Канцелярская Крыса Его Императорского Величества. Том 4. Дьявол в законе

Судья откинулся на спинку кресла.

— Тогда будет другой разговор. Но сейчас нет.

Через полчаса секретарь вынес нам подписанное определение об отказе в принятии иска по существу.

На выходе Дракул заговорил.

— Мне судья понравился. Особенно вопрос про Ад. Давно хотел узнать, считается ли он территорией Империи. Было бы очень обидно умереть и обнаружить, что Август всё равно требует налоги.

Черк шёл рядом и путался под ногами, как назойливая собачка.

— Судья оставил нам путь. Нужно найти действие Партнёра внутри имперской системы, его собственное участие.

— Это я понял.

Черк стукнулся лбом о моё колено.

— Тогда чего злишься?

— Потому что вчера мне это уже объяснил Дьявол.

К поместью де Гри мы подъехали ближе к вечеру.

Возле крыльца стояла серая императорская карета, а рядом с ней — чиновник дворцовой службы с кожаной папкой.

Чиновник дождался, пока мы подойдём.

— Черк си Трум?

— Да.

— Императорское уведомление. Требуется подтверждение вручения.

Дракул сразу повеселел.

— Обожаю государство. Особенно тот момент, когда оно тщательно удостоверяется, что будущий покойник своевременно узнал о возможной смерти.

Черк проверил печать, номер, дату, полномочия вручавшего и только после этого расписался.

— Можно отказаться получать? — поинтересовался Дракул.

Черк раскрыл документ.

— Нет смысла. Юридическое значение имеет надлежащее уведомление, а не моё удовольствие от процесса.

В гостиной сидели Бьянка и Салли. Перед каждой лежало такое же предписание.

Салли вскочила и спросила:

— Ты знал?

— Со вчерашнего дня.

— И вчера вечером, когда мы сидели здесь вместе, ты ничего не сказал?

— Не сказал. Думал, решу вопрос. Не вышло.

Я объяснил, что хотел успеть снять проблему до вручения. Договориться с Партнёром, потом подать иск, добиться хотя бы временного решения. Если бы получилось, они вообще не увидели бы этих бумаг. Только вслух всё это звучало ровно так же, как обычно звучат объяснения человека, который решил за других, какую правду им пока лучше не знать.

Черк тем временем дочитал своё предписание до конца. Палец на секунду задержался на санкции, потом гном спокойно вернулся к предыдущему абзацу и перечитал условие ещё раз.

Дракул уселся на дивал, мельком взглянул на открытое предписание Бьянки, и скрестил ногу на ноге.

— Если вам интересно мнение человека, которого несколько раз пытались официально умертвить, бумага составлена неплохо.

Я махнул рукой в сторону вампира, потом рассказал, что Имперский суд отказал мне в иске к Партнёру

— До договора даже не дошли. Суд согласился, что Партнёр использует имперское право для определения исполнения, но этого недостаточно, чтобы судить самого Партнёра. Нужно доказать его собственную связь с нашей правовой системой.

— Значит, пока мы ищем такую связь, никакого исполнения пункта об Императоре нет? — спросила Бьянка.

— Нет.

— Тогда основание для санкции сейчас не возникает, — сказал Черк.

Ему только что вручили документ, где в конце стояла возможная смертная казнь, а он уже классифицировал текущее производство.

— Ты санкцию вообще заметил?

— Конечно.

— И?

— А что предлагаешь? Кричать?

Салли фыркнула, но сразу снова стала серьёзной.

Бьянка взяла своё предписание, ещё раз пробежала глазами последнюю страницу и аккуратно сложила листы в папку.

В прошлом томе она уже объясняла мне, что ненавидит, когда мужчины решают за неё, какую часть правды ей положено знать. Я тогда всё понял, согласился и при первой серьёзной возможности снова поступил ровно так же. У человека вообще удивительный талант повторять собственные ошибки, если предварительно придумать им новое благородное объяснение.

— Извини.

— За что?

— За вчера.

— Хорошо.

— Ты не злишься?

— Злюсь. Просто я устала каждый раз устраивать скандал, когда ты или Василис решаете спасти меня без моего участия.

Салли тихо хмыкнула.

