(не) помнить тебя

— Да.

— Он же… — Она замолчала, переваривая. — Это разрушит его репутацию.

— Знаю.

Она села рядом со мной, взяла мою руку и заглянула в глаза — теперь уже мягче, теплее.

— Алина. Что на самом деле происходит?

И я рассказала. Всё. Про ЗАГС, про сбежавшую Карину, про контракт, про вчерашний вечер, про его слова у окна. Вера слушала молча, не перебивая, только сжимала мою ладонь всё крепче. Когда я закончила, она выдохнула и откинулась на спинку дивана.

— Ну и дела.

— Вот такие дела.

— Он сказал, что не играл. Ты ему веришь?

Я посмотрела в окно. За стеклом ветер трепал ветки туй, и солнечные зайчики прыгали по паркету. Утро было прекрасным и совершенно не подходящим для таких разговоров.

— Не знаю, — сказала я. — Он принёс мне завтрак в постель. Круассаны. И чайную розу.

— Чайную розу?

— Чайную.

Вера присвистнула.

— Значит, всё серьёзно. Он никогда не делал этого раньше?

— Никогда. Раньше он даже кофе себе не варил.

Мы замолчали. Где-то наверху хлопнула дверь — наверное, Даниил ушёл в кабинет. Дом жил своей жизнью, и я была частью этой жизни, хотя ещё вчера думала, что никогда сюда не вернусь.

— Знаешь, что я скажу, — Вера повернулась ко мне, и в её глазах зажглась та самая искра, которая когда-то заставила нас подружиться. — Будь осторожна. Но не закрывайся. Может, он правда осознал, что потерял. Может, он правда хочет всё исправить.

— А может, это просто часть игры.

— Тогда ты узнаешь это. Рано или поздно. — Она обняла меня. — Но если он сделает тебе больно ещё раз, я лично приду и оторву ему что-нибудь важное.

Я рассмеялась. Впервые за долгое время смех был настоящим.

— Спасибо, Вера.

— Всегда. — Она чмокнула меня в щёку, подхватила сумку и направилась к двери. У порога обернулась. — Кстати, на фото ты выглядишь сногсшибательно. Если это игра, ты в ней лучшая актриса.

Дверь закрылась. Я осталась одна. В доме моего бывшего мужа. С его розой на подносе. С его словами, которые всё ещё звучали в ушах: «Я не играл».

Я взяла телефон и открыла статью ещё раз. Фотография. Мы стоим у окна. Его лоб прижат к моему. Вспышка камеры застыла в наших глазах. Я вспомнила тот момент — его дыхание на моей коже, его голос: «Ты — единственное настоящее, что у меня было».

Что, если он правда не играл?

Я заблокировала телефон и пошла собираться. Впереди были выходные — два дня без приёмов, без журналистов, без спектаклей. Два дня только мы вдвоём. И это пугало больше, чем всё, что случилось до сих пор.

Потому что на публике я могла притворяться. А дома — дома придётся быть собой.

И я не была уверена, что готова к этому.

Глава 6. Трещина

Субботнее утро началось с тишины.

Не той тишины, что бывает в пустой квартире — глухой, давящей, пропитанной одиночеством. А другой — живой, наполненной присутствием кого-то ещё. Я слышала, как на первом этаже работает кофемашина, как шуршат страницы — он читал, наверное, деловую прессу, — как скрипнула половица под его шагами. Дом дышал. Дом жил. И мы жили в нём вместе, хотя всё ещё по разные стороны невидимой стены.

Я лежала в постели, глядя в потолок, и тянула время. За окном завывал ветер — ноябрьский, промозглый, срывавший с веток последние бурые листья. Голые туи раскачивались под его порывами, небо было серым и низким, и в воздухе пахло скорым снегом. Снег в ноябре всегда пах особенно — сухо, колко, обещанием долгой зимы.

Выходить из-под одеяла не хотелось. Сталкиваться с ним — тоже. Но контракт не предусматривал опции «спрятаться в спальне на весь день».

