Полная версия
— Что слушать?! — она почти кричала, но сдерживалась, видимо, чтобы не привлекать внимания из общего зала. — Как ты будешь извиняться? Как будешь объяснять, что у тебя, видите ли, желудок нежный, не для простой пищи? Я тебя, бродягу подзаборного, подобрала! Брата моего ты зашил — спасибо, не спорю! Но это не дает тебе права плевать в мой котел!
Элиас глубоко вздохнул, стараясь игнорировать кислый запах рвоты, заполнивший маленькую каморку. Он вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел Корделии прямо в глаза. В его взгляде не было высокомерия. Только усталость и какая-то странная, почти научная отстраненность.
— Дело не в продуктах, — сказал он тихо, но твердо. — И не в вас. И даже не в вашем отце, которого я никогда не знал. Дело в технологии. В том, КАК это приготовлено.
Корделия замерла. Она ожидала оправданий, извинений, может быть, мольбы о пощаде. Но не этого. Не этого спокойного, почти лекторского тона.
— Чего? — переспросила она, сбитая с толку.
Элиас, превозмогая слабость, поднялся на ноги. Мир качнулся, но он удержал равновесие, опершись о стену. Затем, прихрамывая и придерживая раненый бок, он направился к двери каморки.
— Покажите мне ваш котел, — бросил он через плечо.
— Чего?! — на этот раз в голосе Корделии звучало не возмущение, а искреннее недоумение.
— Котел. Где вы варили ЭТО. Покажите.
Она колебалась секунду, разрываясь между желанием вышвырнуть наглеца вон и острым, почти болезненным любопытством. Любопытство победило. Она фыркнула, развернулась и вышла из каморки, чеканя шаг. Элиас, морщась от боли, последовал за ней.
Они прошли через общий зал «Гнилой бочки». Днем трактир выглядел еще более удручающе, чем вечером. В тусклом свете были видны все трещины в стенах, все пятна на полу, все слои копоти на потолке. За одним из грубых столов сидел старик с лицом, напоминающим печеное яблоко, и медленно цедил что-то из глиняной кружки. Увидев Корделию, он оживился:
— Хозяюшка, а добавки пшёночки не найдется? Уж больно навариста нынче! Чеснок — ядреный, аж слеза прошибает!
Корделия бросила на Элиаса торжествующий взгляд: «Видишь? Люди любят». Но Элиас только покачал головой и проследовал за ней к очагу.
Кухня «Гнилой бочки» была именно такой, какой он ее себе представлял, и даже хуже. Огромный, закопченный очаг занимал целую стену. Над ним висел массивный чугунный котел, подвешенный на железной цепи. Рядом на каменной плите стояли горшки поменьше, сковороды с толстым слоем нагара, какие-то кувшины и плошки. В углу, на грубо сколоченном столе, лежали продукты: мешок с пшеничной крупой, из которого высыпалось немного зерна, привлекая мышей, связка лука, несколько головок чеснока и большой кусок бараньей туши, подвешенный на крюке. Мухи сонно жужжали вокруг мяса.
Но Элиаса интересовал котел. Он подошел ближе, заглянул внутрь. Там еще оставалось немного той самой каши — серовато-желтый слой на дне. Он взял деревянную ложку, лежащую рядом, и провел ею по дну котла. Ложка соскребла не только кашу, но и что-то еще — темное, хрустящее, почти черное.
Элиас поднес ложку к свету и показал Корделии.
— Вот, — сказал он просто. — Вот причина, по которой меня вывернуло. И по которой ваша каша на вкус как подошва сапога, вымоченная в прогорклом жире.
Корделия прищурилась, глядя на темные хлопья на ложке.
— Это нагар, — сказала она с недоумением. — От дна. Котел-то старый, всегда пригорает немного. Это нормально. Вкус дает. Навар.
Элиас закрыл глаза и глубоко вздохнул, словно собираясь с силами перед сложным объяснением.
— Во французской кухне, — начал он медленно, — есть понятие fond. Это то, что остается на дне сковороды или котла после жарки или варки. Концентрированный сок продуктов. И есть два вида fond. Первый — правильный, коричневый, ароматный. Он — душа соуса. Его деглазируют вином или бульоном, и он отдает весь свой вкус блюду. А есть второй вид. Вот этот. — Он ткнул пальцем в черные хлопья. — Это fond brûlé. Сгоревший фонд. Горелый. Он не дает вкуса. Он УБИВАЕТ вкус. Он добавляет в еду горечь, кислоту и запах гари. Это не навар, Корделия. Это труп навара. Это призрак, который портит все, к чему прикасается.
