Сердце из камня. Линия разлома

Меня никто не провожал.

На двадцатой минуте я поняла: это проверка. Он заставляет меня ждать. Нарочно. Чтобы показать, кто здесь хозяин.

Я стиснула зубы. Рука сама потянулась к карману рюкзака, нащупала молоток. Стучи, пока не откроют. Ладно, Ван дер Меер. Я умею ждать. Я три года ждала своего шанса. Подожду ещё.

На двадцать пятой минуте из лифта вышел Марк — его имя я знала из статей, ассистент Ван дер Меера, правая рука, единственный, кто имел доступ к телу. Подтянутый, в рубашке поло, с вечной кружкой растворимого кофе. Он посмотрел на меня с сочувствием, почти с жалостью.

— Морозова? Идёмте. Он вас ждёт.

Нет, он не ждал. Он заставлял меня ждать. И это было только начало.

Лифт был стеклянным, прозрачным, как и всё в этом здании. Нигде не спрятаться, нигде не укрыться от чужих глаз. Мы поднимались на четвёртый этаж, и я видела, как проплывают мимо ярусы открытого пространства — архитекторы за компьютерами, макеты на столах, стены, завешанные чертежами. Бюро «Vandermeer» было ульем, в котором каждый занимал свою ячейку и работал в полной тишине.

Марк остановился перед дверью из матового стекла. На ней не было таблички — только гравировка: «Vandermeer».

— Он внутри. И… — Марк замялся, будто хотел сказать что-то ещё, но передумал. — Удачи.

Я толкнула дверь.

Кабинет был огромным. Даже не кабинет — зал. Стеклянная стена во всю высоту, выходящая на внутренний двор. Бетонный пол. Никакой мебели, кроме чёрного стального стола и двух стульев. Никаких картин на стенах. Никаких цветов, книг, личных вещей. Как в операционной.

За столом сидел он.

Чёрная водолазка. Чёрные перчатки. Лицо, будто высеченное из гранита. Он не поднял головы, когда я вошла. Продолжал что-то писать — резкими, точными движениями дорогой перьевой ручки.

Я стояла. Секунды текли. Где-то внизу, на Большой Морской, проехал трамвай, и стёкла кабинета едва заметно завибрировали.

Наконец он поднял взгляд.

— Садитесь.

Ни приветствия. Ни имени. Ни намёка на то, что он помнит меня — хотя, конечно, помнил. Такие, как он, не забывают тех, кто назвал их главный проект мертвецом.

Я села. Стул был жёстким, без подлокотников, без возможности откинуться — сиди прямо и не расслабляйся. Ещё одна проверка? Или он просто не признавал комфорта?

— Вы назначены в проектную группу «Собора Искупления», — заговорил он. Голос — низкий, с лёгкой хрипотцой. Без интонаций. Как метроном. — Ваша должность — младший архитектор-стажёр. Ваша задача — делать то, что я скажу. Без обсуждений, без инициатив, без «рюшечек». Вы здесь не для того, чтобы говорить. Вы здесь, чтобы учиться.

Я стиснула зубы. Слова «рюшечки» резанули по самому больному — именно так он назвал мои эскизы тогда, на защите? Нет, он не произносил этого вслух. Но я чувствовала: он думает именно так.

— Я поняла, — сказала я.

— Хорошо. Ваше первое задание: перечертите типовой проект подземной парковки. Стандартный сет, без изменений. К завтрашнему утру. Всё.

Он протянул мне папку — чёрную, без надписей. Я взяла её. Наши пальцы не соприкоснулись — его рука в перчатке отодвинулась прежде, чем я успела коснуться.

— Можете идти. Рабочее место в общем зале, стол номер семнадцать. Марк покажет.

Я встала. Сделала шаг к двери. Остановилась.

— Господин Ван дер Меер.

Он поднял голову. Серые глаза посмотрели на меня — холодно, без интереса.

— Почему вы выбрали меня? После того, что я сказала?

Пауза. Долгая, звенящая. Я думала, он не ответит.

— Потому что вы умеете ненавидеть, — сказал он наконец. — А ненависть — это топливо. Посмотрим, на сколько вас хватит.

Я вышла в коридор. Дверь из матового стекла закрылась за мной с мягким, почти неслышным щелчком. Прислонилась спиной к стене. Сердце колотилось как бешеное. Он выбрал меня, потому что я умею ненавидеть.