Я встала, умылась, натянула тёплые домашние брюки и объёмный свитер крупной вязки — тот самый, который когда-то согревал меня в мастерской, пах растворителем и старыми книгами. Теперь он пах кондиционером для белья из этого дома. Чужим. Или уже нет?

Ступени лестницы были холодными — отопление ещё не работало на полную, и дом просыпался медленно, нехотя, словно тоже не хотел признавать, что мы здесь снова вместе. Я спустилась в гостиную, кутаясь в свитер.

Даниил сидел на диване. Не в кабинете, не в столовой за огромным дубовым столом, а именно в гостиной — с ноутбуком на коленях и чашкой кофе в руке. Камин горел. Настоящий, дровяной, который мы сложили три года назад по моей просьбе, — единственное, что я попросила при ремонте. Он тогда ворчал, что это непрактично и что современные биокамины удобнее, но сложил. И теперь в камине потрескивали берёзовые поленья, и оранжевые блики плясали на его лице.

Увидев меня, он поднял глаза. Никакой дежурной улыбки — просто взгляд. Внимательный. Тёплый.

— Доброе утро. Кофе на кухне. Круассанов сегодня нет — пекарня закрыта, там что-то с электричеством.

— Переживу.

Я прошла на кухню. Кофе был сварен — та же идеальная температура, та же пенка, та же щепотка корицы, которую я всегда добавляла. Моя любимая чашка с трещинкой на ободке стояла на подносе. Он помнил. Он всё помнил, и это раздражало ровно настолько же, насколько трогало.

Я вернулась в гостиную, села в кресло напротив дивана, поджала ноги и обхватила чашку ладонями. Тепло просачивалось сквозь керамику, согревало пальцы. За окном порыв ветра швырнул в стекло пригоршню сухих листьев.

— Какие планы на выходные? — спросила я нейтральным тоном.

— Никаких. — Он закрыл ноутбук, отложил его в сторону. — Ни приёмов, ни встреч, ни журналистов. Воскресенье будет такое же. Только ты и я.

— Звучит как название фильма ужасов.

Он усмехнулся.

— Я не кусаюсь, Алина.

— Раньше кусался.

Усмешка исчезла. Он посмотрел на меня серьёзно — так серьёзно, что пламя камина отразилось в его зрачках, и они на мгновение стали не серыми, а янтарными.

— Раньше я много чего делал неправильно.

Я не ответила. Просто пила кофе и смотрела на огонь. Дрова стреляли искрами. Ветер выл в дымоходе. За окнами был ноябрь — холодный, неуютный, безнадёжный. А здесь горел камин, пахло кофе и деревом, и мужчина напротив смотрел на меня так, словно я была единственной женщиной в мире. Слишком уютно. Слишком правильно. Слишком похоже на жизнь, которой у нас никогда не было.

— Можно тебя кое о чём спросить? — нарушила я молчание.

— Конечно.

— Когда ты сказал, что разлюбил меня… Это была правда?

Он замер. Я видела, как напряглись его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимавших чашку. Тишина стала такой плотной, что, казалось, её можно потрогать — шершавую, как неотшлифованное дерево.

— Нет, — сказал он наконец, и его голос был глухим. — Это была ложь.

— Тогда зачем? — Мой собственный голос предательски дрогнул, и я возненавидела себя за эту дрожь. — Зачем ты это сказал?

Он встал. Подошёл к камину, взял кочергу, поправил полено — просто чтобы чем-то занять руки. Я видела его профиль на фоне огня: острые скулы, плотно сжатые губы, желваки, которые ходили под кожей.

— Потому что я думал, что так будет лучше, — произнёс он, не оборачиваясь.

— Лучше для кого?

— Для тебя.

Я поставила чашку на столик. Руки дрожали, но я заставила себя говорить ровно.

— Объясни.

И он объяснил.

За полгода до развода у него начались проблемы. Не с бизнесом — с партнёром. Тем самым, отцом Карины, который давно хотел прибрать компанию к рукам. Сначала мелкие интриги, потом — шантаж, потом — прямые угрозы. Даниил не рассказывал мне. «Ты была единственным светлым пятном, — сказал он, всё ещё глядя в огонь. — Я не хотел, чтобы эта грязь тебя коснулась». А потом шантажисты подобрались слишком близко. К нашему дому. К моей мастерской. К машине, на которой я ездила на работу. И он испугался. Не за бизнес — за меня.

