Чешуя под кожей

— Я явлюсь.

— Я знаю. — Он вернулся за стол, взял кофейную чашку, отпил глоток. — Можешь идти, Верн. И постарайся выспаться. Завтра тебе понадобятся все силы.

Лиана встала. Ноги были ватными, но она заставила себя идти ровно, не спеша — к двери, к выходу из кабинета, к лифту, который поднимет её на поверхность. В спину ей смотрел взгляд Инсмута — тяжёлый, оценивающий, как у человека, который уже решил её судьбу.

У двери она остановилась.

— Что будет с Рейном? — спросила она, не оборачиваясь.

— Это зависит от тебя, — ответил Инсмут. — Если ты выполнишь задание, его отстранение снимут. Если нет… — он не закончил. Не нужно было.

Лиана вышла.

Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, и в коридоре шестого уровня снова стало тихо — только гул артефактов где-то далеко и её собственное дыхание.

Она прислонилась спиной к стене, закрыла глаза. В голове крутились обрывки мыслей, как фантомные отпечатки на сером поле — хаотично, больно, невыносимо.

Чистильщики — собственность Бюро.

Она всегда знала это правило. Знала, но никогда не ощущала его на своей шкуре. Рейн был мягким — он давал выбор, позволял отказываться, списывал неудачи на «профессиональное выгорание». Инсмут был другим. Инсмут был системой. Холодной, безликой, несгибаемой.

Лиана открыла глаза. В коридоре никого не было — только бледно-зелёные стены и ровный свет артефактов. Она оттолкнулась от стены и пошла к лифту.

По пути она достала из кармана амулет и посмотрела на него. Сообщение Рейну так и осталось непрочитанным — диск не показывал уведомлений. Лиана сжала его в кулаке и убрала обратно.

Она не будет звонить Рейну. Не будет никого просить о помощи. Потому что помощи не будет. Бюро сказало «надо» — и она пойдёт. Или её сотрут.

Лиана вошла в лифт, нажала кнопку первого уровня. Платформа дрогнула и поплыла вверх.

Завтра, — думала она. — Завтра я снова войду в его разум. Или он войдёт в мой. Но кем я выйду оттуда — уже неважно. Важно только то, что выбора у меня нет.

Лифт остановился. Двери открылись, выпуская её в холл первого уровня — шумный, суетливый, полный людей, которые не знали, что где-то под их ногами, в подвалах Цитадели, дракон улыбнулся впервые за два года.

И что завтра чистильщик седьмого ранга Лиана Верн вернётся к нему — не потому, что хочет, а потому, что не может отказать.

Она вышла на улицу. Солнце светило ярко, две луны уже скрылись за горизонтом, оставив небо голубым и чистым. Обычный день. Обычный город. Обычная жизнь.

Ничего обычного не осталось.

Глава 6. Попытка забыться

Лиана не поехала домой.

Она вышла из Бюро, остановилась на крыльце, глубоко вдохнула прохладный воздух и поняла, что не хочет возвращаться в свою пустую квартиру. Не хочет сидеть на диване с трещиной в стене и смотреть в потолок, ожидая, когда серое поле придёт за ней снова. Не хочет прикасаться к амулету, который молчит, потому что говорить не с кем.

Она хочет быть обычным человеком. Хотя бы сегодня. Хотя бы на несколько часов.

Она свернула налево, в сторону Старого города, где улицы были узкими, дома — низкими, а воздух пах хлебом и жареными каштанами. Она не была здесь уже несколько месяцев — чистильщики редко выбираются в эту часть столицы, слишком людно, слишком шумно, слишком много чужих мыслей, которые случайно зацепляются за ментальную защиту и раздражают, как песок в ботинках.

Но сегодня она отключила защиту. Сознательно. Пусть чужие мысли текут сквозь неё, пусть задевают, пусть мешают. Может быть, среди них она найдёт ту, свою. Ту, которая заглушит голос, шепчущий «Ты. Моя.»

Кафе называлось «У Сладкоежки» — вывеска с изображением пухлого пирожного в цилиндре, за стеклом витрины — горы эклеров, корзиночек, безе. Лиана толкнула дверь, и колокольчик над входом жалобно звякнул.

Внутри было тесно и уютно. Пять столиков, два из которых заняты — молодая пара с ребёнком и пожилой маг, читающий газету. Пахло ванилью и кофе. На стойке стояла клетка с канарейкой, которая спала, нахохлившись.