Нет. Не поэтому.

Он выбрал меня, потому что я увидела правду о «Кристалле». И он знал, что я права. Но признать это вслух было выше его сил.

Я сжала папку в руках и пошла искать стол номер семнадцать. Завтра к утру у него на столе будет лежать проект парковки. И он будет хорошим. Даже если мне придётся не спать всю ночь.

Даже если это только начало войны.

Глава 3. Холод

POV: Лина

Стол номер семнадцать стоял в углу общего зала — подальше от окон, поближе к колонне, за которой меня почти не было видно. Место изгоя. Место, куда ссылают тех, кого не хотят замечать.

Я села, открыла папку. Типовой проект подземной парковки. Семь листов: планы, разрезы, спецификации, узлы. Скучный, бездушный, стандартный, как больничный коридор. Парковка на двести машин. Въезд, выезд, вентиляция, пожарные выходы. Ничего лишнего. Ничего живого.

Задание было оскорбительно простым. Перечертить — значит, даже не проектировать. Просто скопировать. Как первокурсница на уроке черчения. Он хотел меня унизить. Хотел показать, что все мои амбиции, все мои эскизы с «рюшечками» здесь не стоят ничего.

Я включила компьютер. Открыла AutoCAD. Положила пальцы на клавиатуру.

Ладно, Ван дер Меер. Ты думаешь, я сломаюсь. Ты думаешь, что девчонка из Ягодного, которая сказала дерзость на защите, — просто выскочка. Ты ошибаешься. Я не сломаюсь.

Я начала чертить.

POV: Эрик

Я смотрел на неё через стеклянную стену кабинета. Она сидела за столом номер семнадцать — я специально распорядился посадить её туда, в самый дальний угол, подальше от окон и от остальных сотрудников. Пусть чувствует своё место.

Она не плакала. Не сутулилась. Не смотрела по сторонам в поисках поддержки. Она просто открыла AutoCAD и начала работать.

Чёрт. Я почти восхищался ею — если бы ещё помнил, что значит восхищаться.

— Ты же понимаешь, что это садизм? — Марк стоял в дверях, скрестив руки на груди. — Дать ей типовой проект парковки? Это же оскорбление.

— Это тест.

— На что?

— На прочность. Если она сделает то, что я сказал, — она слабая. Если она сделает по-своему — она глупая. И в том, и в другом случае ей здесь не место.

Марк покачал головой. Он хотел сказать что-то ещё, но передумал. Семь лет работы со мной научили его отличать моменты, когда спорить бесполезно.

Я отвернулся от стекла. Сел за стол. Взял ручку.

Но перед глазами всё равно стояла она. Рыжие волосы, собранные в пучок. Зелёные глаза, которые не умеют бояться. Пальцы, замершие над клавиатурой.

Я не знал, зачем взял её в команду. Вернее, знал, но не хотел признаваться даже себе. В ней был огонь. Тот самый огонь, который горел во мне десять лет назад, до того, как всё рухнуло. И я хотел увидеть, можно ли его погасить.

Или, может быть, — можно ли его зажечь снова.

POV: Лина

В три часа ночи Вера прислала сообщение: «Ты жива?» Я ответила смайликом и отложила телефон. Парковка на экране выглядела именно так, как просил Ван дер Меер: стандартная, скучная, безжизненная. Типовые размеры машиномест. Типовые радиусы поворотов. Типовые разрезы. Никаких «рюшечек».

Я сохранила файл. Потянулась. Шея затекла, глаза щипало от экрана.

И вдруг остановилась.

Посмотрела на чертёж. На идеально ровные линии, на бездушные прямоугольники, на сетку колонн. И почувствовала, как что-то внутри сжимается в тугой, горький узел.

Отец учил меня строить с душой. Даже если это просто беседка. Даже если это собачья будка. «Архитектор — это не тот, кто рисует, а тот, кто строит. А строить без души — преступление».

Я не могла сдать это. Не могла.

Рука сама потянулась к мышке. Щёлкнула по файлу. Выделила всё. Delete.

Пустой экран.

Я начала заново. Да, это парковка. Да, подземная. Да, типовой проект. Но даже в подземной парковке может быть свет. Могут быть световые колодцы — узкие шахты, прорезающие толщу земли и выводящие дневной свет вниз. Может быть зелень — вьющиеся растения по стенам, которым достаточно искусственного освещения. Может быть мозаика на бетонных панелях — неброская, геометричная, в серых и охристых тонах. Даже здесь может быть красота. Даже здесь может быть жизнь.