— Я подумал, что если исчезну из твоей жизни, ты будешь в безопасности. — Он говорил медленно, с трудом, словно каждое слово давалось ему с кровью. — Если ты будешь меня ненавидеть, ты не станешь меня искать. Не попадёшь под удар. И я сказал, что разлюбил. Думал — так ты отпустишь быстрее.

Я слушала и чувствовала, как внутри что-то рушится. Та картина, которую я выстраивала весь этот месяц — картина, где он был холодным, равнодушным предателем, — рассыпалась, как обугленная страница, когда её пытаются перевернуть слишком резко. Под чёрной коркой обнаружился текст. Не тот, что я ожидала. Совсем не тот.

— Ты мог сказать мне правду. — Мой голос звучал хрипло. — Я бы справилась. Я сильнее, чем ты думаешь.

— Я знаю, что ты сильная. — Он наконец повернулся, и я увидела в его серых глазах то, чего никогда раньше не видела. Страх. Настоящий, обнажённый, неприкрытый. — Но я не мог рисковать. Если бы с тобой что-то случилось… Я бы не пережил, Алина.

— А то, что я почти умерла от боли, когда ты ушёл? — Я встала, чувствуя, как гнев снова поднимается изнутри, горячий, почти ликующий. — Ты об этом подумал? О том, каково мне было слышать эти три слова? Ты сказал их так холодно — стоял в дверях, даже не разделся, не сел. «Я разлюбил тебя» — и ушёл. А я осталась сидеть с чашкой остывшего чая, не в силах пошевелиться! Месяц! Месяц я не могла есть, спать, работать! Я ходила к психотерапевту, потому что думала, что схожу с ума! Я считала дни, Даниил. Каждый чёртов день!

— Я не знал. — Он шагнул ко мне. — Я думал, ты быстро оправишься. Думал, что ты меня уже не любишь. Что наш брак стал для тебя привычкой, а не…

— А не чем?

— А не любовью.

Я замолчала. Ветер за окном взвыл громче, бросая в стекло уже не листья — мелкую ледяную крупу. Первый снег? Или просто замёрзший дождь? Я смотрела на Даниила — на его бледное лицо, на подрагивающие пальцы, на тёмные круги, которые никуда не делись за эти дни, — и не знала, что ответить.

— Я любила тебя, — сказала я. — Каждую минуту. Даже когда ты был холодным. Даже когда ты отдалялся, прятался в кабинете, уходил от разговоров. Я думала, это я что-то делаю не так. Я винила себя.

Он шагнул ближе. Медленно. Осторожно. Как к зверю, который может либо убежать, либо броситься.

— Ты всё делала правильно, — сказал он. — Это я всё испортил. Я думал, что защищаю тебя, а на самом деле просто струсил. Потому что боялся потерять. И в итоге потерял.

Он стоял теперь совсем близко. Его рука поднялась, замерла в воздухе в нескольких сантиметрах от моего лица. Я видела его пальцы — длинные, с тонкими линиями вен, те самые пальцы, которые когда-то держали моё лицо, гладили по щеке, заправляли прядь за ухо. От него пахло кофе и дымом камина, и мне хотелось шагнуть вперёд — сократить эти последние сантиметры и забыть обо всём. О контракте. О разводе. О боли. Просто уткнуться ему в плечо, как раньше, и дышать.

— Ты должен был мне верить, — сказала я, отступая.

— Знаю.

— Ты должен был говорить со мной.

— Знаю.

— Ты разрушил нас из-за того, что пытался спасти в одиночку.

Он закрыл глаза. Лицо его исказилось — на секунду, но я увидела. Мука. Самая настоящая.

— Я всё исправлю, — сказал он, открывая глаза. — Не знаю как, но исправлю. Я верну тебя, Алина. Не по контракту. По-настоящему. Если ты дашь мне шанс.