Корделия смотрела на него, и в ее глазах медленно происходила сложная внутренняя борьба. С одной стороны — этот чужак только что блевал от ее еды и теперь читает ей лекции о каких-то заморских фонах. С другой — в его словах была странная, пугающая логика. Она никогда не задумывалась о том, что пригоревшее на дне может портить вкус всего блюда. Все так готовили. У всех пригорало. Это было... нормально.
— Сумасшедший, — выдохнула она наконец. — Ты сумасшедший, иностранец. Пришел в мой дом, оскорбил мою стряпню и теперь несешь какую-то чушь про дохлый... как ты его назвал? Фонд?
— Fond, — поправил Элиас. — И я не сумасшедший. Я повар. Настоящий повар. И я могу доказать.
Корделия скрестила руки на груди. Ее поза снова стала закрытой, оборонительной.
— Как? Будешь блевать на все мои котлы по очереди? Устраивать представление для гостей? У меня трактир, а не балаган.
— Сделка, — сказал Элиас. Слово повисло в воздухе, тяжелое и значительное. — Дайте мне неделю. Одну неделю. Я буду готовить сам. Из ваших продуктов. На вашей кухне. Если гостям не понравится — если они скажут, что моя еда хуже вашей, — вы сдадите меня страже. За бродяжничество, за колдовство, за что угодно. Я не буду сопротивляться.
Она молчала, переваривая услышанное. В ее голове, привыкшей к простым расчетам выживания, эта сделка выглядела странно. Он предлагал сам себя подставить. Зачем?
— А если понравится? — спросила она осторожно.
— Тогда вы позволите мне остаться. И работать. И мы будем делить прибыль. Пополам.
Корделия фыркнула.
— Прибыль? Из «Гнилой бочки»? Ты видел, сколько у меня гостей? Один старик Гуннар, который платит раз в месяц ржавым медяком, да парочка бродяг вроде тех, что тебя притащили. Здесь нет прибыли, иностранец. Здесь есть только медленное умирание и долги гильдии мясников.
— Тогда вы ничего не теряете, — парировал Элиас. — Если я провалюсь — я в руках стражи, а вы чисты. Если у меня получится — у вас будет шанс. Шанс, что «Гнилая бочка» перестанет быть гнилой.
Она долго смотрела на него. В ее серых глазах читалась работа мысли — тяжелая, как проворачивание жернова вручную. Она видела перед собой чужака в окровавленной, грязной одежде, бледного от потери крови, с тенью безумия во взгляде. Человека, который упал с неба (в прямом смысле, как ей казалось) и шьет раны как портной. Человека, который говорит странные слова и блюет от самой сытной еды в Эшфорде.
И все же...
Она вспомнила его руки. То, как они двигались, когда он зашивал Гарри. Уверенно. Точно. Так, как она никогда не видела ни у одного цирюльника или лекаря. Если эти руки так же управляются с ножом и продуктами...
— Неделя, — сказала она наконец. Голос ее звучал резко, но в нем больше не было прежней враждебности. — Ровно семь дней. На восьмой, если гости плюнут в твою стряпню, ты отправишься в городскую тюрьму. И я лично прослежу, чтобы стража знала: ты колдун и бродяга.
— Договорились, — Элиас протянул руку.
Корделия посмотрела на его ладонь — чистую, с ровными ногтями (невиданная роскошь в Эшфорде), на которой виднелись тонкие белые шрамы от бесчисленных кухонных порезов. Она колебалась мгновение, затем пожала ее. Рукопожатие у нее было крепким, сухим и коротким, как у торговки, заключающей невыгодную, но необходимую сделку.
— И учти, — добавила она, отпуская его руку. — Продукты мои. Дрова мои. Посуда моя. Испортишь что — вычту из твоей доли. Которой, скорее всего, никогда не будет.
— Справедливо, — кивнул Элиас. — Тогда начнем с самого простого. Мне нужно осмотреть все, что у вас есть. Всю кладовую. Каждый горшок. Каждую специю. Каждую крупинку соли.
Корделия вздохнула, но спорить не стала. Она подошла к маленькой двери в углу кухни, отодвинула тяжелый засов и жестом пригласила его внутрь.