— Август предлагает отказаться тебе помогать, — продолжила Бьянка. — Тогда эта бумага для меня ничего не будет значить. Но я отказываться не собираюсь.

— Бьянка... это глупо. Это не твоя борьба. Ты тут не причём.

— Ты всегда сначала ругаешься, потом говоришь, что всё ужасно, потом находишь какую-нибудь старую норму, которую никто сто лет не открывал, и портишь противнику жизнь. Я знаю, что ты нас не подставишь.

Август дал им возможность уйти. Бьянка только что отказалась. И вместе с этим без всякой торжественности передала мне ответственность за её казнь.

Салли потребовала у меня решение суда. Черк вытащил из своей папки и передал ей.

— Я теперь документы ему не доверяю. Пусть хранятся у меня.

— Судье не хватает связи Партнёра с Империей, — сказала Салли. — Значит, надо искать связь.

— Есть десять исполнений, — добавил Черк. — Где-то должно быть действие, которое совершал сам Партнёр, чтобы забрать души себе. Судья спросил про использование государственных механизмов. Надо проверить каждую казнь.

— Вы все сумасшедшие, — сказал я.

Дракул хмыкнул.

— Прошу не обобщать. Я здесь добровольно и под смертной казнью не нахожусь.

В это время в дверном проёме вспыхнула тонкая серебряная линия. Это был защищённый канал связи. Контур человека проступил постепенно: плечи, руки, лицо. Вскоре н8астоящий Курт стоял в дверях и смотрел мне в глаза с ненавистью.

— Под что именно ты подставил мою сестру?

Глава 4. Брат

Бьянка вскочила с дивана.

— Курт?

В дверном проёме впервые стоял настоящий Курт де Гри — точнее, то, что защищённый канал позволял от него увидеть. Полупрозрачная серебристая фигура без настоящего тела, с чуть расплывающимися краями, но лицо различалось прекрасно. Моё-его лицо. Те же скулы, нос, волосы, даже складка между бровями — и при этом сразу понятно, что передо мной другой человек. Курт держался прямее, смотрел жёстче и как-то моложе, будто в знакомую физиономию вернули двадцать два года и вытащили оттуда всё моё московское дерьмо, суды, разводы. Очень неприятное зрелище, когда собственное-чужое лицо вдруг оказывается убедительнее на другом. Я сразу вспомнил фильм «Без лица» и ужаснулся… В какое же дерьмо я попал.

Настоящий Курт перевёл взгляд на сестру, и лицо сразу смягчилось. Злость никуда не делась, но в глазах появилась радость.

— Я знаю о предписании, мне о нём рассказал Август. Ты уже отказалась от контрагарантии?

Бьянка несколько секунд не понимала, о чём спросил брат, потом фыркнула.

— От Ивана? Нет.

Курт медленно прикрыл глаза. Это движение я знал. Сам последние месяцы делал примерно так же, когда очень хотелось начать материться.

— Ты всегда сначала лезла туда, куда тебя просили не лезть, а потом выясняла, насколько это было опасно.

— В десять лет полезла в конюшню к жеребцу фон Шерса.

— Он был красивый.

— Он тебя чуть не убил.

— Не убил же.

— Потому что я отвлёк. И сейчас пытаюсь спасти тебя. Бьянка, пойми! Сейчас речь о твоей голове. Зачем тебе её терять ради чужого тебе человека?

Курт попросил показать ему бумагу. Бьянка протянула предписание и только потом вспомнила, что перед ней душа без тела. Серебристые пальцы прошли сквозь лист.

— Прости.

Черк молча взял лист из рук Бьянки и повернул лист так, чтобы текст был хорошо виден Курту. Тот прочитал и обратился ко мне:

— Рассказывай, почему мою сестру могут казнить из-за твоего договора? Только не ври.

Полную историю пересказывать смысла не было. Курт знал, кто я, знал про Партнёра и понимал, каким образом его тело досталось мне. Поэтому начал я с того, чего он ещё мог в подробностях не знать: последнее условие договора про моё возвращение домой после исполнения.

Потом рассказал про Августа и его контргарантию. Император не собирался казнить Бьянку, Салли и Черка просто за дружбу со мной. Но если они сознательно продолжат помогать мне отправить на эшафот самого Августа, то я совершу благодаря им юридически значимое действие именно ради исполнения пункта об Императоре, их участие можно будет отдельно квалифицировать как поддержку угрозы Короне. После этого будет суд, который и решит, исполнять контргарантию или нет, рубить головы или нет.