— Добрый день, — сказала девушка за стойкой — веснушчатая, с рыжими косичками, в переднике в горошек. — Что вам положить?

Лиана посмотрела на витрину. Пирожные были маленькими, разноцветными, с глазурью, с орешками, с цукатами. Она не ела сладкого уже несколько лет — не потому, что не любила, а потому, что не видела смысла. Еда была топливом для тела, не больше. Чистильщики не тратили время на гастрономические удовольствия.

— Вот это, — сказала она, ткнув пальцем в первое попавшееся. Эклер с шоколадным кремом, посыпанный серебряными драже.

Девушка улыбнулась, достала пирожное, положила на тарелку. Лиана взяла, расплатилась, села за столик у окна.

Эклер оказался приторным. Крем — слишком жирным, тесто — слишком мягким. Лиана откусила кусочек, прожевала, проглотила. Вкус был — сладкий, чуть горьковатый из-за шоколада. Но он не приносил удовольствия. Она жевала механически, глядя в окно на прохожих.

Женщина с коляской. Мужчина в деловом костюме, разговаривающий по амулету. Двое подростков, толкающих друг друга. Старушка с авоськой, полной зелени.

У них у всех была жизнь. Своя, настоящая, с радостями и горестями, с утрами и вечерами, с любовью и ненавистью. Они не знали, что такое входить в чужой разум и вырезать из него воспоминания. Они не знали, что такое быть пустым изнутри и притворяться, что это нормально.

Они были обычными людьми. А она нет.

Лиана доела эклер, вытерла пальцы салфеткой и заказала второй.

— Вы Лиана? — Голос за спиной заставил её замереть. Знакомый голос. Слишком знакомый.

Она обернулась.

У стойки стояла Мирра — чистильщик пятого ранга, её бывшая сокурсница по Академии. Невысокая, полноватая, с вечно растрёпанными русыми волосами и круглыми щеками, которые делали её похожей на хомяка. Они учились вместе три года, потом вместе поступили в Бюро, но быстро разошлись — Мирра выбрала «чистую» работу с пациентами низкого ранга, а Лиана ушла в глубину.

— Привет, — сказала Мирра, подходя ближе. В руках она держала чашку кофе и тарелку с корзиночкой. — Можно присесть?

— Нельзя, — ответила Лиана.

Мирра не обиделась — она привыкла к резкости Лианы ещё в Академии. Просто вздохнула, поставила чашку на соседний столик и села сама, не дожидаясь приглашения.

— Ты плохо выглядишь, — сказала она, впиваясь зубами в корзиночку.

— Спасибо.

— Я серьёзно. Глаза красные, под глазами круги, ты похудела. — Мирра жуя, разглядывала её с профессиональным интересом коллеги, который трудно спутать с обычным любопытством. — Ты в порядке?

— В полном.

— Врёшь.

Лиана отвернулась к окну. За стеклом всё так же шли люди, но теперь их лица казались размытыми — как будто между ней и миром опустилась пелена.

— Я слышала про задание, — продолжала Мирра, не обращая внимания на её молчание. — Весь шестой уровень только об этом и говорит. Дракон. Опустошение. Ты — седьмой чистильщик. — Она откусила ещё кусок корзиночки. — Все гадают, справишься ты или…

— Или кончу как те шестеро? — закончила Лиана. — Можешь не гадать. Я отказываюсь от задания.

Мирра поперхнулась.

— Что? Отказываешься?

— Уже отказалась. Новый глава Бюро сказал, что отказ не принят. — Лиана наконец повернулась к ней. — Так что завтра я снова пойду в Цитадель. И, скорее всего, не вернусь.

Мирра положила недоеденную корзиночку на тарелку и накрыла её салфеткой — жест, который Лиана помнила ещё с Академии. Мирра всегда так делала, когда волновалась.

— Ты не должна идти одна, — сказала она тихо. — Я могу пойти с тобой. В качестве поддержки. Не в разум, конечно — у меня ранга не хватит, но физически. Чтобы кто-то был рядом.

— Не надо.

— Лиана…

— Я сказала — не надо! — Лиана повысила голос, и канарейка в клетке вздрогнула, открыла глаза. Девушка за стойкой обернулась, пожилой маг поднял голову от газеты. — Извини, — добавила Лиана тише. — Я просто… не хочу никого впутывать.