Я молчала. Гнев утихал, оставляя после себя только усталость. Огонь в камине трещал, и тени танцевали на стенах, и где-то в доме тихо тикали часы, отсчитывая секунды этого странного, невозможного утра.

— Мне нужно время, — сказала я.

— У тебя есть время. — Он убрал руку, отступил, и я почти пожалела, что он меня не коснулся. — У тебя есть сколько угодно времени, Алина. Я подожду.

Я кивнула и пошла наверх. В свою гостевую спальню. В своё убежище, где не было его запаха, его голоса, его глаз. Легла на кровать поверх покрывала и уставилась в потолок, слушая вой ноябрьского ветра.

«Я не играл».

«Я струсил».

«Я верну тебя».

В дверь постучали.

— Да?

— Это снова я. — Голос Даниила звучал приглушённо через дерево. — Я просто хотел сказать: обед будет через час. Ничего особенного — паста. Если хочешь, спускайся. Если нет — я оставлю порцию в холодильнике.

Пауза. Я слышала его дыхание.

— И ещё, Алина. Я рад, что ты здесь. Даже если ты меня ненавидишь. Просто рад.

Шаги удалились. Я закрыла лицо руками и тихо, почти беззвучно, застонала. Ну почему всё так сложно? Почему нельзя было просто разлюбить его — по-настоящему, окончательно, как он когда-то притворился? Почему моё сердце, пройдя через ад, всё ещё отзывалось на его голос, на его взгляд, на его «я рад, что ты здесь»?

Снежная крупа царапала стекло. В камине догорали дрова.

Свет во тьме светит.

Но что делать, если свет — это он, а я — та самая тьма?

Я пролежала до обеда, а потом всё-таки спустилась. Он ждал меня за столом. Паста действительно была ничего особенного — просто спагетти с томатным соусом и пармезаном, который я всегда любила. Но он приготовил её сам. И поставил тарелки рядом, а не на разных концах стола. И когда я села, он подвинул ко мне корзинку с хлебом — тёплым, хрустящим, только что из духовки.

— Ты печёшь хлеб? — спросила я, не скрывая удивления.

— Учусь. — Он чуть улыбнулся, и эта улыбка была робкой, почти мальчишеской. — За этот месяц много чему научился.

Мы ели молча. Ветер за окном стихал. И где-то глубоко внутри меня продолжал таять лёд, превращаясь в воду — солёную, тёплую, живую.

Визуал к главе 7

Глава 7. Границы

Воскресенье началось не с кофе, а с его голоса за дверью.

— Алина, там это... снег выпал.

Я открыла глаза. Снег? В ноябре он был редкостью — обычно слякоть, дождь со снегом, серое месиво под ногами. Но голос Даниила звучал почти по-мальчишески, с той интонацией, которую я не слышала с первых месяцев нашего брака. Словно он сам удивился и теперь звал меня посмотреть на чудо.

Я накинула халат поверх пижамы и подошла к окну.

Сад за ночь стал белым. Туи пригнулись под тяжестью снежных шапок, дорожка исчезла под ровным слоем белизны, и только птичьи следы крестиками пересекали газон. Снег всё ещё шёл — крупными, пушистыми хлопьями, которые кружились в воздухе медленно и беззвучно. Мир за окном стал похож на немое кино. Чёрно-белое. Замершее.

— Спускайся, — сказал он через дверь. — Я приготовлю какао.

Я хотела ответить что-то колкое, но передумала. Слишком хорошее было утро. Слишком белый снег. Слишком тихий дом.

— Давай.

Через пятнадцать минут я спустилась в гостиную. Камин снова горел. На журнальном столике стояли две высокие кружки с какао — в моей, я знала, будет корица и маршмэллоу, в его — ничего лишнего, только сам напиток. Он сидел на диване, укрытый пледом, и смотрел на огонь. Тот самый клетчатый плед из Стокгольма, который он положил на мою кровать в первый вечер. Теперь он был здесь, на диване, словно перекочевал из моей комнаты в общее пространство. Мостик между нашими мирами.