— Значит, Август не солгал мне сегодня, рассказывая про документ, и дал ей возможность безболезненно уйти?

— Да, — ответил я.

— И что ты собираешься делать?

— Найти способ расторгнуть договор. Сегодня не получилось через Высший суд. Значит, найду другую связь Партнёра с Империей или другой орган, у которого есть компетенция.

— И всё это хочешь ты сделать в моём теле? Не слишком ли рьяно ты его используешь?

Я вспомнил, как отказал недавно в сексе умопомрачительной работнице архива из-за того, что Курт был девственником и я не посмел сделать это в первый раз за него, и теперь мне даже стало обидно. В следующий раз я не будут таким добреньким и, если в метре от меня снова будет крутить задницей жаркая штучка, я не посмотрю на условности и вставлю как положено куда положено.

— Я хочу обратно свою жизнь, Иван. Хочу нормально просыпаться, есть, ходить, чувствовать руками вещи. Хочу обнять мать, а не стоять возле неё призраком. Но я не хочу возвращаться так, чтобы тебя просто уничтожили. Август объяснил, чем может закончиться попытка вытолкнуть одну душу и изъять другую. Если найдётся способ, при котором мы оба останемся живы, я хочу своё тело обратно.

— Справедливо, — сказал я. Разговоры про моё-чужое тело в последнее время стали частыми и стали меня напрягать.

— Нет, — сказал он. — Несправедливо. Справедливо было бы вообще не попадать в эту ситуацию. Но другой у нас нет.

Курт сделал шаг внутрь комнаты. Серебристая фигура на мгновение дрогнула. Канал держался, но по краям изображения пробежали тонкие полосы света.

— Пока такого способа нет, я готов ждать. Это не значит, что тело стало твоим. Оно моё.

— Я и не считаю его своим.

— Считаешь.

Я хотел возмутиться, но он снова начал говорить.

— После смерти, ты не знал, что я жив. Я это понимаю. Ты подписал договор, думая, что получаешь мёртвое тело. За тот выбор я тебя не обвиняю. Но сейчас ты всё знаешь, для тебя уже не секрет, что я жив. Ты знаешь, что я что хочу однажды вернуться — и всё равно собираешься работать с Дьяволом, пользуясь моим телом, моим именем, моим рангом и должностью, которую государство оформило на Курта де Гри.

— Подожди, — сказал гном.

Черк снял очки и начал протирать стекло краем рукава. Он всегда делал так, когда хотел несколько секунд подумать.

— Ты не требуешь сейчас вернуть тело?

— Нет. Пока возвращение опасно для нас обоих.

— Но и согласия на использование своей личности для исполнения договора не даёшь.

— Именно.

Черк надел очки обратно.

— Тогда это два разных спора.

Одно дело — выяснять, кому принадлежит тело и кто должен в нём жить. Совсем другое — может ли человек, который фактически этим телом пользуется, ещё и использовать зарегистрированную личность первоначального владельца для исполнения собственного обязательства перед третьим лицом.

— Твою мать, — сказал я.

Дракул довольно улыбнулся.

— Люблю моменты, когда юристы одновременно понимают плохие новости.

Курт сказал:

— Я хочу вернуть своё тело. И ждать я готов только потому, что безопасного варианта пока нет. Однако это не делает тело твоим. Поэтому, если однажды твой договор снова потребует использовать моё имя, мою должность и мои руки, чтобы казнить Императора, я хочу иметь право сказать «нет». И это всё ради Бьянки.

Черк отложил карандаш и снова снял очки — чёрт, да когда он их сломает, наконец.

— Тогда это надо зафиксировать: а именно, конкретное возражение Курта против использования его зарегистрированной личности для исполнения твоего личного обязательства. Пока это просто разговор в гостиной. Завтра ты подпишешь какой-нибудь акт, через месяц начнётся новое производство, и половина времени уйдёт на доказательство того, что Курт вообще что-то запрещал. Мы знаем, что Первый реестр умеет отдельно учитывать тело, личность и функцию, поэтому пусть запишет, что первоначальный субъект жив, существует и возражает. Это нам действительно может помочь в дальнейшем.