Мирра посмотрела на неё долгим, грустным взглядом. В её глазах не было обиды — только сожаление.

— Ты всегда так, — сказала она. — В Академии ты была одиночкой. В Бюро — одиночкой. Я думала, это просто характер. А теперь я вижу — ты боишься.

— Чего?

— Что кто-то узнает, что ты не такая, как все. Что внутри у тебя пустота. — Мирра встала, взяла чашку с недопитым кофе. — Только дуракам не видно, Лиана. Я чистильщик. Я вижу пустоту за километр. И не боюсь её. Потому что ты — не пустота. Ты просто человек, который слишком долго был один.

Она развернулась и вышла из кафе, не попрощавшись. Колокольчик звягнул, канарейка чирикнула, и снова стало тихо — только шёпот посетителей и звон ложек о тарелки.

Лиана осталась сидеть у окна с недоеденным вторым эклером. Пирожное растаяло, крем растёкся по тарелке, драже осыпались на блюдце. Она смотрела на них и думала о словах Мирры.

Ты боишься, что кто-то узнает, что ты не такая, как все.

Она боялась. Не того, что кто-то узнает — того, что это правда. Что она действительно не такая. Что внутри неё пустота, которую она заполняла работой, работой и только работой. А теперь работа уходит — и пустота остаётся.

Лиана встала, бросила монету на стол — больше, чем стоило пирожное — и вышла на улицу.

---

Она шла без цели. Ноги сами несли её вперёд, мимо магазинов, лавок, лотков с фруктами. Она смотрела на витрины, но не видела товаров. Смотрела на лица, но не запоминала их. Город тек вокруг неё, как река, а она стояла посреди течения — холодная, неподвижная, чужая.

Парк она нашла случайно. Просто свернула за угол и оказалась перед кованой оградой, за которой росли старые липы и каштаны. Вход был свободным — табличка «Закрыто на реконструкцию» висела криво, но калитка была открыта.

Лиана вошла.

В парке было пусто. Дорожки усыпаны опавшими листьями, скамейки покрыты паутиной, фонтан в центре не работал — из чаши торчали ржавые трубы. Здесь, видимо, действительно собирались делать реконструкцию, но бросили на полпути. Или не начинали вовсе.

Она села на скамейку у засохшего куста сирени, положила руки на колени и уставилась в пустоту.

Одиночество пришло не вдруг — оно нарастало постепенно, как вода, которая заливает трюм тонущего корабля. Сначала по щиколотку — мелочь, не обращаешь внимания. Потом по колено — уже неудобно, но терпимо. Потом по пояс — начинаешь задыхаться. А теперь она стояла по горло в одиночестве, и вода поднималась всё выше.

У неё не было друзей. В Академии она держалась особняком — не потому, что её не принимали, а потому, что она сама не хотела принимать. Ей казалось, что дружба — это лишние связи, которые могут быть использованы против неё. Что семья — это слабость, которую могут эксплуатировать враги. Что хобби — это пустая трата времени, которое можно потратить на повышение ранга.

Она всегда считала это плюсом. Свобода от привязанностей. Возможность собрать вещи за пять минут и уехать куда угодно. Никаких слёз на прощание, никаких скучающих писем, никаких обязательств.

Теперь она чувствовала это как пустоту. Зияющую, холодную, голодную.

Кому будет дело, если я исчезну? — подумала Лиана. — Рейн потеряет ценного сотрудника. Инсмут — удобный инструмент. Мирра всплакнет на поминках и забудет через неделю. И никто, никто не придёт в мою пустую квартиру, не сядет на мой продавленный диван, не посмотрит на трещину в стене и не скажет: «Здесь жил хороший человек».

Потому что она не была хорошим человеком. Она была чистильщиком. Инструментом. Функцией.

Она закрыла глаза.

И сразу же увидела серое поле.

---

Но теперь оно было другим.

Ветер. Раньше ветра не было — ни дуновения, ни движения воздуха. Теперь ветер дул — слабый, тёплый, пахнущий дымом и озоном. Он шевелил её волосы — здесь, в ментальном пространстве, волосы были, как и одежда, как и кулон на шее.

Серое поле простиралось до горизонта, но горизонт больше не был ровным. Где-то вдали, на границе видимости, земля поднималась — холм. Маленький, пологий, но явно искусственный. На вершине холма стояла фигура.

