулся. Он сделал шаг вперёд — и шипы тут же развернулись к нему, сошлись стеной. Ещё шаг — и они ударят. Все сразу.

Он не мог подойти. Шип не мог его достать. Но у Шипа было время, железо и ещё двадцать заточенных игл в перевязи. А у парня — кровь на рукаве.

— Эй, деревенский, — сказал парень, не оборачиваясь. — Если умеешь что-то кроме палки — самое время.

Я умел.

Я сунул руку в рукав. Три древоточца. Двух я держал с утра, третьего сплёл заново на закате, когда не мог сидеть на месте. Я выпустил одного на ладонь.

Лететь он толком не умел. Я знал это. Поэтому я не стал просить его лететь. Я просто размахнулся и бросил его, как бросают камешек по воде. Низко, сбоку, в тень у стены, где Шип не смотрел.

Древоточец ударился о камень, покатился, встал на лапы и побежал. По мостовой, вдоль стены, в темноте. Бурый на тёмном, которого было почти не видно. Только еле заметное свечение в кольцах на спинке, которое я прикрыл, как мог: попросил его, мысленно, потускнеть и он сделал это.

При этом, я даже не знал, что так, вообще, было можно.

Шип смотрел на парня. Шипы висели между ними. Древоточец добрался до его сапога. Вскарабкался по голенищу. По полам куртки. По спине, по перевязи, между гнёзд с железом. Я следил за ним с закрытыми глазами и чувствовал кожу куртки, жёсткую, холодную, и ремни, и шершавое железо.

А потом я почувствовал то, чего никогда раньше не чувствовал.

Шип собирался ударить. Я не видел этого — я это знал. Через лапки жука, через нить, которая тянулась от него ко мне. Внутри Шипа что-то сжималось. Будто кто-то наматывал верёвку на ворот, туже и туже, и верёвка звенела от натяжения. Это было тепло, и оно было чужое. Тяжёлое, холодноватое, с привкусом железа. Оно стекалось откуда-то из середины его груди к правой руке, к пальцам, к шипам, которые висели в воздухе и ждали. Ещё мгновение — и верёвка сорвётся с ворота.

Он соберёт всё. Все двадцать шипов. Разом, со всех сторон. От такого не увернётся никто.

— Сейчас ударит! — крикнул я парню. — Всеми!

И древоточцу, через нить, так, как кричат «береги голову» в лесу, когда падает дерево:

«Кусай».

Древоточец вцепился Шипу в шею. Под самым ухом, туда, где кончался воротник.

Шип заорал. Не от боли даже — от неожиданности. Рука дёрнулась к шее. И то, что сжималось в нём, сорвалось — не туда. Двадцать шипов, которые должны были ударить в одну точку, рванулись каждый в свою сторону. Один ушёл в небо. Два — в стену. Три — в мостовую, выбив искры. Остальные пошли вкривь и врастопырку, как горох из лопнувшего мешка.

Парня там уже не было. Я даже не видел, как он двинулся. Просто в один миг он стоял в пяти шагах от Шипа, а в следующий — был у него за спиной. Рукоять ножа ударила Шипа в основание черепа. Коротко, сухо, как обух по полену.

Шип упал. Лицом вниз, как мешок. Шипы, висевшие в воздухе, дрогнули и осыпались на мостовую — все разом, с оглушительным железным звоном, словно кто-то уронил поднос с ножами.

А древоточец…

Шип хлопнул себя по шее, когда падал. Ладонью. Со всей силы.

Я почувствовал это. Рывок. Крючок в голове. Та же отдача, что в Волчьем Горле. Жука не раздавило — давить в нём было нечего. Его просто развеяло: ладонь Шипа разорвала плетение, и бурые нити брызнули из-под пальцев, как искры из-под молота, и погасли, не долетев до мостовой.

Я качнулся. Упёрся в стену. Из носа потекло.

