(не) помнить тебя

— Мог бы хоть ремонт сделать, — сказала я, ставя чемодан. — Всё напоминает о прошлом.

— Я не хотел, чтобы прошлое исчезало.

Я резко обернулась. Он стоял в двух шагах, засунув руки в карманы, и смотрел на меня тем самым взглядом, который я так и не научилась расшифровывать. Что в нём? Сожаление? Или просто усталость?

— Гостевая спальня на втором этаже, — сказал он, отводя взгляд. — Ты можешь занять хозяйскую, как и договаривались.

— Нет.

— Что — нет?

— Хозяйская спальня — это наша бывшая спальня. Там наша… там кровать. — Я запнулась, ненавидя себя за эту запинку. — Я не хочу там спать. Я займу гостевую.

Он нахмурился. Видимо, не ожидал. В его картине мира я должна была вцепиться в хозяйскую спальню как в символ власти, как в военный трофей. Но я не хотела спать в комнате, где каждый угол кричал о том, что мы потеряли. Где на подоконнике до сих пор, возможно, лежала моя забытая заколка. Где я знала каждую трещинку на потолке, потому что любила разглядывать их по утрам, когда он ещё спал рядом.

— Как хочешь, — сказал он после паузы.

Я взяла чемодан и пошла наверх.

Гостевая спальня была именно такой, какой я её запомнила: бежевые стены, широкая кровать с белоснежным бельём, минималистичный шкаф и туалетный столик, на котором никто никогда не сидел. Здесь не было наших воспоминаний. Здесь было стерильно, как в отеле. Здесь я могла дышать.

Я распаковала вещи. Развесила одежду в шкафу, поставила на тумбочку флакон с папаином — смешно, но я взяла его с собой, как талисман. Как напоминание о том, что даже обугленные страницы можно прочитать заново. Затем достала из чемодана книгу — мой фолиант, который я не решилась оставить в мастерской. Слишком ценен. И слишком нужен мне сейчас.

«Lux in tenebris lucet».

Я провела пальцами по восстановленной странице. Монах писал эти слова триста лет назад, сидя в келье, при свете свечи. Думал ли он, что его рукопись переживёт пожар? Думал ли он, что через три века какая-то женщина будет читать его слова и находить в них утешение?

— Алина.

Голос Даниила раздался из-за двери. Я вздрогнула.

— Что?

— Ужин через десять минут.

Я не ответила. Шаги удалились по коридору — тяжёлые, медленные. Он не ждал моего ответа. Просто поставил перед фактом, как всегда.

Ужин. Первый ужин в этом доме за месяц. Я помнила наши ужины — долгие, молчаливые, за большим дубовым столом, который он купил на аукционе и ужасно гордился. Я сидела на одном конце, он — на другом, и между нами были метры полированного дерева и годы невысказанных обид.

Что ж. Пора.

---

Столовая встретила меня запахом жареного мяса и свежих овощей. Даниил стоял у плиты, помешивая что-то в сотейнике. Я замерла на пороге.

— Ты готовишь?

— А кто, по-твоему? — Он даже не обернулся. — Ты же не думала, что я нанял повара, чтобы он докладывал прессе о том, как мы живём?

Я не думала. Я вообще не думала, что он умеет готовить. За три года брака он ни разу не подошёл к плите. «На это есть персонал», — говорил он, и я кивала, хотя мне всегда хотелось, чтобы он хотя бы раз приготовил мне яичницу. Просто так. Просто чтобы почувствовать, что я важнее принципов.

— Садись. — Он кивнул на стол.

Я села. Стол был сервирован на две персоны, но приборы стояли не на разных концах, как раньше, а рядом. Почти вплотную. Тарелки, бокалы, салфетки — всё так, словно мы были парой, которая ужинает не из чувства долга, а потому что хочет быть вместе.

— Это обязательно? — спросила я, глядя на соседний прибор.

— Что именно?

— Эта близость. Мы же одни. Никто нас не видит. Зачем этот спектакль?

Он поставил сотейник на подставку и повернулся ко мне. Лицо его было непроницаемым, но я заметила, как снова дёрнулся кадык.

— Может быть, я хочу попробовать по-другому. Может быть, я хочу научиться ужинать с тобой, а не напротив тебя.