Я чертила до шести утра. Пальцы летали по клавиатуре. В голове звучали слова Ван дер Меера: «Без самодеятельности, без рюшечек». Но я не могла иначе. Я не умела иначе. Если архитектура — это не про людей, то зачем она вообще?

В шесть утра я допила пятую чашку растворимого кофе из автомата в коридоре. Сохранила файл. Распечатала на плоттере. Свернула в рулон.

В семь тридцать я положила проект на стол Ван дер Мееру. Его ещё не было — он приходил ровно в восемь, я уже знала его расписание. Ушла в общий зал. Села за свой стол номер семнадцать и стала ждать.

Сердце колотилось где-то в горле.

POV: Эрик

Она положила проект на стол в семь тридцать. Я пришёл в восемь. Увидел рулон. Развернул.

Первый взгляд — и я понял, что она сделала. Не перечертила. Переделала.

Световые колодцы. Зелень. Мозаика. На подземной парковке.

Я смотрел на чертёж, и что-то внутри меня — что-то, что я считал мёртвым семь лет, — шевельнулось. Это было красиво. Это было непрактично, дорого, не по стандарту — но это было красиво. И живое.

Я вспомнил свои первые проекты. Общежитие в спальном районе, которое я спроектировал на третьем курсе. Внутренний дворик с фонтаном и яблонями. Профессор тогда сказал: «Слишком много эмоций. Архитектура — это расчёт». Я не послушал. И тогда, и потом. До того самого дня, когда эмоции убили людей.

Я вызвал Марка.

— Она переделала проект, — сказал он с порога.

— Я вижу.

— Что будешь делать?

Я молчал. Смотрел на чертёж. Мозаика на бетонных панелях — простой геометрический узор, серый на сером, но в этом было что-то. Что-то, от чего щемило в груди.

— Позови её.

POV: Лина

Он вызвал меня к себе в восемь пятнадцать. Я вошла. Он сидел за столом, перед ним лежал мой рулон. Лицо было каменным. Глаза — серыми, холодными, без единой эмоции.

— Я же сказал: без самодеятельности.

Я смотрела ему прямо в глаза. Страх исчез. Осталась только злость — холодная, сосредоточенная, упрямая.

— Это не самодеятельность. Это архитектура. — Голос звучал ровно, и я сама удивлялась, откуда взялась эта уверенность. — Даже под землёй люди должны видеть свет. Даже на парковке у них должно быть чувство, что они в пространстве, созданном для человека. А не в бетонном склепе.

Он молчал. Я чувствовала, как секунды тянутся, набухая тишиной.

— Если вы не видите разницы между стандартом и архитектурой, — сказала я тихо, — мне жаль вас.

Развернулась. Пошла к двери. Спина была прямой, шаг — чеканным, хотя внутри всё дрожало. Я сказала это. Сказала ему в лицо. Он уволит меня. Вышвырнет. Уничтожит. И плевать. Я не могла иначе.

— Стойте.

Я замерла у двери. Оборачиваться не стала.

— Оставьте чертёж. И идите работать.

Я вышла. Дверь из матового стекла закрылась за мной. Прислонилась к стене в коридоре. Перевела дыхание. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в другом конце здания.

Я не знала, что это значит. Он не похвалил меня. Но он и не уничтожил.

И это уже была победа.

POV: Эрик

Она ушла. Я остался один.

Смотрел на чертёж. Световые колодцы. Зелень. Мозаика. Она сделала это не назло мне. Не чтобы доказать превосходство. Просто потому что не могла иначе. Потому что в каждой её линии был огонь — тот самый, который я когда-то потерял.

Я вызвал Марка.

— Найди её личное дело. Всё. От академической успеваемости до квартплаты за общагу. Кто отец, кто мать, почему выбрала архитектуру.

— Уже, — сказал Марк. — И я тебе скажу: она сирота, отец был строителем, умер пять лет назад. Мать ушла из семьи, когда Лине было семь. Пробивается сама. Стипендия, подработки. Ни связей, ни денег. Только талант и характер.

Я молчал. Смотрел в окно на серое небо.

— Она напоминает тебе кого-то? — спросил Марк тихо.