Потом я отлепился от стены и сделал то, что делал теперь каждое утро. Вытянул ладонь. Нити пошли медленно, путаясь. Руки у меня тоже тряслись, вместе с магическими нитями, но я пересилил себя и сделал, что хотел. Сначала контур. Лапки. Кольца на спинке. Через тридцать вдохов на ладони у меня снова сидел древоточец, такой же, как тот, что только что укусил Шипа, — бурый, светящийся, с тяжёлыми жвалами. Шипу было нечего у меня отнять. Только силы. А силы ушли почти все: под грудиной стало холодно, как в погребе.

Я сел на мостовую рядом с человеком, который только что пытался меня убить, и почему-то не мог перестать улыбаться. Из носа капала кровь. Руки тряслись. Мне хотелось есть так, будто я не ел неделю.

Жуки не умирали. Я понял это там, на мостовой, окончательно, хотя догадывался и раньше, с Волчьего Горла. Их нельзя было убить, потому что в них не было жизни — только плетение и моя нить. Их можно было развеять. Порвать. Сбить, как сбивают пламя со свечи. Но пока во мне оставалось хоть что-то, я мог зажечь свечу снова. Платил за это не жук. Платил я — и, как выяснилось потом, иногда слишком дорого.

* * *

— Никогда такого не видел, — сказал голос рядом.

Парень присел на корточки напротив меня. Он деловито связывал Шипу руки за спиной тонким шнуром, который достал откуда-то из рукава, и при этом смотрел не на Шипа, а на жука у меня на ладони.

— Ты сплёл нового, — сказал он. — Прямо сейчас. После такого.

— Привычка.

— Хорошая привычка, — он затянул узел, проверил, затянул ещё раз. — Как ты узнал? Что он всеми ударит?

— Почувствовал. Через жука.

Парень перестал вязать.

— Через жука? — переспросил он.

— Он сидел на нём. На Шипе. И я почувствовал, как у него внутри… — я не знал, как сказать. — Как верёвку на ворот наматывают. Туже, туже. А потом — всё. Сорвётся.

Парень смотрел на меня долго. Совсем не так, как смотрели на Шпиле. Потом хмыкнул и снова занялся узлом.

Он полез за пазуху, покопался и вытащил что-то, завёрнутое в промасленную бумагу. Развернул. Там оказался кусок медового пирога, раздавленный в лепёшку и, кажется, уже неделю как чёрствый.

— На. Ты зелёный весь.

— Не надо, я…

— Ешь, — сказал он тем же тоном, каким говорил «слева». — После такого всегда жрать охота. Я знаю. Съешь — полегчает.

Я хотел отказаться. Правда хотел. Но руки сами взяли пирог, а зубы сами откусили, и через три укуса его не стало. Он был каменный, приторный и самый вкусный в моей жизни. Под грудиной, где было холодно, как в погребе, стало чуть теплее.

— Сорен, — сказал он, не поднимая головы.

— Что?

— Меня так зовут. Сорен.

— Тэйн.

— Тэйн из Тарвена. Помню, — он затянул последний узел и поднялся. Пятно на рукаве у него стало больше, но он, кажется, этого не замечал. — Слушай, Тэйн из Тарвена. У меня на этого красавца контракт. Уже месяц за ним хожу. Думал, сегодня выследил. А выследили, как видишь, меня, — он пнул Шипа носком сапога. Не сильно, скорее для порядка. — Так что половина — твоя. Ну, может, не половина. Треть. Иса скажет, сколько.

— Кто такая Иса?

— Та, кто считает деньги.

— А Уна?

— Уна за старшую. Пока Вард не вернётся, — Сорен посмотрел на меня сверху вниз, на мой топор, на древоточца, на кровь под носом. — Ты ведь не местный. И не наш. Из какой ты гильдии?

— Ни из какой.

— А на Шпиль ходил?

Я промолчал. Сорен не стал переспрашивать. Он, видно, прочитал ответ у меня на лице. Или просто знал, что такое среда на Шпиле.

Где-то далеко, за складами, засвистели. Коротко, трижды. Потом ещё раз, ближе.

— Стража, — сказал Сорен. — Идут на шум. Вовремя, как всегда.