Человек. Высокий, тёмный, с длинными волосами, развевающимися на ветру.

Ксавьер.

Он стоял неподвижно, как статуя, но его глаза горели золотом — даже на таком расстоянии Лиана видела этот свет. Он смотрел на неё. Не на равнину, не на горизонт, не в пустоту — именно на неё.

— Это сон, — сказала себе Лиана. — Это просто сон. Моего тела нет на сером поле. Я сплю на скамейке в заброшенном парке. Через минуту я проснусь.

Но она не просыпалась.

Она сделала шаг. Потом другой. Ноги несли её вперёд, к холму, к фигуре, к золотым глазам, которые ждали. Она не хотела идти — но шла. Как тогда, в прошлый раз, когда ноги не слушались. Только теперь сопротивление было слабее. Или она устала сопротивляться.

— Что тебе нужно? — крикнула она, когда расстояние сократилось до сотни шагов.

Ксавьер не ответил. Он просто стоял и смотрел — и в его взгляде не было угрозы. Не было враждебности. Только… ожидание. Как будто он ждал, что она сама сделает следующий шаг.

Лиана остановилась в двадцати шагах от холма. Она могла разглядеть его лицо — резкие скулы, тонкие губы, тёмные брови. И глаза — золотые, горящие, но не злые. Пустые? Нет. Полные. Полные того, что она не могла назвать.

— Ты не настоящий, — сказала она. — Ты — фантом. Остаток памяти. Осколок того, кем ты был до опустошения. Тебя здесь нет.

Ксавьер наклонил голову. Один жест — и в нём вдруг проявилось что-то человеческое. Не драконье, не звериное — обычное, живое, почти уязвимое.

Почему ты не боишься? — спросил он.

Голос прозвучал не вслух — у неё в голове. Теплый, низкий, с той же вибрацией, что и в фантомном отпечатке. Но мягче. Без той ледяной твёрдости, с которой он говорил у трона.

— Боюсь, — ответила Лиана. — Очень боюсь. Но я не могу показать это. Если я покажу страх, ты… или то, что от тебя осталось… войдёшь внутрь.

Я уже внутри, — ответил Ксавьер. — Я всегда был внутри. Ты просто не знала.

Он сделал шаг вниз по склону холма. Один шаг. И земля под ногами Лианы дрогнула — не сильно, чуть-чуть, как при слабом подземном толчке.

— Не приближайся, — сказала она.

Он остановился. Но его глаза продолжали гореть — ровным, спокойным золотом, без агрессии. И в этом спокойствии было что-то более страшное, чем любая угроза. Он не хотел её напугать. Он хотел, чтобы она поняла.

Ты знаешь правду, — сказал он. — Ты всегда её знала. Просто прятала глубоко. Там, куда не могли достать даже чистильщики. Но теперь правда выходит наружу. Она течёт по твоим венам. Она стучит в твоём сердце. Она смотрит на тебя моими глазами.

— Ты не мой. — Лиана сжала кулаки. — Я не твоя. Я — это я. Лиана Верн. Чистильщик седьмого ранга. И никто не имеет права решать за меня, кем мне быть.

Ксавьер улыбнулся. Первый раз. Улыбка была кривой, грустной — совсем не драконьей.

Ты не знаешь, кто ты, — сказал он. — Но я знаю. Я помню. Я помню всё. Каждый фрагмент, каждую деталь, каждое мгновение. И когда ты войдёшь в меня — по-настоящему, не через защитные слои, а в самую глубину — ты тоже вспомнишь.

— Я не буду входить.

Будешь. Ты уже идёшь. Каждый твой шаг приближает тебя ко мне. Каждое твоё дыхание — моё. Каждая твоя мысль — моя. Потому что ты — это я. А я — это ты. Мы одно целое, разделённое надвое. И нас никто не сможет собрать, кроме нас самих.

Лиана хотела ответить, но не смогла. Потому что серое поле начало таять — края потемнели, ветер стих, золотые глаза Ксавьера померкли.

Она просыпалась.

Последнее, что она увидела перед тем, как открыть глаза в реальном мире — его руку, протянутую к ней. Не угрожающе. Не требовательно. А так, как протягивают руку тонущему.

Вернись ко мне, — услышала она, проваливаясь в темноту. — Вернись, и я покажу тебе, кто ты на самом деле.