Кладовая «Гнилой бочки» была маленькой, темной и пахла сыростью вперемешку с мышами. Но Элиас, войдя внутрь, почувствовал не отвращение, а странное, почти забытое возбуждение. Так бывало всегда, когда он заходил на новую кухню, в новый ресторан, открывал новый холодильник с продуктами. Возможности. Потенциал. Вызов.
На грубых деревянных полках лежали: большой мешок пшеничной крупы, мешок поменьше с чем-то, похожим на овес, узелок с сушеными бобами, несколько головок чеснока, связка лука, который уже начал прорастать зелеными стрелками, горшочек с солью — серой, крупной, с вкраплениями песка и мелких камушков. Отдельно, в маленьком глиняном горшочке, хранилось нечто, что Корделия с гордостью назвала «заморской специей». Элиас открыл крышку, понюхал и чуть не чихнул. Это был сушеный чеснок. Просто чеснок. Высушенный и растертый в пыль. В этом мире чеснок был не просто специей — он был единственной специей. Альфой и омегой вкуса.
— Это все? — спросил Элиас, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.
— А что, мало? — Корделия уперла руки в бока. — У других и этого нет. Мясо есть — баранья туша. Гильдия мясников дает в долг, но берут втридорога. Еще есть эль — варю сама, но он кислый получается, гости морщатся, но пьют. Больше ничего.
Элиас медленно обошел кладовую, касаясь пальцами мешков и горшков. В его голове, привыкшей творить чудеса из трюфелей, фуа-гра и устриц, сейчас происходила сложная перезагрузка. Он смотрел на эти скудные, грубые продукты и пытался увидеть в них не ограничения, а возможности. Как в той телевизионной передаче, где поваров отправляли в глушь с одним ножом и спичками. Только здесь не было камер. И проигрыш означал не рейтинг, а тюрьму. Или виселицу.
— Завтра, — сказал он, выходя из кладовой. — Завтра утром я начну. А сегодня... сегодня мне нужно отмыть этот котел. И эту кухню. И, пожалуй, самого себя.
Корделия посмотрела на него как на умалишенного.
— Мыть котел? Зачем? Нагар дает вкус, я же говорю.
— Корделия, — Элиас повернулся к ней и посмотрел прямо в глаза. В его взгляде была та непоколебимая уверенность, которая заставляла су-шефов бежать исполнять приказ, даже если он казался безумным. — Первое правило кухни, на которой я работаю: чистота. Никакого нагара. Никакого горелого чеснока. Никакой грязи. Если вы хотите, чтобы через неделю «Гнилая бочка» не стала моей могилой, вы дадите мне щелок, песок и тряпки. И поможете отскребать этот котел до блеска.
Она открыла рот, чтобы возразить, но что-то в его тоне — смесь командирской жесткости и странного, почти фанатичного огня в глазах — заставило ее промолчать. Она лишь фыркнула, развернулась и пошла за щелоком и песком.
Весь оставшийся день они драили кухню. Элиас, превозмогая боль в боку, скреб котел песком, пока его руки не заныли, а черная вода не потекла ручьями на каменный пол. Корделия, ворча и проклиная тот день, когда связалась с сумасшедшим иностранцем, терла столы и сметала вековую паутину с балок.
К вечеру, когда последние лучи тусклого солнца просочились сквозь затянутое бычьим пузырем окно, кухня «Гнилой бочки» выглядела иначе. Не хорошо — до хорошего было как до Нью-Йорка пешком. Но чище. Котел, отмытый до чугунного блеска, сиял в свете очага. Столы были отскоблены. Пол подметен. Даже воздух, казалось, стал легче, хотя запах старого жира и чеснока въелся в стены намертво.
Корделия, уперев руки в ноющую поясницу, оглядела результаты их трудов. Она хотела сказать что-нибудь едкое, но слова застряли в горле. Ее кухня... никогда не была такой. Даже при отце.
— Завтра, — сказал Элиас, вытирая мокрые от пота и воды волосы. — Завтра я покажу вам, что можно сделать из пшеницы, лука и бараньего жира. Если, конечно, вы не боитесь, что ваши гости умрут от удовольствия.
Корделия ничего не ответила. Она только посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом, в котором страх мешался с надеждой, а недоверие — с острым, почти голодным любопытством. Она поставила на кон свой трактир, свою репутацию и свою свободу. И теперь оставалось только ждать и смотреть, что из этого выйдет.
Где-то вдали, на улицах Эшфорда, залаяли собаки. Ветер донес запах дыма, требухи и гниющих овощей. Ночь опускалась на город, укутывая его в привычный мрак и вонь.