Я огляделся. Переулок был пуст. Четверо, которых мы уложили, успели куда-то деться, пока все смотрели на шипы: остались только брошенная дубинка и тёмное пятно у стены.

— А эти? — спросил я.

— Эти пусть бегут, — Сорен пожал плечами. — За них никто не платит. Завтра они найдут себе нового хозяина, а послезавтра я найду их. Работа такая.

Он нагнулся, ухватил Шипа за шиворот и одним рывком закинул себе на плечо — легко, как будто тот ничего не весил. Я даже не успел удивиться, откуда в таком худом парне столько силы. Потом он посмотрел на меня.

— Слушай. Если ты всё равно ищешь гильдию…

Он не договорил. Не потому, что передумал. Просто улыбнулся — разбитой губой, криво — и кивнул в сторону реки. Туда, где из тумана выступала тёмная громада Старого моста, и в одной из опор, низко над водой, горели жёлтые окна.

— Пошли, — сказал Сорен.

Глава 7

— В стражу не понесём, — сказал Сорен, когда я спросил. — У Шипа в страже друзья. К утру его отпустят.

— А куда тогда?

— Домой. Заказчик сам за ним придёт. Утром.

Он нёс Шипа на плече, как свёрнутый ковёр. Шипы он собрал все до одного, даже тот, что засел в двери у моей головы, ссыпал в кожаный мешок и отдал мешок мне. Мешок звякал на каждом шагу.

— Ты не боишься, что он очнётся? — спросил я.

— Боюсь, — Сорен улыбнулся. — Поэтому иду быстро.

Мы шли вдоль реки. У кабака на углу курили двое; увидев Сорена, оба ушли внутрь. Сорен шёл легко, почти беззвучно, а я топал рядом, как лошадь рядом с кошкой. На рукаве у него чернело пятно, но он так на него и не посмотрел.

— Как ты это делаешь? — спросил я наконец. — Там, в переулке. Ты уходил от всех.

— Не от всех, — он кивнул на рукав. — От одного не ушёл.

— Зато от девяти. Или сколько их там вообще было?

Сорен помолчал.

— Я вижу, куда двинется то, что движется, — сказал он. — Чуть раньше, чем оно двинется. На полвдоха. Иногда на вдох, если отдохнул. Не будущее, нет. Только движение. Руку, которая замахивается. Шип, который полетит. Я вижу, как они начинают — а потом просто оказываюсь в другом месте.

— Это же…

— Здорово? — он хмыкнул. — Здорово, пока их не двадцать сразу. Полвдоха на одну иглу — это много. Полвдоха на двадцать — ничего. Если бы он ударил всеми, как ты сказал… — он пожал плечом, и Шип на нём застонал.

— Ты Кандел? — спросил я, вспомнив подавальщицу.

— Тиар, — сказал Сорен. — Вторая ступень. Кандел у нас Бо, а выше… — он покосился на меня. — Выше, может, кто и есть. Спроси сам. Только не за обедом.

— Почему не за обедом?

— Потому что за обедом у неё в руке половник.

— На Шпиле тебя Хейз смотрел?

— Лориан.

— Лориан, — Сорен произнёс это имя так, будто пробовал на вкус что-то прокисшее. — И что, «три жука и насморк»?

Я остановился.

— Откуда ты знаешь?

— Угадал. У него на каждую среду такая шутка, — Сорен пожал свободным плечом. — Я четыре года назад туда ходил. Мне было девятнадцать, я только-только Тиара взял, сам, на улице. Меня даже в круг не пустили, — Он улыбнулся, но не так, как в переулке. — Привратник спросил: откуда? Я сказал: с Кожевенной. Он посмотрел в бумажку: «С Кожевенной по средам не принимают». А по каким? «Ни по каким».

Мы пошли дальше.

— Так что тебе ещё повезло, — сказал Сорен. — Тебе хоть посмеяться дали.

* * *

Старый мост вблизи оказался ещё больше, чем с реки. Пролёты уходили в туман, опоры вставали одна за другой — тёмные, изъеденные водой, как бока быков на водопое. Наверху даже ночью грохотали колёса, глухо, как гром из-за леса.