Я не нашлась с ответом. Просто смотрела, как он раскладывает еду по тарелкам, и пыталась понять, в какой момент реальность свернула не туда. Это был не тот Даниил, которого я знала. Тот Даниил не говорил таких вещей. Он не признавал ошибок. Он не пытался что-то исправить. Он просто молча разрушал, а я молча собирала осколки.

Мы ели молча. Мясо было вкусным — сочным, с розмарином и каким-то сложным соусом, который он явно готовил по рецепту. Я жевала и думала о том, что это, наверное, первый раз, когда я не могу упрекнуть его ни в чём. И от этого становилось ещё страшнее.

— В пятницу приём, — сказал он, когда тарелки опустели. — Благотворительный вечер в «Астории». Нам нужно быть там вместе.

Я кивнула. Приём — это первое публичное появление. Первое испытание. Мы должны убедить всех, что наше воссоединение — это не сделка, а любовь. Та самая, которая побеждает всё.

— Я напомню условия, — сказала я. — Никаких прикосновений.

— Я помню, — ответил он. — Но ты тоже должна помнить: там будут журналисты. И они будут смотреть на нас. Придётся хотя бы держаться за руки.

— Я подумаю.

Он усмехнулся уголком губ.

— Ты изменилась, Алина. Раньше ты не умела отказывать.

— Раньше я любила тебя.

Тишина упала между нами, как топор. Звякнула вилка, выпущенная из его пальцев, и я поняла, что перешла какую-то невидимую границу. Упомянула то, что нельзя упоминать. Любовь. Слово, которое когда-то было нашим воздухом, а теперь стало оружием.

— Спокойной ночи, — сказала я, поднимаясь из-за стола. — Спасибо за ужин.

Я ушла, чувствуя его взгляд на своей спине. Он прожигал меня насквозь, как тогда, в ЗАГСе, когда я уходила. И так же, как тогда, я не обернулась.

Поднялась в спальню и пошла в душ.

Вода была обжигающе горячей — такой, что кожа краснела. Я стояла под струями, закрыв глаза, и пыталась смыть с себя этот вечер. Его голос. Его взгляд. Его слова: «Я хочу научиться ужинать с тобой».

Что это было? Часть игры? Попытка манипуляции? Или — страшно подумать — искренность?

Я выключила воду и завернулась в полотенце. Открыла дверь ванной — и замерла.

На моей кровати лежал плед. Тот самый — клетчатый, шерстяной, который я купила три года назад на блошином рынке в Стокгольме. Я помнила, как мы гуляли там вдвоём — это была наша единственная совместная поездка. Я тогда смеялась, что эта вещь не вписывается в его минималистский интерьер, а он ответил: «Зато вписываешься ты».

Плед исчез после развода. Я думала, он его выбросил. А он просто хранил его.

Я села на кровать и взяла плед в руки. От ткани пахло бергамотом. Его запахом. Словно он только что держал этот плед у лица.

В дверь постучали. Тихо, почти робко. Неужели он умеет стучать?

— Войдите, — сказала я, не узнавая собственный голос.

Дверь приоткрылась. Даниил стоял на пороге со стаканом воды в руке. Заметил плед в моих руках, и на секунду его лицо дрогнуло.

— Просто вода, — сказал он, ставя стакан на тумбочку. — На случай, если захочешь пить ночью.

И ушёл, не сказав больше ни слова.

Я осталась одна. В его доме. С его пледом. С его запахом на моих пальцах. И с мыслью, которая пульсировала в висках, как набат: это всего лишь месяц. Тридцать дней. Я выдержу.

Я лгала себе, и мы обе это знали.

Глава 4. Игра на публику

«Астория» сияла.

К парадному входу подъезжали чёрные автомобили, из них выплывали женщины в вечерних платьях и мужчины в смокингах. Свет хрустальных люстр дробился в бокалах с шампанским, смешивался с гулом голосов и звуками струнного квартета. Благотворительный вечер в пользу детских библиотек — ирония, от которой мне хотелось смеяться и плакать одновременно. Книги, которые я реставрировала, умирали в подвалах без финансирования, а здесь, в позолоченном зале, за них поднимали бокалы люди, которые ни разу не держали в руках ничего старше глянцевого журнала.

Но я здесь не ради книг.

Я здесь ради контракта.