Я не ответил. Но вечером, уходя домой, взял её чертёж со стола. Свернул. Сунул в портфель.

Зачем — я не знал.

Глава 4. Первая ночь

POV: Лина

Я не пошла домой. Не могла.

После разговора с Ван дер Меером тело ещё звенело от напряжения — так звенит струна, которую дёрнули слишком сильно. Я вернулась за стол номер семнадцать, открыла пустой файл и просто сидела, глядя на белое поле. Пальцы дрожали. В голове крутилась одна и та же фраза: «Оставьте чертёж. И идите работать».

Что это значило? Он не выгнал меня. Не разорвал проект у меня на глазах. Не сказал саркастическое «рюшечки». Он просто сказал оставить чертёж. И идти работать.

Я не понимала этого человека.

В шесть вечера бюро опустело. Сотрудники уходили по одному, стараясь не смотреть в мою сторону. Я была чужой, изгоем, девчонкой, которую взяли непонятно зачем. Никто не хотел ассоциироваться со мной — а вдруг Ван дер Меер увидит? Вдруг отравит своим холодом и того, кто ко мне подойдёт?

Марк задержался дольше всех. Проходя мимо, он бросил на меня странный взгляд — не то сочувственный, не то оценивающий.

— Не засиживайся, — сказал он. — Он не оценит трудоголизм. Только результат.

— Я знаю.

— И ещё… — Марк замялся. — Он не злой. Просто… сломанный.

Я хотела спросить, что это значит, но он уже ушёл, оставив меня одну в пустом зале.

В общагу ехать не хотелось. Там ждала Вера с её тревожными вопросами, там были тонкие стены и соседи, вечно слушающие шансон, там не было места, чтобы подумать. Но и здесь оставаться было нельзя.

Я собралась, натянула плащ, вышла на Большую Морскую. Дождь кончился, но воздух оставался сырым и промозглым. Ноги сами понесли меня не к метро, а в другую сторону — вниз, к Неве. Я шла по набережной, смотрела на чёрную воду, на огни Васильевского острова вдалеке. Питер был красивым и чужим. Третья осень здесь — а я всё ещё чувствовала себя гостьей. Незваной. Ненужной.

Я думала об отце. О том, как он радовался, когда я поступила в Академию Архитектуры. Он лежал в больнице, уже совсем слабый, и не мог говорить — только сжал мою руку и улыбнулся. В тот момент я поклялась себе: я стану лучшей. Я докажу, что дочь простого строителя из Ягодного может стоять в одном ряду с наследниками архитектурных династий.

И вот я здесь. В команде самого Ван дер Меера. Но почему это совсем не похоже на победу?

В общагу я вернулась в одиннадцать. Вера не спала — сидела за столом, обложившись учебниками, но было видно, что она не учится, а ждёт меня.

— Ну?

— Нормально, — сказала я.

— Что он сделал? Кричал? Унижал?

— Хуже. Он просто дал мне перечертить типовую парковку. Как первокурснице.

Вера нахмурилась:

— Это же оскорбление.

— Да. Но я переделала её. По-своему.

— Лина! Ты с ума сошла?! Он же сказал без самодеятельности!

— Сказал. А я не послушалась.

Вера смотрела на меня с таким выражением, будто я только что подписала себе смертный приговор. Может, так и было.

— И что он?

— Сказал оставить чертёж.

— И всё?

— И всё.

Я села на кровать, стянула ботинки, забралась под одеяло. Тело гудело от усталости, но спать не хотелось. В голове крутился его голос: «Оставьте чертёж». И его глаза — серые, холодные, но в самой глубине… Я видела там что-то. Что-то, что он прячет даже от себя.

Я заснула в третьем часу. И мне приснился отец.

Он был молодым — таким, каким я запомнила его в детстве, до болезни. Высокий, широкоплечий, с вечно цементной пылью в волосах и добрыми глазами. Мы строили беседку в нашем дворе — маленькую, деревянную, с резными столбиками. Он давал мне молоток и учил забивать гвозди: «Не бей сильно, Лина. Бей точно. Сила без точности — это разрушение. А точность без силы — пустота».

Я забивала гвозди. Молоток был тяжёлым, рука срывалась, гвозди гнулись. Но отец не сердился. Он просто брал мою руку в свою и направлял удар.

«Строй с душой, дочка. Иначе твои дома будут пустыми».