Сорен свернул на узкую каменную лестницу к самой воде. Внизу, у подножия опоры, шёл каменный выступ шириной в два шага. Ярна неслась вокруг опоры водоворотами, брызги долетали до лица.

— Седьмая, — сказал Сорен, кивнув на опору.

На камне, прямо над дверью, кто-то давно вывел белой краской большую цифру «VII», теперь облупленную. Дверь была дубовая, толстая, окованная железом, и выглядела так, будто пережила штурм.

У двери была привязана старая лодка с облезлой синей краской; она покачивалась и стукалась бортом о камень.

Сорен ногой постучал в дверь. Три раза, пауза, два раза.

— Гильдия Седьмой Опоры, — сказал он, пока мы ждали. — Так в реестре. Только так нас никто не зовёт.

— А как зовут?

— «Эти, из-под моста», — Сорен усмехнулся. — Иногда хуже.

Дверь открылась.

* * *

Не знаю, чего я ожидал. Наверное, что-то вроде Шпиля, только поменьше. Светлый зал, синие куртки.

Я же увидел вот что.

Большую комнату с круглыми стенами — внутренность опоры, выдолбленную в камне. Потолок низкий, сводчатый, закопчённый. Посередине стоял стол — длинный, на полтора десятка человек, не меньше. Завален он был только с одного края: бумаги, кружки, огрызки, какое-то железо и один сапог без пары. На дальнем краю лежала пыль, ровная, как снег, по которому никто не ходил. По стенам — полки, на полках — всё что угодно: книги, банки, мотки верёвки, чучело совы с одним глазом. У очага булькал огромный котёл, и пахло из него так, что защипало в глазах. Капуста. И ещё что-то, горелое. И ещё что-то, чего я не мог назвать и не хотел.

На продавленном диване у стены спал человек. Огромный — больше отца, больше всех, кого я видел. Он лежал на спине, закинув ноги на бочку, и храпел так, что звенели кружки на столе. Одна рука у него свисала до пола, и пальцы на ней были толщиной с черенок лопаты.

За столом, в круге света от лампы, сидела женщина. Худая, остроносая, с чёрными волосами, стянутыми в такой тугой узел, что, казалось, от него болела голова. Перед ней лежала книга с ровными столбиками цифр. Она подняла глаза, увидела Сорена с Шипом на плече и сказала:

— Ты пошёл один.

— Доброй ночи, Иса.

— Ты пошёл один на Шипа. После того, как я сказала тебе не ходить одному на Шипа.

— И вот он, — Сорен похлопал Шипа по спине. — Связанный. Контракт закрыт.

— А если бы тебя убили? — Иса даже не повысила голос. — Кто вернул бы рыбникам задаток? Ты? Мёртвый? Знаешь, сколько стоит похоронить человека в Нижнем городе?

— Не знаю.

— Сорок клиппов. Без камня. С камнем — два сола, — она ткнула пером в книгу. — Я бы тебе камень не поставила.

Я стоял в дверях с мешком шипов и не знал, куда деваться. И тут под полом что-то бухнуло.

Не громко. Так, как бухает в очаге, когда туда попадает сырое полено. Пол вздрогнул. С полки упала банка. Из щели в углу повалил дым — густой, зелёный, как болотная тина. А за ним по лестнице, кашляя, поднялся старик.

Маленький, сгорбленный, в прожжённом кожаном фартуке. Седые волосы стояли дыбом, будто их кто-то поднял изнутри. Бровей у него не было. Совсем. Судя по розовой коже над глазами, ещё утром они были.

— Ничего! — сказал он, разгоняя дым руками. — Ничего не случилось! Не надо никуда бежать!

Никто никуда и не бежал. Иса снова уткнулась в книгу. Огромный человек на диване перевернулся на бок и захрапел ещё громче.

— Корр, — сказал Сорен, не оборачиваясь. — У тебя брови.

— Что брови?