Платье, которое прислал Даниил, висело на мне как вторая кожа. Тёмно-синий шёлк, открытая спина, минимум украшений — он всегда знал, что мне идёт. И я ненавидела его за это. Ненавидела, что он помнил мой размер, мой цвет, мой фасон. Ненавидела, что, глядя на себя в зеркало, я видела не Алину Северову — а ту женщину, которой он хотел меня видеть.

— Ты готова?

Я обернулась. Даниил стоял в дверях гостиной, и на мгновение я забыла, что нужно дышать.

Смокинг сидел на нём безупречно — чёрный, с атласными лацканами, под ним белоснежная рубашка и галстук-бабочка, завязанная идеально. Он всегда хорошо выглядел. Слишком хорошо. Но сегодня в нём было что-то ещё. Что-то, чего я не видела раньше. Собранность? Напряжение? Или просто я отвыкла смотреть на него без фильтра боли.

— Почти. — Я поправила серьгу и взяла клатч. — Как мы играем сегодня?

— Мы не играем. — Он подошёл ближе, и запах его парфюма обволок меня. Терпкий, знакомый, как старая рана, которая вдруг заныла. — Мы убеждаем их, что наш развод был ошибкой. Что мы любим друг друга.

— Этого не будет.

— Этого не будет по-настоящему. — Он смотрел мне в глаза, и в его зрачках плясали отблески люстры. — Но для них — будет. Ты сможешь?

— Смогу.

Я не была уверена. Но отступать было поздно.

---

Машина подвезла нас к самому входу. Даниил вышел первым, подал мне руку, и я приняла её с улыбкой — той самой, которую репетировала перед зеркалом два часа. Мягкая, сдержанная, с лёгким прищуром. Улыбка женщины, которая счастлива.

Вспышки камер ударили в глаза.

— Господин Волков! Алина! Сюда!

— Это правда, что вы снова вместе?

— Комментарий для прессы!

Я не успела опомниться, как Даниил притянул меня ближе. Его ладонь легла на мою талию — твёрдо, уверенно, собственнически. Тепло просочилось сквозь шёлк платья, и я вздрогнула. По условиям контракта он не имел права прикасаться ко мне без разрешения. Но это была публика. Это была игра.

— Улыбайся, — шепнул он едва слышно, наклоняясь к моему уху. Со стороны это выглядело как нежность. Я чувствовала его дыхание на своей коже и ненавидела то, как реагировало моё тело. Мурашки побежали по шее, предательские, неуправляемые.

— Руку убрал, — процедила я, не переставая улыбаться.

— Не могу. На нас смотрят.

— Тогда терпи.

— Что терпеть?

— То, что я тебя ненавижу.

Он усмехнулся — коротко, криво, почти болезненно. Но его ладонь осталась на моей талии.

Мы вошли в зал.

---

Благотворительный вечер катился своим чередом — шампанское, закуски, приветственные речи. Я ходила под руку с Даниилом, улыбалась незнакомым людям, кивала в ответ на поздравления. «Мы так рады, что вы снова вместе!» — «Настоящая любовь всегда побеждает!» — «Вы такая красивая пара». Штампы, пустые, как воздушные шары, — но они работали. Я видела, как расслабляются плечи его партнёров, как теплеют взгляды журналистов, как зал принимает нашу легенду и делает её правдой.

А потом я увидела её.

Карина.

Она стояла в другом конце зала, у колонны, и смотрела на нас. Высокая, платиновая блондинка с холодными голубыми глазами и улыбкой, в которой не было ничего живого. Та самая невеста, которая сбежала из-под венца. Та самая дочь партнёра, которую он должен был взять в жёны вместо меня.

— Твоя бывшая здесь, — сказала я одними губами.

— Вижу.

— И что будем делать?

— Ничего. Она не подойдёт.

Он ошибся.

Карина подошла. Медленно, грациозно, как змея, скользящая по паркету. Белое платье обтягивало её фигуру, бриллианты на шее стоили больше, чем моя мастерская со всем её содержимым. Она остановилась в двух шагах и окинула меня взглядом, в котором читалось всё: оценивала, сравнивала, выносила вердикт.

— Даниил. — Она улыбнулась ему, игнорируя меня. — Я смотрю, ты быстро нашёл замену.

— Это не замена, — сказал он ровно. — Это моя жена.

— Бывшая.

— Настоящая.