Я села рядом, но не слишком близко. Взяла кружку, сделала глоток. Какао было обжигающим, густым, идеальным. Корица. Маршмэллоу. Всё как я любила.

— Когда ты научился варить какао? — спросила я.

— На этой неделе. По видеоуроку.

Я чуть не поперхнулась.

— Ты смотрел видеоурок? Ты? Даниил Волков, который считает, что решать проблемы нужно с помощью юристов и финансовых аналитиков?

— Люди меняются, — сказал он, не поворачивая головы. — Или хотя бы пытаются.

Мы замолчали. Снег за окном всё падал, крупный и мягкий. Дрова в камине потрескивали. Плед свисал с дивана, и его край касался моего бедра. Я не отдёрнулась.

— Знаешь, что самое странное? — сказала я, глядя в кружку. — Если бы ты делал всё это два года назад, мы бы никогда не развелись.

— Если бы я делал это два года назад, ты бы не поверила.

Я подняла на него глаза. Он смотрел на меня. Серьёзно, без улыбки, без попытки сгладить слова. Просто констатировал факт.

— Ты прав, — сказала я. — Не поверила бы. Потому что привыкла, что ты не делаешь.

— А теперь?

— А теперь я не знаю, чему верить.

Он кивнул и снова уставился в камин. Его профиль на фоне огня был резким, словно вырезанным из тёмного дерева. Я смотрела на него украдкой и думала о том, как странно устроена жизнь. Мы прожили вместе три года, но только сейчас, в этом фальшивом браке по контракту, он впервые начал делать то, о чём я просила всегда. Готовить. Разговаривать. Смотреть на меня не как на функцию, а как на человека.

Неужели нужно было потерять всё, чтобы начать?

— Сегодня воскресенье, — сказал он. — Никаких приёмов. Никаких звонков. Я отключил телефон.

— Совсем?

— Совсем.

Я недоверчиво прищурилась. Даниил Волков, который отвечал на звонки даже в наш медовый месяц, отключил телефон в воскресенье? Мир сошёл с ума.

— И чем ты предлагаешь заняться?

— У меня есть идея. — Он повернулся ко мне, и в его глазах заплясали искры. — Но тебе понадобится пальто.

---

Через полчаса мы стояли в саду.

Снег всё ещё шёл. Я закуталась в самое тёплое пальто, намотала шарф до самого носа и натянула варежки, которые нашла в кармане — старые, связанные мной три года назад, которые каким-то чудом сохранились в прихожей. Даниил был в чёрном пальто, без шапки, и снежинки запутывались в его тёмных волосах.

— Что мы делаем? — спросила я.

— Снеговика.

— Что?

— Снеговика, Алина. Ты и я. Сейчас. — Он наклонился, зачерпнул пригоршню снега и начал лепить ком. — Ты говорила, что в детстве это была твоя любимая зимняя забава. А мы за три года ни разу не лепили снеговика.

Я стояла и смотрела, как успешный бизнесмен, владелец компании с оборотом в миллиарды, катает по газону снежный шар, и его брендовое пальто покрывается белыми разводами. Это было так нелепо, так неправильно, так... трогательно, что я рассмеялась.

— Ты сумасшедший.

— Возможно. — Он выпрямился, раскрасневшийся от мороза, и улыбнулся мне — той самой улыбкой, от которой у меня когда-то подкашивались колени. — Ты поможешь или будешь стоять и комментировать?

Я наклонилась, зачерпнула снег и запустила в него снежком. Он попал точно в грудь.

— Это что? — Он стряхнул снег с пальто.

— Это я помогаю.

— Ах так?

Следующий снежок полетел в меня. Я увернулась, зачерпнула ещё, и через минуту мы уже бегали по саду, как дети, кидаясь снегом, хохоча и забыв обо всём на свете. О контракте. О разводе. О журналистах, которые ждали нашего следующего шага. О боли, которая ещё вчера казалась вечной.

Даниил поймал меня за руку, когда я поскользнулась на заснеженной дорожке. Я упала бы, но он удержал — схватил за талию, притянул к себе, и мы замерли. Я — запрокинув голову, он — наклонившись надо мной. Его дыхание вырывалось облачками пара, смешивалось с моим. Снежинки падали на его ресницы.