---

Она открыла глаза в парке.

Солнце село. Две луны висели низко — бледная и золотистая, как всегда. Фонари не горели — парк был заброшен, и никто не заботился об освещении. Лиана сидела на скамейке, покрытая холодным потом, и смотрела на засохший куст сирени, который в темноте казался скелетом какого-то древнего зверя.

Она не знала, сколько проспала. Час? Два? Минуту? Время потеряло смысл.

Она встала — ноги затекли, спина болела — и медленно пошла к выходу из парка. Мимо фонтана с ржавыми трубами. Мимо кованой ограды. На улицу, где горели фонари и шли люди — такие же, как утром, но уже в пальто и шарфах.

Она добралась до дома. Поднялась на свой этаж. Открыла дверь ключом — тот же замок, те же три поворота. Включила свет — лампочка на кухне мигнула и загорелась.

Квартира встретила её тишиной.

Лиана скинула обувь, прошла в гостиную, села на диван. Плед так и лежал на полу — она не стала его поднимать. Часы на стене показывали без четверти семь — сломанные часы всегда показывали одно и то же.

Она легла, закрыла глаза и сразу же провалилась в сон.

Серое поле не пришло. Была только темнота — спокойная, тёплая, обещающая отдых. Но перед тем, как сознание окончательно погасло, Лиана почувствовала чьё-то присутствие. Не рядом — внутри. Там, где заканчивалась она и начиналось что-то другое.

Завтра, — подумала она. — Завтра я вернусь к тебе. Не потому, что хочу. Не потому, что должна. А потому, что не могу иначе.

И в ответ — откуда-то из глубины, из-под серой равнины, из золотых глаз — пришло тепло.

Не обжигающее. Не чужое. Своё.

Как будто она наконец вернулась домой.

Глава 7. Второй контакт. Отпечаток

Лиана проснулась за час до рассвета.

Не от шума, не от света, не от внутреннего будильника — просто открыла глаза и поняла, что спать больше не будет. В голове было пусто и ясно, как после хорошей чистки. Ни тревоги, ни страха, ни того липкого ужаса, который преследовал её последние дни.

Только одна мысль — холодная, как лезвие ментального скальпеля:

Он проник в мой сон.

Невозможно. Пустой разум не может влиять на сознание чистильщика седьмого ранга. Не может создавать связные образы. Не может говорить — не рычать, не мычать, а именно говорить осмысленными фразами. И уж точно не может явиться в чужой сон и протянуть руку со словами «Вернись ко мне».

Но он явился. Она помнила каждую деталь — ветер, холм, золотые глаза, улыбку. Помнила тепло, которое разлилось по телу перед пробуждением. Это было реально.

Лиана села на диване, свесила ноги. Плед всё ещё лежал на полу — она подняла его, сложила, положила на спинку. Механические движения помогали думать.

Как он это сделал?

Вариантов было два. Первый — она теряет рассудок. Фантомные отпечатки, голоса в голове, сны, в которых пустой дракон обретает голос — классическая картина ментального разрушения. То, что случилось с шестью чистильщиками до неё. Она сходит с ума, и сон о Ксавьере — просто симптом.

Второй вариант — Ксавьер не так пуст, как кажется. Его разум не стёрт дотла, а заблокирован, законсервирован, спрятан за слоями серой пустоты. И он не просто ждёт — он действует. Он нашёл способ коснуться её сознания через связь, которая возникла во время первого погружения.

Лиана встала, подошла к окну. За стеклом серело — город просыпался. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, залаяла собака, загудел мусоровоз. Обычное утро.

Она посмотрела на свои руки. Ни белого узора, ни золотых крапинок в глазах — только отражение в мутном стекле. Обычные руки. Обычное лицо.

Кто ты? — спросила она у отражения. Отражение не ответило.

Она приняла решение за секунду. Не будет ждать Инсмута. Не будет тянуть сутки. Она пойдёт в Цитадель сегодня, сейчас, и докажет себе, что контролирует ситуацию. Она — чистильщик седьмого ранга. Она входила в разумы безумцев и убийц. Она справится с пустым драконом. Даже если он умеет проникать в сны.

Особенно если он умеет проникать в сны.

---

Цитадель Изоляции встретила её тем же белым камнем и запахом озона. Офицер на входе удивился — её визит не был запланирован, но пропуск первого уровня всё ещё действовал. Инсмут распорядился обеспечить ей доступ в любое время.