Через час мы уже спускались в нижний отдел Первого реестра. Салли ехать отказалась, заметив, что у семьи де Гри на сегодня и так перебор родственников на квадратный метр, а ей надо увидеть Ларока. Поэтому наша процессия состояла из меня, Бьянки, Черка, Дракула и серебристой фигуры настоящего Курта, которую защищённый канал тащил рядом с нами по коридорам государственной службы.

Элеонора фон Вальдек работала в нижнем отделе Первого реестра и занималась как раз той мерзостью, от которой нормальные регистраторы старались держаться подальше: спорными личностями, прерванными статусами и случаями, когда человек для государства вроде бы уже умер, исчез или перестал быть собой, а документы с этим почему-то не соглашались. Черк знал её давно и ещё в карете сказал, что если кто-нибудь и сумеет оформить возражение Курта так, чтобы реестр не подавился на первой же строке, то начинать надо с фон Вальдек. Я её раньше видел дважды, оба раза мельком, и запомнил, признаться, совсем не за профессиональные качества.

Я бы сказал так, описывая её двумя словами: сексуальная бестия. Лет двадцать семь, может, двадцать восемь. Высокая, рыжеволосая, с той опасной женской фигурой, которую форменная одежда должна бы скрывать, а вместо этого только подчёркивает. Тёмно-бордовое платье сидело строго ровно до того момента, пока Элеонора не начинала двигаться. Потом ткань послушно обрисовывала узкую талию, тяжёлую, невероятно манящую округлую грудь и бёдра с оценкой десять плюс, которые при каждом шаге покачивались как уточка плывя по озеру. Вырез на бюсте был строго служебный — закрытый, приличный, заканчивающийся чуть ниже ключиц, — но грудь явно считала требования государственной формы рекомендательными и всё время пыталась выбраться повыше. Когда Элеонора обошла стойку, юбка на мгновение разошлась у разреза, показав стройную ногу и край тёмного чулка. Ровно столько, сколько нужно, чтобы взрослый сорокадвухлетний мужик вспомнил, что он всё ещё мужик, а уже потом — что приехал сюда обсуждать права души на чужое-собственное тело.

Рыжие волосы были собраны наверху небрежно. Несколько длинных прядей выбились и плавно лежали по шее, а когда она повернула голову, одна скользнула по плечу. Я на секунду задержался взглядом и поймал себя на мысли, что Мира окончательно испортила мне рабочую дисциплину.

Элеонора тем временем уже смотрела на нашу компанию серыми глазами большими. Глаза были умными и приятствовали моей натуре. Я такие глазоньки люблю целовать.

— Господин де Гри? — спросила она.

Настоящий Курт посмотрел сначала на меня, потом на себя.

— Какой именно?

Элеонора замерла всего на мгновение. Взгляд скользнул с серебристой фигуры на моё лицо, потом обратно. Большинство людей в такой ситуации начинали таращиться или задавать идиотские вопросы. Она только чуть приподняла бровь.

— Понятно. Значит, сегодня без простых дел.

Черк сказал, что не гоже давать объяснения в коридоре. Перешли в маленький кабинет возле регистрационного зала. Гном положил перед Элеонорой лист, который успел исписать ещё в карете, и одним нормальным абзацем изложил суть: настоящий Курт существует, хочет вернуть тело, но временно не требует этого из-за риска для обеих душ — своей и Ивана. При этом отдельно возражает против использования своей зарегистрированной личности Иваном Винтороговым для исполнения договора, стороной которого сам Курт никогда не был.

Элеонора прочитала запись медленно, второй раз уже водя пальцем по строкам. Наклонилась над столом, и я совершенно некстати отметил, что бордовое платье при таком положении всё-таки сдаётся перед законами физики сильнее, чем перед служебной инструкцией. Бьянка поймала мой взгляд на груди регистраторши. Я немедленно заинтересовался чернильницей.

— Вот эта часть интереснее, — сказала Элеонора и постучала ногтем по последнему абзацу. — Спор о возвращении тела огромный. Там придётся разбирать личность, носителя, родовые права, имущество, должность и последствия всех действий, которые уже совершил господин Винторогов. А здесь требование гораздо уже.