— Их нет.

Старик потрогал лоб, нащупал пустое место и расстроенно вздохнул.

— Опять, — сказал он и ушёл обратно в дым.

Я стоял посреди всего этого — великан, столбики цифр, зелёный дым под сводом, котёл — и думал одно.

«Что это за помойка?»

Наверное, у меня это было написано на лице. Иса подняла глаза — в первый раз по-настоящему — и сказала спокойно:

— У тебя на лице все написано, — хмыкнула она и повернулась к Сорену: — Это кто?

* * *

— Это кто? — спросил и другой голос, от очага.

Я не заметил её сначала. Она стояла у котла, спиной к нам, и помешивала варево длинным половником. Женщина. Немолодая — лет шестьдесят, а может, и больше. Широкая, как дверь, в которую мы вошли, в тёмном платье с закатанными рукавами. Две толстые седые косы спускались по спине почти до пояса. Руки у неё были красные, крупные, как у прачки.

Она не обернулась. Просто стояла и мешала. Но в комнате стало как-то тише. Даже Иса перестала скрипеть пером.

— Тэйн, — сказал Сорен. — Из Тарвена. Помог мне с Шипом.

— Помог, — повторила женщина.

— Без него я бы не справился.

Женщина наконец обернулась. Лицо у неё было широкое, морщинистое, с тяжёлыми веками и маленькими, очень светлыми глазами. Она посмотрела на Сорена. Потом на пятно на его рукаве. Потом на меня: на топор, на мешок, на засохшую под носом кровь.

— Бо, — сказала она.

Великан на диване открыл глаза — мгновенно, будто и не спал — и сел.

— Отнеси это вниз, — она кивнула на Шипа. — В сухую. И дверь запри.

Бо встал. Потолок сразу стал ещё ниже. Он взял Шипа у Сорена одной рукой, как кошку за шкирку, и ушёл к лестнице, не сказав ни слова. Лестница под ним заскрипела так, что я испугался за неё.

— Ты, — женщина ткнула половником в Сорена. — Руку покажи Корру. Потом мне.

— Уна, это царапина…

— Руку. Корру.

Сорен вздохнул и пошёл к лестнице, в зелёный дым.

А она повернулась ко мне.

— Садись, — сказала Уна. — Ешь.

Во главе стола стоял единственный в комнате стул — тяжёлый, с высокой спинкой; остальные сидели на лавках. Я было шагнул к нему.

— Не туда, — сказала Иса из-за книги.

Я сел на лавку. На этот стул, как я потом узнал, не садился никто. Даже Бо, который садился на всё, включая бочки и однажды — на Корра.

* * *

Похлёбка была ужасная.

Однажды зимой мы с Бренном заблудились в лесу и два дня жевали еловую кору. Но такого я не ел никогда. Капуста в этой похлёбке была разварена до состояния тряпки. Что-то горелое плавало сверху. Что-то твёрдое лежало на дне, и я не решился узнать, что именно. Соль была. Её было слишком много.

Я съел всё. Уна, не спрашивая, налила ещё — я съел и это. А здесь было горячее, и много, и никто не спросил, есть ли у меня деньги.

Уна сидела напротив и смотрела, как я ем. Молча. Когда я доел вторую миску и отодвинул её, она кивнула — коротко, как кивают, когда что-то подтвердилось.

— Никто не доедает, — сказала она. — Вторую — никто.

— Вкусно, — соврал я.

— Не ври. Невкусно, — она не обиделась. — Но ты голодный. Много отдал сегодня?

— Много.

— Покажи, чем.

Я закатал рукав. Три древоточца сидели на запястье — бурые, светящиеся, в кольцах. Один, тот, что я сплёл над Шипом, был чуть тусклее остальных: на него ушли последние крохи.

Уна наклонилась. Смотрела долго. Не как Лориан — с брезгливым интересом. И не как Смотритель в Ардейле — с жалостью. Она смотрела так, как отец смотрит на незнакомое дерево. Прикидывая.