Слово ударило меня под дых. Настоящая. Я стояла рядом с ним, чувствуя, как его пальцы сжимаются на моей талии чуть крепче, и понимала: он защищает меня. Или нашу легенду. Или себя. Неважно. Главное — он не отступил.

— Что ж. — Карина перевела взгляд на меня, и её улыбка стала острее. — Поздравляю. Вы, должно быть, очень… гибкая женщина, Алина. Простить такое. Вернуться после того, как тебя вышвырнули.

Внутри меня что-то оборвалось. Не от боли — от ярости. Гибкая? Она смеет говорить мне о гибкости? Она, которая сбежала в день свадьбы, бросив его наедине с толпой и позором?

— Гибкость, — сказала я, и мой голос был спокойным, как ледяная вода, — это способность восстанавливать форму после деформации. Книги, знаете ли, тоже гнутся. Но всё равно остаются книгами. А некоторые — вообще пустые внутри.

Карина моргнула. Видимо, она не ожидала, что реставратор книг умеет разговаривать. Или что я вообще умею разговаривать.

Даниил кашлянул, скрывая усмешку. Я почувствовала, как его большой палец легко, почти незаметно погладил меня по пояснице. Успокаивая. Благодаря. Или просто давая понять: я рядом.

— Приятного вечера, Карина, — сказал он и увёл меня прочь.

---

Мы отошли к окну, подальше от чужих ушей. Я выдохнула и поняла, что всё это время не дышала.

— Спасибо, — сказал Даниил.

— За что?

— За «пустые внутри». Это было… впечатляюще.

— Я не ради тебя это сказала.

— Знаю. — Он повернулся ко мне, и свет от люстры упал на его лицо. Я снова увидела круги под глазами, морщину между бровей. — Поэтому и спасибо.

Мы замолчали. Вокруг нас гудел вечер — смех, звон бокалов, музыка. Но здесь, у окна, было тихо. Словно мы стояли в центре урагана, где воздух неподвижен.

— Можно вопрос? — спросила я.

— Задавай.

— Почему она сбежала? Карина. Что было в той записке?

Он отвернулся к окну. За стеклом горели огни Исаакиевской площади, чёрная вода Мойки, россыпь фонарей. Я видела его отражение — застывшее, бледное, с плотно сжатыми губами.

— Это не имеет значения.

— Имеет. Если я играю твою жену, я должна знать, что происходит.

Он молчал. Долго. Так долго, что я решила: не ответит.

— Она написала, что спала с моим партнёром, — сказал он наконец. — Со своим отцом, если быть точным. Что всё это было спектаклем, чтобы отнять компанию. И что ей надоело притворяться.

Я стояла, не в силах вымолвить ни слова. Вся эта холодность — его собранность, его ярость в ЗАГСе, его предложение контракта — всё вдруг сложилось в одну картину. Его предал не только партнёр. Его предала женщина, на которой он почти женился. И он остался один — с разваливающейся компанией и репутацией, разбитой вдребезги.

— Поэтому ты пришёл ко мне? — спросила я тихо. — Потому что больше не к кому?

Он повернулся. Его серые глаза смотрели прямо в мои, и в них не было ни лжи, ни притворства.

— Я пришёл к тебе, — сказал он, — потому что ты единственная женщина, которую я не смог забыть. Даже когда пытался.

Музыка смолкла. Или мне показалось. Время застыло, как застывает вода перед тем, как превратиться в лёд.

Он стоял слишком близко. Его дыхание касалось моего лба, его рука всё ещё лежала на моей талии, и я не могла вспомнить, когда он успел вернуть её туда. Мы нарушали все пункты контракта. Мы стояли в центре зала, полного людей, и нарушали их один за другим.

— Ты не должен этого говорить, — прошептала я.

— Знаю.

— Ты не должен ко мне прикасаться.

— Знаю.

— Тогда почему?

Он наклонился — медленно, давая мне время отстраниться. Я не отстранилась. Его лоб коснулся моего лба. Глаза в глаза. Дыхание в дыхание.

— Потому что ты — единственное настоящее, что у меня было, — сказал он. — И я только сейчас это понял.

Где-то в стороне щёлкнул затвор камеры.

Я вздрогнула и отшатнулась. Вспышка. Ещё одна. Журналист с холёной улыбкой опустил камеру и показал большой палец: «Отличный кадр! Завтра будет на первой полосе».

— Вот и всё, — сказала я, поправляя платье. — Теперь они точно поверили.