Но в «Гнилой бочке», впервые за долгие годы, пахло не только чесноком и безнадегой. Здесь пахло щелоком, сырым деревом и — едва уловимо — возможностью. Возможностью, которая зрела в голове уставшего, раненого человека в грязной рубашке, засыпающего на жестком топчане в каморке-кладовке. Завтра должен был начаться первый день его недельного испытания. И Элиас Винтер, шеф-повар, попавший из Нью-Йорка в кулинарный ад, собирался приготовить из этого ада кое-что стоящее. Хотя бы для начала — съедобное.
Глава 3. Слёзы в пивной кружке
Элиас Винтер проснулся от холода.
Нет, не так. В Нью-Йорке он просыпался от вибрации смартфона с напоминанием о закупке тунца Bluefin или от того, что сосед сверху, мистер Голдштейн, врубал на полную катушку свой проклятый перфоратор ровно в восемь ноль-ноль. Здесь, в вымышленном городе Эшфорд, королевство Вальдемар, его разбудил не звук, а его отсутствие. Тишина была такой плотной, что в ней можно было вязнуть, как в тесте, забытом на расстойке на сквозняке. И эта тишина была ледяной.
Он осторожно повернулся на топчане. В боку, там, где в прошлой жизни (или это было вчера?) его пырнули заточкой, тупо заныло. Пальцы сами потянулись к груди, проверяя. Белый китель, некогда стоивший две тысячи долларов, теперь напоминал застиранную половую тряпку, но под ним, на ребрах, красовалась аккуратная повязка из серого льна. Сделанная на совесть. Игла, которую он вчера перехватил у Корделии, была поварским шпагатом по сравнению с хирургической нитью, но узел держал крепко. Это радовало. В конце концов, сдохнуть от заражения крови в дерьмовом средневековом трактире, не успев даже нормально позавтракать, было бы вопиющим нарушением профессиональной этики шефа мишленовского ресторана.
«Гнилая бочка», его временное пристанище, встретила его запахом. Вчера, в полубреду, вонь казалась просто частью пейзажа: кислое пиво, застарелый пот, чеснок и что-то неуловимо горелое — запах паленой надежды. Сегодня к этому букету примешался новый оттенок. Аромат чистого, выскобленного песком дерева и влажного камня. Они с Корделией вчера убили на это полдня, и, надо признать, оно того стоило.
Спустившись по скрипучей лестнице в общий зал, Элиас застал Корделию Грей за странным занятием. Она стояла у огромного очага, сложенного из грубого, закопченного камня, и смотрела на чугунный котел так, будто он сейчас заговорит с ней голосом покойной бабушки. Котел, к слову, блестел. От черной, въевшейся за годы сажи не осталось и следа. Это была единственная чистая вещь во всем Эшфорде, и Элиас испытывал к этому котлу почти отцовскую гордость.
— Он блестит, — сказал Элиас вместо приветствия. Голос прозвучал хрипло, но твердо. — Это хорошо. В чистом котле даже грех невкусным получается.
Корделия вздрогнула, будто её застали за чем-то постыдным. Она резко обернулась, и в её карих, чуть раскосых глазах, доставшихся ей, видимо, от благородного папаши-герцога, мелькнуло раздражение, смешанное с тем самым любопытством, которое она так старательно прятала.
— Ты говоришь странные вещи, чужеземец, — бросила она, скрестив руки на груди. Её простое шерстяное платье было в муке, а рыжеватые волосы, выбившиеся из-под чепца, прилипли ко лбу. — Котёл есть котёл. Сегодня утром заходил Гуннар, просил его «знатной» похлебки. Я сказала, что кухня закрыта до вечера. Он ушел, бормоча что-то про порчу и ведьм.
— Ведьмы, — усмехнулся Элиас, подходя к огромному дубовому столу, служившему разделочной поверхностью. Он положил на него свою «Сковороду судьбы». Она звякнула о дерево знакомым, успокаивающим звоном хорошей стали. — Гуннару просто повезло, что он не попробовал то, что здесь называли едой до моего появления. Иначе он бы точно уверовал в проклятие.
Корделия поджала губы, но спорить не стала. В конце концов, её брат, Рыжий Гарри, сейчас спал наверху не с лихорадкой, а со спокойным румянцем выздоравливающего. И зашил его этот странный тип в белом балахоне. Аргумент весомее золотого дублона.