— Древоточцы, — сказала она. Осторожно, одним пальцем, тронула тусклого. Жук даже не дёрнулся. — Давно ты их держишь?

— Этого — только что сплёл. Шип развеял прежнего. Двух других — с утра.

— С утра, — повторила Уна. — А на ночь?

— Отпускаю. Утром сплетаю заново.

— И весь день держишь троих, — она не спрашивала. — Не устаёшь?

— Устаю. Немного. Как жердь на плече носишь.

Уна подняла на меня глаза.

— Сколько тебе дней от Камня?

— Девять. Нет, десять уже.

— Десять, — сказала она и больше ничего. Но что-то в её лице изменилось — одной складкой у рта, как менялось у отца.

Сорен вернулся из дыма с перевязанной рукой. Корр, без бровей, шёл за ним и что-то бормотал про «чистый порез, повезло, полпальца левее — и жила». Он заметил, куда я смотрю, — а смотрел я вверх, на свод над пустым стулом. Там в камне была вмятина: круглая, гладкая, с тележное колесо, будто кто-то ударил кулаком в сырую глину, только глина была гранитом.

— Вард, — сказал Корр. — Поспорил с Горстом.

— О чём?

Корр подумал.

— Уже никто не помнит.

Сорен сел рядом, заглянул в мою пустую миску и присвистнул.

— Две, — сказал он Уне.

— Две, — согласилась она.

— Он через жука почуял, что Шип ударит всеми, — сказал Сорен. — Крикнул мне. Жук укусил. Шип сорвался. Я его взял.

Уна встала, подошла к стене и положила ладонь на балку. Я только сейчас разглядел, что внутри опоры, среди камня, стоят брусья — огромные, почерневшие, толщиной с отцовскую лиственницу.

— Дуб, — сказала Уна. — Старый. Сваи от него идут вниз, до самого дна реки. Мост стоит на них триста лет, — она постучала по балке костяшками. — Посади сюда своего жука.

Я посадил одного из тех, что держал с утра. Древоточец вцепился в дуб, и я закрыл глаза.

Дуб был огромный. Он уходил вниз, в темноту, в воду, в холодный ил, и там, внизу, я чувствовал, как бьётся о него река — ровно, тяжело, бесконечно. Он уходил вверх, через камень, туда, где над опорой шёл мост, и по мосту грохотала телега — я чувствовал каждый оборот её колёс. А по сторонам от него, как ветки от ствола, расходились балки, полы, лестницы, двери.

— Наверху, — сказал я, не открывая глаз. — Над нами. В комнате кто-то ходит.

— Кто? — спросила Уна.

— Не знаю. Человек. Тяжёлый, — я прислушался. — Нет, не тяжёлый. Хромает. Левая нога бьёт слабее. Ходит от стены к стене.

— А внизу?

— Внизу… — я потянулся туда, по брусьям вниз. — Двое. Один лежит. Второй стоит у двери. Большой, — я потянулся дальше, туда, где брус уходил в холодное и мокрое. — И ещё один. У самой воды. Сидит. Не шевелится.

Я открыл глаза. Меня мутило. Комната качалась.

Сорен смотрел на меня, открыв рот. Иса перестала писать. Корр, который стоял у лестницы, медленно потрогал свою левую ногу.

— Наверху — это Корр ходил, пока Сорену руку мотал, — сказала Уна. — Он хромает на левую, с тех пор как в прошлом году упал в собственную яму. А внизу Бо стережёт Шипа, — она сняла моего жука с балки и положила мне на ладонь. — Через дуб, через камень, через три пролёта.

— Это плохо? — спросил я.

Про третьего она ничего не сказала. И на мой вопрос не ответила.

Внизу, у самой воды, стукнула дверь, и по лестнице поднялся человек. Под пятьдесят, в мокрой до колен куртке, с седой щетиной на тяжёлом лице. Я сначала увидел руки: огромные, с узлами на пальцах, как корни, которые река вымыла из берега. Он прошёл к дальнему краю стола, туда, где лежала пыль, и сел в самый угол. Уна молча налила ему миску.