— Я не играл, — сказал Даниил.

Я посмотрела на него — долгим, пристальным взглядом. Он не играл. И в этом была самая большая проблема.

— Поехали домой, — сказала я. — Вечер окончен.

---

В машине мы молчали. Город проплывал за окном — огни, мосты, Нева, чёрная и блестящая, как смокинг Даниила. Я смотрела на свои руки, сложенные на коленях, и думала о том, что этот месяц будет длиннее, чем вся моя жизнь.

Дома он проводил меня до двери гостевой спальни. Остановился, взялся за ручку, но не открыл.

— Алина.

— Что?

— Сегодня, в зале… Я не жалею, что сказал это.

Я закрыла глаза. Сосчитала до пяти. Открыла.

— Спокойной ночи, Даниил.

И закрыла дверь.

С той стороны послышался его голос — тихий, едва различимый сквозь дерево:

— Ты тоже меня ненавидишь. Но ты всё ещё здесь. И это даёт мне надежду.

Шаги. Тишина. Я прислонилась спиной к двери и сползла на пол, прижимая ладонь к губам.

Я тоже не жалела. И это было хуже всего.

Глава 5. Утро после легенды

Я проснулась от солнечного света, бьющего в незашторенное окно. В чужой постели. В чужом доме. С чужим чувством тревоги, которое поселилось где-то под сердцем и не уходило, сколько бы я ни убеждала себя, что всё под контролем.

Первым делом я посмотрела на телефон.

Десять пропущенных. Три от моей лучшей подруги Веры, два от коллеги из библиотеки, пять с незнакомых номеров. И сообщение в мессенджере — Вера скинула ссылку и подписала: «Это ты???»

Я открыла ссылку.

Первая полоса светской хроники. Фотография — та самая, сделанная вчера в «Астории». Мы с Даниилом стоим у окна, его лоб касается моего лба, вокруг нас — сияние люстр и тени гостей. Снимок вышел красивым, чёрт возьми. Слишком красивым. Словно фотограф поймал не игру, а момент настоящей близости. Момент, который не должен был существовать.

Заголовок гласил: «Развод отменяется: Даниил Волков и Алина Северова снова вместе. Эксклюзивные кадры страстного примирения».

— Страстного примирения, — прочитала я вслух. Мой голос в пустой комнате прозвучал глухо, как предсмертный стон.

Я открыла статью. Журналист расписывал нашу историю в лучших традициях жёлтой прессы: «тайный развод», «драма в ЗАГСе», «триумфальное возвращение первой жены». Карина упоминалась как «загадочная незнакомка, отказавшаяся от комментариев». Мне приписывали цитаты, которых я не говорила, и мотивы, о которых я не думала. «Алина призналась друзьям, что никогда не переставала любить Даниила». «Пара планирует вторую свадебную церемонию».

— Какая, к чёрту, свадебная церемония, — пробормотала я и отбросила одеяло.

Нужно было умыться, выпить кофе и подумать. А главное — позвонить Вере, пока она не разослала эту статью всем нашим общим знакомым. Я сунула ноги в тапочки, накинула халат и толкнула дверь спальни.

Даниил стоял в коридоре. С подносом в руках.

— Доброе утро, — сказал он.

Я замерла, переводя взгляд с его лица на поднос. Круассаны. Два. Масло в розетке. Джем в крохотной вазочке. Кофе — две чашки, одна с чёрным, другая, судя по цвету пенки, с молоком, как я любила. И роза. Одна-единственная чайная роза в узком стеклянном стаканчике. Бледно-розовая, с капельками воды на лепестках. Он помнил. Он, чёрт возьми, всё помнил — мой кофе, мои любимые круассаны из пекарни за углом, даже то, что я терпеть не могла большие помпезные букеты и предпочитала одну розу. Чайную. Всегда чайную.

— Это что? — Мой голос прозвучал более резко, чем я хотела.

— Завтрак. — Он стоял всё так же неподвижно.

— Я вижу, что завтрак. Зачем?

— Потому что мы теперь публичная пара. — Он обезоруживающе улыбнулся, и я заметила, что круги под его глазами стали светлее. Он спал. В отличие от меня. — И публичная пара завтракает вместе. Ты статью видела?

— Видела.

— Нас уже поздравили семь человек. Включая моего юриста, который сказал, что переговоры с инвесторами перенесены на понедельник. Они готовы подписать.