— Попалась, — сказал он тихо.

— Отпусти.

— Не хочу.

— Это нарушение контракта.

— К чёрту контракт.

Я должна была оттолкнуть его. Должна была напомнить про пункт первый — никаких прикосновений без разрешения. Но я стояла, замерев, и чувствовала его руки на своей талии, и понимала, что не хочу, чтобы он отпускал. Вообще никогда не хочу.

— Ты не играешь? — спросила я шёпотом.

— Нет.

— Докажи.

И он доказал.

Поцелуй был осторожным — почти робким. Словно он пробовал ледяную воду, не зная, обожжётся или нет. Его губы были холодными снаружи и тёплыми внутри, и они пахли какао, и снегом, и чем-то ещё — чем-то, что я так долго пыталась забыть. Я ответила. Не сразу — через секунду, через вечность, через всю ту боль, что копилась во мне этот месяц. Но ответила. Мои руки, до этого прижатые к его груди, расслабились, скользнули вверх, обвили его шею. Варежки упали в снег. Я запустила пальцы в его мокрые от снега волосы и притянула ближе.

Мы стояли посреди заснеженного сада, целовались, как подростки, и снег всё шёл и шёл, заметая наши следы, наши обиды, наши слова, которые уже ничего не значили.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Его лоб снова прижался к моему, как тогда, в «Астории». Только теперь вокруг не было журналистов. Только снег и тишина.

— А как же условия? — спросила я, всё ещё не размыкая рук.

— Я нарушил их все. — Он улыбнулся. — Уволь меня.

— Не могу. Ты мой единственный подозреваемый в этом деле.

— В каком деле?

— В деле о разрушении моей обороны.

Он засмеялся. Настоящим, открытым смехом, который я слышала, наверное, всего пару раз за три года брака. И от этого смеха у меня внутри всё перевернулось.

— Пойдём в дом, — сказал он. — Ты замёрзнешь.

— А снеговик? Ты обещал снеговика.

— Будет тебе снеговик.

И мы долепили его. Кривобокого, с носом из еловой шишки и глазами из камешков, найденных под снегом. Я отдала ему свою варежку для шапки, и он стоял посреди сада — нелепый, смешной, прекрасный. Первый снеговик в нашей жизни.

Даниил снял нас на телефон — я обнимаю снеговика, снег на моих волосах, улыбка на губах.

— Зачем? — спросила я.

— Для себя. Хочу помнить этот день.

Мы вернулись в дом, мокрые и счастливые. Он снова разжёг камин, принёс пледы, сделал ещё какао, и мы сидели на диване, завернувшись в один плед на двоих, и смотрели, как за окном падает снег. Мой фолиант лежал на журнальном столике, открытый на той самой странице.

— «Lux in tenebris lucet», — прочитал Даниил. — Что это значит?

— «Свет во тьме светит». Это реставрированная страница. Самая первая, которую я восстановила.

— Красиво. И как ты это делаешь? Реставрируешь книги?

— Раствором папаина. — Я улыбнулась, видя его непонимающий взгляд. — Это фермент, который размягчает обугленный слой. Я снимаю его слой за слоем, и под ним проступают буквы. Иногда книга так обгорает, что кажется безнадёжной. Но если работать осторожно, текст можно спасти.

— Как наша история.

Я посмотрела на него. Он смотрел на меня. И в его глазах было столько всего — столько невысказанного, столько обещаний, — что у меня перехватило дыхание.

— Ты всё ещё ненавидишь меня? — спросил он тихо.

— Нет. Уже нет.

— А что чувствуешь?

Я помолчала. Снег падал. Огонь трещал. Плед грел нас обоих. И где-то глубоко внутри меня, под слоями боли и гнева, которые я так долго копила, проступали буквы. Те самые. Которые я боялась прочитать.

— Я всё ещё люблю тебя, — сказала я, сама не веря, что произношу это вслух. — И это меня бесит.

Он улыбнулся. Не победно. Не самодовольно. А так, словно ему только что вр