— Неделя, Элиас Винтер, — напомнила она, и её голос снова стал твердым, как кремень. — Сегодня вечером ты покажешь, на что годишься. Продукты в кладовой. Там пшеничная мука грубого помола, пиво, что скисло позавчера, лук, немного бараньего жира и остатки трав из пучка, что я собирала у реки. Это всё.
Элиас кивнул и направился в кладовую. Это была крошечная каморка без окон, пропахшая мышами и затхлостью. Он провел рукой по шершавым мешкам. Мука была серой, тяжелой, с отрубями. Для круассанов или бриоши — смерть. Для сытной деревенской лепешки — то, что доктор прописал.
Пиво в бочонке, заглянув в который он поморщился от уксусного духа, было действительно безнадежно прокисшим. Но для опытного повара «испорченный продукт» — это просто ингредиент с изменившимися свойствами.
Его взгляд упал на плетеную корзину с луком. Обычный, желтый, местами проросший зелеными перьями, лук. Золото Эшфорда. Местные бросали его в кипящее варево целиком, тушили до состояния слизистых ошметков, а потом щедро приправляли этим тошнотворным жженым чесноком. Элиас взял одну луковицу, подбросил её в руке.
— Сегодня, дружок, ты будешь звездой, — пробормотал он, и впервые за эти два дня в его глазах загорелся не лихорадочный блеск больного, а азартный огонь профессионала.
Он вернулся в зал. Корделия скептически наблюдала за ним из угла, делая вид, что перебирает какую-то старую упряжь.
Первым делом Элиас занялся луком. Он взял свой главный нож, «Сковороду судьбы», ту самую, что прошла с ним сквозь время (или пространство, черт его разберет), и начал нарезать лук. Тонко. Очень тонко. Почти прозрачными полукольцами. В мишленовском ресторане за такую нарезку отправили бы на пересмену, но здесь, в полумраке «Гнилой бочки», это было похоже на колдовство.
Корделия подошла ближе, не в силах скрыть любопытство.
— Ты что творишь? — спросила она, нахмурившись. — Крошишь его так, будто он тебе жизнь испортил. Мы его просто режем на четыре части и в котел.
— В том-то и дело, Корделия, — ответил Элиас, не поднимая глаз. Руки двигались механически, с выверенной годами практики точностью. — В вашем мире еду не готовят. Её казнят. Сжигают на костре из чеснока и горелого жира.
Он закончил с луком. Гора тончайших, почти невесомых полуколец высилась на столе. Затем он взял тяжелую чугунную сковороду, найденную вчера при уборке. Она была старая, вся в рытвинах, но толстое дно — это главное. Элиас бросил на неё небольшой кусочек бараньего жира. Жир затрещал, распространяя по кухне аромат, который был здесь привычен, но не раздражал.
И тут началось то, что повергло Корделию в ступор.
Элиас высыпал на сковороду весь лук. Сразу. Огромную, казалось бы, гору. Местные всегда добавляли лук понемногу, чтобы он «плавал» в жиже. А здесь вся сковорода была забита луком под завязку.
— Ты его сожжешь, безумец! — воскликнула она.
— Тсс, — шикнул он, не оборачиваясь. — Слушай.
В кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим шипением жира. Элиас убавил жар, отодвинув сковороду на край каменной плиты, подальше от самых горячих углей. Он не сводил с лука глаз. Прошло пять минут. Десять. Лук стал мягким, прозрачным. Корделия уже хотела сказать что-то язвительное, как вдруг заметила перемену. По краям сковороды, там, где тонкие луковые кольца соприкасались с раскаленным чугуном, появился золотистый ободок.
Элиас взял деревянную ложку и начал медленно, почти лениво помешивать лук. Это не было хаотичное мельтешение, к которому привыкла Корделия. Это был ритуал. Лук не горел. Он отдавал влагу, сжимался, уменьшался в объеме втрое, но вместо того, чтобы превратиться в серую кашу, он приобретал цвет. От бледно-желтого к цвету свежей соломы. От соломы к цвету янтаря. И запах! Вонь горелого чеснока, пропитавшая эти стены, отступила перед новым ароматом. Он был сложным. Сладким. Ореховым. Плотным, как туман над болотом, и таким же обволакивающим.
— Что ты делаешь? — прошептала Корделия, уже не с вызовом, а с искренним недоумением. Её ноздри раздувались, впитывая этот чуждый, манящий запах. — Почему он не сгорел? Почему пахнет... медом? У нас нет меда.