— Вы уверены, что хотите идти сейчас? — спросил офицер, провожая её к лифту. — Без подготовки? Без поддержки?

— Я всегда работаю без поддержки, — ответила Лиана.

Лифт опустился на нулевой уровень. Дверь из чёрного стекла открылась, впуская её в куб. Ксавьер сидел в кресле — такой же бледный, неподвижный, опутанный трубками. Глаза открыты, но пусты. Ни намёка на вчерашний сон, ни золотого свечения, ни движения.

Лиана подошла к нему, остановилась в шаге. Посмотрела в его глаза — пустые, как две бездонные ямы.

— Это ты был в моём сне? — спросила она тихо. — Ты? Или моё безумие?

Ксавьер не ответил. Даже не моргнул.

— Ладно, — сказала Лиана. — Сейчас узнаем.

Она сняла кулон с каплей крови, повесила его на специальный крючок у стены — теперь якорь будет тянуть её не изнутри, а снаружи. Быстрее. Безопаснее. Она надела ментал-проводящие перчатки — тонкие, почти невесомые, с рунами на пальцах. Не любила перчатки, но сегодня решила не рисковать.

— Начинаю погружение, — произнесла она для регистратора, который установили вместо вчерашнего — новый, с усиленной защитой. — Второй контакт с объектом Ксавьер Обсидиановый. Цель — исследование глубинных слоёв разума, поиск остаточных фрагментов памяти.

Она подняла правую руку, коснулась пальцами виска Ксавьера. Кожа пошла рябью. Кость растворилась. Память потекла навстречу — холодная, вязкая, знакомая.

Лиана закрыла глаза и провалилась внутрь.

---

Серое поле.

То же самое — бесконечная равнина, серое небо без горизонта, тишина, которая давит на уши. Но что-то изменилось. Воздух стал плотнее, тяжелее, как перед грозой. И ветра не было — вчерашний ветер, который пах дымом и озоном, исчез.

И Ксавьера не было.

Холм, на котором он стоял в её сне, исчез — равнина стала идеально ровной, как стол. Ни бугорка, ни впадины. Только серая поверхность, уходящая в бесконечность.

Лиана сделала шаг. Потом другой. Поверхность прогибалась под ногами — ровно настолько, чтобы напомнить о себе, но не мешать. Она шла и считала шаги. Методично. Как учили в Академии.

Если ты потерял ориентиры в ментальном пространстве, двигайся по прямой и считай шаги. Рано или поздно ты наткнёшься на структуру, которая нарушает однородность. Это и будет твоя цель.

Сто двадцать три шага. Сто двадцать четыре. Сто двадцать пять.

На сто тридцать седьмом шаге однородность нарушилась.

Прямо перед ней, на уровне груди, висел фантомный отпечаток. Не золотой, как в прошлый раз — серебряный, холодный, с ровным, почти клиническим свечением. Он не пульсировал, не метался — просто висел, ожидая, когда его коснутся.

Лиана остановилась. Вспомнила прошлый отпечаток — тронный зал, слова о Гнезде, холодный голос Ксавьера. Её передёрнуло.

— Я контролирую ситуацию, — сказала она себе. — Я — чистильщик. Я пришла за информацией. Я не обязана в неё верить. Я просто собираю данные.

Она протянула руку и коснулась серебряного свечения.

---

Мир дёрнулся, размылся и сложился заново.

Лаборатория.

Белое помещение, стерильное до боли в глазах. Стены из полированного металла, пол из белой плитки, потолок — панели с холодным голубоватым светом. В воздухе пахло антисептиком, озоном и чем-то ещё — сладковатым, химическим, как в операционной, где только что закончили сложную операцию.

Посередине комнаты стоял контейнер.

Не клетка, не кресло — контейнер. Прозрачный цилиндр из стекла (или материала, похожего на стекло), наполненный мутной жидкостью. Внутри жидкости плавало что-то — маленькое, скрюченное, с едва различимыми очертаниями рук и ног.

Ребёнок.

Новорождённый.

Лиана подошла ближе. Сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя смотреть. Ребёнок в контейнере был крошечным — меньше нормального младенца, с неестественно бледной кожей и закрытыми глазами. От пуповины тянулись тонкие трубки к аппаратам, которые монотонно гудели, поддерживая жизнь.