Я проснулась в пять утра. За окном было ещё темно. Вера спала, тихо посапывая. Я села на кровати, обхватила колени руками.

Типовая парковка. Я переделала её по-своему, но это было только начало. Если я хочу доказать ему — и себе — что я чего-то стою, я должна работать. Должна учиться. Должна выжить в этом холоде, даже если он пронизывает до костей.

Я встала, умылась ледяной водой, заварила дешёвый чай в пакетике. Открыла ноутбук. Нашла в интернете старые проекты Ван дер Меера — те, что были до «Кристалла». До катастрофы.

Маленький выставочный павильон в Петергофе. Деревянный, лёгкий, с огромными окнами и зелёной кровлей, которая сливалась с ландшафтом. Детский сад в Приморском районе — с внутренним двориком, где росли настоящие деревья и тек ручей. Жилой дом на Васильевском — с террасами на каждом этаже, с керамической мозаикой на фасаде, с окнами разной высоты, чтобы каждая квартира была уникальной.

Это были живые проекты. Тёплые. Человечные.

Куда исчез тот архитектор? Что с ним случилось?

Я читала про обрушение. Семь лет назад. Жилой комплекс «Горизонт» — один из первых крупных заказов Ван дер Меера. Обрушилась секция на стадии строительства. Четверо погибших. Расследование, закрытые слушания. Виновных не нашли, но подрядчик сел на восемь лет. А Ван дер Меер исчез из публичного поля на год. Когда вернулся — он был уже другим. Никаких «рюшечек». Никакой зелени. Никакой мозаики. Только стекло, бетон и сталь.

Я закрыла ноутбук. Посмотрела в окно на серое утро. На душе было странно — будто я коснулась чего-то, к чему нельзя прикасаться.

Он не просто холодный. Он раненый. Он построил вокруг себя стены изо льда, потому что боится, что внутри — всё ещё больно.

Я не знала, что с этим делать. Но я знала одно: я не сломаюсь. Я буду работать. Буду учиться. Буду стучать в эту ледяную дверь, пока он не откроет.

Или пока сама не стану льдом.

Глава 5. Трещина

POV: Эрик

Чертёж лежал на столе в моём кабинете. Я не убрал его в архив. Не отправил в переработку. Он лежал здесь уже третий день — я знал, что Марк замечает, но молчит.

Световые колодцы, зелень, мозаика. На подземной парковке. Девчонка не просто перечертила типовой проект — она переосмыслила его. Она увидела пространство, которого я не видел. Она вдохнула жизнь в бетонный склеп.

И я ненавидел её за это.

Ненавидел, потому что когда-то сам был таким. Потому что десять лет назад я тоже верил, что архитектура может менять людей. Что красивый дом делает жизнь красивее. Что пространство, наполненное светом и теплом, — это не просто стены, а среда, в которой человек расцветает.

А потом рухнул «Горизонт». И четверо остались под завалами.

Я сидел за столом, смотрел на её чертёж и чувствовал, как внутри что-то трещит. Как лёд, который я выстраивал семь лет, покрывается тонкой паутиной трещин. Одна неверная нота — и всё рассыплется.

— Ты опять на него смотришь, — сказал Марк, появляясь в дверях.

— Не твоё дело.

— Моё. Я твой ассистент, помнишь? Моя работа — следить, чтобы ты не наделал глупостей. — Он прошёл к столу, взял чертёж, рассмотрел. — А она талантливая, эта рыжая. На первом курсе Академии я такого не умел.

— Она не на первом курсе. Она на четвёртом.

— Тем более. Ты читал её досье?

Я читал. Дважды. Лина Морозова, двадцать один год, уроженка города Ягодное. Отец — строитель, мать — домохозяйка, ушла из семьи, когда дочери было семь. Отец растил её один. Умер пять лет назад от рака лёгких. В Академию поступила сама, без связей, без денег, на бюджет. Учится неровно: академические предметы — средний балл, но проектные работы — лучшие на курсе. Жанна Белова, главная соперница, регулярно жалуется на неё в деканат — мол, дизайн «агрессивный и не соответствует стандартам».

Живёт в общаге. Стипендия — минимальная. Подрабатывает репетитором по черчению для абитуриентов. Ни одной несданной сессии, ни одного взыскания. И при этом — такая дерзость, что назвала мой главный проект мертвецом на открытой защите.

Кто ты, Лина Морозова? Почему ты не боишься?