Я взяла с подноса чашку с кофе — ту, что с молоком. Сделала глоток. Идеально. Именно такая температура, как я любила. Не обжигающая, но горячая. Ублюдок.

— Ты понимаешь, что теперь отступать некуда? — спросила я. — Если мы проколемся, это будет скандал похуже развода. Нас просто сожрут.

— Понимаю. — Он поставил поднос на комод и взял свою чашку. — Поэтому я хочу предложить кое-что.

— Что?

— Давай попробуем перестать ненавидеть друг друга. Хотя бы на этот месяц.

Я смотрела на него поверх чашки. На его растрёпанные со сна волосы, на простую серую футболку вместо идеальной рубашки. Домашний, настоящий, почти тот Даниил, которого я полюбила когда-то. Или мне просто хотелось так думать.

— Ненависть — это всё, что у меня осталось, — сказала я. — Если я перестану тебя ненавидеть, мне придётся вспомнить, что я тебя любила. А это слишком больно.

Он сделал шаг ко мне. Медленно, как к раненому зверю.

— Я знаю, — сказал он. — Но, может быть, боль — это не повод останавливаться?

Я поставила чашку на поднос, избегая его взгляда. Если я посмотрю на него сейчас, я сломаюсь. А я не могла сломаться. Не сейчас. Не тогда, когда контракт ещё не выполнен, а моя свобода всё ещё пахнет типографской краской на десятой странице.

— Вера будет здесь через час, — сказала я, меняя тему. — Ты помнишь Веру?

— Твою подругу, которая называла меня «акулой в костюме»?

— Она самая. Она видела статью и требует объяснений. Я не смогу ей врать. Она слишком хорошо меня знает.

— Тогда не ври. — Он пожал плечами. — Скажи, что мы пытаемся начать сначала. Это почти правда.

— Это совсем не правда.

— Но мы действительно пытаемся. — Он посмотрел на меня долгим взглядом, и я снова увидела что-то на дне его серых глаз. Что-то, что он прятал. — Вчера, в «Астории»… Я не играл, Алина.

— Ты уже говорил.

— Я повторю столько раз, сколько нужно, чтобы ты поверила.

Я покачала головой и взяла круассан. Маслянистый, хрустящий, тёплый. Он привёз их из пекарни в семь утра, потому что знал, что я просыпаюсь рано. Потому что помнил. Дьявол кроется в деталях, и мой личный дьявол знал каждую из них.

— Ладно, — сказала я, откусывая круассан. — Давай попробуем не ненавидеть друг друга. Но если ты ещё раз скажешь, что не играл, я запущу в тебя этой розой.

— Договорились. — Он усмехнулся, поднял руки в примирительном жесте и отступил на шаг. — Тогда я оставлю тебя. Увидимся за ужином.

— Увидимся.

Он ушёл вниз по лестнице, а я стояла в коридоре с круассаном в одной руке и чашкой в другой, чувствуя, как внутри что-то трещит. Лёд, который я так старательно намораживала весь этот месяц, дал первую трещину.

Верить ему было нельзя. Но не верить становилось всё труднее.

---

Вера ворвалась ровно через час. Высокая, шумная, с рыжими кудрями, которые она никогда не могла приручить, и с таким выражением лица, словно она лично собиралась вершить правосудие. Она влетела в гостиную, швырнула сумку на диван и уставилась на меня.

— Ты с ума сошла.

— Привет, Вера.

— Нет, ты правда с ума сошла. — Она схватила меня за плечи, встряхнула и заглянула в глаза, как сканер. — Ты вернулась к нему. К человеку, который сказал «я разлюбил тебя» и ушёл. К человеку, из-за которого ты месяц не выходила из квартиры!

— Три недели, — поправила я. — На четвёртую я вышла.

— Это не смешно! — Она отпустила меня и начала ходить по комнате. — Я понимаю — контракт, сделка, деловые интересы. Но ты! Ты всегда говорила, что чувства важнее денег. А теперь ты продаёшь себя на месяц, чтобы спасти его компанию?

— Я не продаю себя. — Я села на диван, подобрав ноги. — Я выполняю условия контракта. Через месяц я свободна, с деньгами на мастерскую и с его публичным признанием в измене.

Вера замерла.

— Он согласился публично признать измену?