— Это карамелизация, — ответил Элиас, продолжая медленно водить ложкой. — Медленный огонь и терпение. Лук полон сахара, Корделия. Не такого, какой ты кладешь в чай, но внутри него он есть. Чтобы его выпустить, нужно время и ласка. А ваши повара насилуют его кипятком. Отсюда и горечь.
Она ничего не поняла из сказанного, кроме слова «мед». Но она видела результат. Гора лука превратилась в небольшое, тягучее, блестящее месиво цвета темного янтаря. Это выглядело как самая дорогая приправа в мире. Элиас снял сковороду с огня и выложил карамелизированный лук в миску.
— Это только половина дела, — сказал он, вытирая пот со лба.
Затем он взялся за тесто. В большую деревянную миску он высыпал грубую серую муку. Добавил туда же добрую ложку бараньего жира, щепотку соли и, вместо воды, плеснул прокисшего пива. Корделия охнула.
— Это же испорченное! Он прокис! Стража запрещает такое даже нищим раздавать!
— В этом мире вообще всё прокисло, включая настроение, — проворчал Элиас, начиная замешивать тесто. — Но в прокисшем пиве живут маленькие звери, которые любят делать тесто пышным. Они как я — трудятся в грязи, чтобы создать что-то стоящее.
Он месил долго и яростно. Мышцы на предплечьях вздувались, шов в боку ныл, но он не останавливался. Тесто должно стать гладким и упругим, несмотря на грубую муку. Наконец, скатав его в шар, Элиас накрыл миску чистой тряпкой и убрал в самое теплое место у очага.
— Пусть отдыхает, — сказал он. — Тесту тоже нужно время.
Остаток дня тянулся мучительно медленно. В трактир заглянул давешний Гуннар, но, вдохнув непривычный запах карамели и дрожжевого теста, вытаращил глаза и, пробормотав молитву, ретировался. Корделия не находила себе места, слоняясь по залу и то и дело заглядывая под тряпку на миске.
Тесто и впрямь поднималось! Оно пузырилось, дышало, увеличивалось в размерах, будто живое. В мире, где хлеб был плоским, как подошва, а пироги твердыми, как кирпичи, это было сродни чуду.
Ближе к вечеру, когда солнце за окном окрасило грязные лужи Эшфорда в цвет разбавленного вина, Элиас приступил к финалу. Он раскатал тесто в большой, неровный, но тонкий пласт. Затем выложил на середину всю массу карамелизированного лука, оставив края свободными. Аккуратно, с ювелирной точностью, загнул края, формируя подобие деревенского галета — открытого пирога. Сверху, для глянца, смазал корочку остатками растопленного жира.
— Печь, — скомандовал он.
Корделия, подчиняясь его властному тону, открыла заслонку большой хлебной печи. Жар оттуда пахнул в лицо. Элиас на деревянной лопате отправил пирог в самое пекло.
— Теперь молиться, — сказал он, привалившись спиной к стене и закрыв глаза. Боль в боку вернулась с новой силой.
Следующие полчаса превратились для Корделии в пытку. Запах из печи шел божественный. Он просачивался сквозь щели в ставнях на улицу. Сладкий аромат печеного лука и дрожжевого хлеба смешивался с привычной портовой вонью, создавая невероятный, диссонирующий аккорд.
Наконец, Элиас открыл глаза.
— Готово.
Он достал пирог. И у Корделии перехватило дыхание. Он был золотым. Не серым, не подгорелым с одного боку, а равномерно золотисто-коричневым, с пузырящейся, хрустящей на вид корочкой. В центре, словно драгоценность в оправе, темнела блестящая, маслянистая начинка из лука, источающая аромат карамели, орехов и легкой кислинки от пива.
Именно в этот момент дверь «Гнилой бочки» со скрипом отворилась.
На пороге стоял тот самый старик Гуннар. Его нос, красный и пористый, как переспелая клубника, хищно раздувался. За его спиной маячили еще две неясные фигуры портовых грузчиков.
— Слышь, хозяйка, — прошамкал Гуннар, переступая порог, несмотря на её протестующий жест. — Тут по всей пристани дух пошел. Сдох у тебя кто в подполе, что ли? Сладко больно воняет. Даже чайки сдурели, на крышу твою садятся.
Корделия застыла. Она хотела выгнать их, сказать, что трактир закрыт, но её взгляд уперся в пирог на столе. И она промолчала.