— Я хочу проверить её в реальном проекте, — сказал я. — Не в учебном. Дай ей часть «Собора». Что-то простое, но настоящее. Подземный переход от основного корпуса к павильону.

— Ты уверен?

— Да.

Марк кивнул и вышел. Я остался один.

За окном шёл дождь. Ноябрь в Петербурге — время, когда город кажется бесконечным лабиринтом из серого гранита и мокрого асфальта. Я смотрел на капли, стекающие по стеклу, и думал о том, что сказала эта девчонка: «Если вы не видите разницы между стандартом и архитектурой, мне жаль вас».

Мне тоже жаль меня. Я не видел разницы уже семь лет.

Я встал, подошёл к окну. В стекле отражалось моё лицо — бесстрастная маска, которую я носил, не снимая. Когда-то я был другим. Когда-то я тоже умел мечтать. Строить с душой, как говорил её отец.

Теперь я строил с расчётом. Только с расчётом. Потому что расчёт не предаёт. Расчёт не ошибается. Расчёт не убивает людей.

Рука сама потянулась к перчатке. Я стянул лайку. Шрамы, бугристые, стянутые, уродливые. Я смотрел на них и вспоминал тот день. Крики, пыль, вкус крови во рту. Балка, которая рухнула в метре от меня и похоронила под собой прораба. Его звали Виктор. У него была дочь того же возраста, что и Лина сейчас. Он показывал мне её фото за неделю до обрушения.

Я не проектировал эту балку с ошибкой. Но кто-то — да. Кто-то из моей команды. А отвечал за всё я.

Я натянул перчатку обратно. Хватит. Воспоминания не воскрешают мёртвых.

Вечером я уходил из бюро позже всех. На столе номер семнадцать лежал новый рулон — Лина оставила его перед уходом. Я развернул. Варианты световых колодцев для подземной парковки. Десять вариантов. Десять разных решений одной задачи.

Упрямая. Талантливая. Не сдаётся.

Я свернул рулон, положил обратно. И поймал себя на том, что мои губы дёрнулись в странном, давно забытом движении. Что-то похожее на улыбку. Горькую, кривую, почти незаметную.

Что ты делаешь со мной, Лина Морозова?

Глава 6. Слухи

POV: Лина

Академия встретила меня волной шёпота.

Я вернулась туда во вторник — нужно было сдать хвосты по истории архитектуры и забрать допуск к зимней сессии. Как только я переступила порог главного корпуса, я почувствовала перемену. На меня смотрели. Все. Студенты в коридоре, преподаватели за стёклами кафедр, даже вахтёрша тётя Зина — и та поджала губы, когда я проходила мимо.

Шёпот полз за мной по пятам, как запах гари. «Ван дер Меер…», «…спит с ним…», «…нищебродка из Ягодного…», «…позор Академии…». Я не оборачивалась. Шла прямо, глядя перед собой, сжимая лямку рюкзака так, что побелели костяшки.

В столовой меня настигла Жанна.

Она сидела за центральным столом в окружении своей свиты — три девицы с идеальными укладками и одинаковыми брезгливыми выражениями на лицах. Жанна была красива той холодной, выверенной красотой, которая требует денег и времени. Светлые волосы уложены волосок к волоску, лицо тронуто ровным загаром в ноябре, на запястье — браслет, который стоил больше, чем моя годовая стипендия.

— О, смотрите, кто пришёл, — сказала она громко, чтобы слышала вся столовая. — Архитектурная проститутка. Уже взяла своё место под Ван дер Меером или ещё только разогреваешь?

В столовой повисла тишина. Даже повариха за раздачей перестала греметь половником.

Я остановилась. Посмотрела на Жанну. Внутри всё кипело — обида, злость, унижение. Но я не доставлю ей удовольствия. Не заплачу. Не закричу.

— Твои шутки такие же оригинальные, как твои курсовые, Жанна, — сказала я ровным голосом. — Может, тебе самой попробовать поработать? А не полагаться на папины связи?

Кто-то в столовой прыснул. Жанна побледнела — сквозь загар это было заметно. Её пальцы, сжимавшие вилку, побелели.

— Ты никто, Морозова. Ты грязь из провинции. И твоё место — на панели, а не в бюро «Vandermeer». Он наиграется с тобой и выбросит, как выбросил всех остальных. Ты знаешь, сколько таких, как ты, прошло через его постель?