Рыжая бестия посмотрела на меня и облизнулась — медленно провела кончиком языка по нижней губе, будто задумалась над формулировкой, а потом на секунду зажала язык между белыми зубами. Серые глаза при этом оставались совершенно невинными. Даже ресницами хлопнула. Но так, что я сразу понял: чертовка прекрасно заметила, куда я смотрел последние минуты, и теперь развлекается.

Элеонора наклонилась над листом, рыжая прядь плавно соскользнула с плеча и легла на грудь. Регистраторша не спешила её убирать. Наоборот, чуть повернулась ко мне, словно случайно давая ещё секунду полюбоваться, потом подцепила прядь пальцем и медленно отвела назад. Уголок рта дрогнул. Манила, зараза. Причём ровно настолько, чтобы потом с абсолютно честными глазами заявить, что мне всё показалось.

— Договор заключали вы?

— Я.

— До появления в теле Курта?

— Да. Причём его имя уже было в первом пункте.

— То есть Партнёр заранее указал конкретного носителя?

Я кивнул. Элеонора повернулась к Курту.

— А вы согласия на вселение не давали?

— Даже не знал, что кто-то собирается вселяться. Я был мёртв, насколько сейчас понимаю.

— Это лишняя формулировка, — сказал Черк. — не нужно договаривать то, о чём не спрашивали. Согласие не давал. А почему и отчего — не вашего ума дело.

Бестия снова опустила глаза к листу и несколько секунд молчала.

— Хорошо. Тогда я вижу это так. Курт де Гри пока признаёт ваше фактическое пребывание в теле, потому что безопасного способа разделить вас нет. Это не означает автоматического согласия на использование его зарегистрированной личности в любых ваших личных правоотношениях. Особенно в обязательстве, которое возникло ещё до вселения и стороной которого Курт никогда не являлся.

Черк кивнул. Я тоже понял, куда она ведёт.

— То есть тело пока не трогаем, а границы пользования личностью можно ставить отдельно. Можно попытаться.

— Почему «попытаться»?

Элеонора улыбнулась уголком губ.

— Потому что двух сознательных субъектов, которые спорят о пределах использования одной зарегистрированной личности, у нас раньше не было. Сейчас Курту я не советую требовать лишнего. Не нужно трогать вашу должность, не надо отменять старые решения. Чем уже заявление, тем меньше шансов, что регистрация развалится под собственным весом. Зафиксировать только одно: первоначальный субъект существует и прямо возражает против использования его имени, статуса и личности для исполнения конкретного внешнего обязательства.

Курт вставил реплику:

— И после этого Иван не сможет использовать моё имя?

— Не так быстро. Реестр сам по себе не вынесет запрет. Но если ваше возражение будет зарегистрировано, дальше уже никто не сможет делать вид, что вы молчали или были согласны. Любое действие Ивана по этому договору придётся оценивать с учётом вашей позиции.

Бьянка, до этого не вмешивавшаяся, спросила:

— А право Курта вернуть тело останется?

Элеонора кивнула.

— Разумеется. Просто это будет отдельное производство, когда появится процедура, которая позволит вернуть первоначального владельца и при этом не уничтожить кого-нибудь из вас.

— Когда появится возможность, я подам, — спокойно сказал Курт.

Я чуть не вскрикнул. Вот вроде разумный человек. Даже жалеет меня. Не хочет убивать. А всё равно сидишь в его теле, слушаешь, как хозяин при тебе обсуждает будущее выселение, и постепенно начинаешь его ненавидеть на совершенно бытовом уровне.

Дракул, до этого скучавший у стены, оживился:

— Обязательно позовите меня на заседание. Двести тридцать лет живу, а ещё ни разу не видел, чтобы человека официально выселяли из самого себя.

— Спасибо за поддержку.

— Иван, я поддерживаю. Просто не уточнял, кого.

Элеонора рассмеялась, собрала листы и поднялась. Делала она это, как мне уже начинало казаться, исключительно с целью испортить мне остатки способности думать. Сначала медленно распрямилась, придерживая бумаги одной рукой, потом обошла стол совсем близко. Разрез на юбке разошёлся ровно настолько, чтобы показать стройную ногу в тёмном чулке выше колена, и тут же снова закрылся — я заметил, что она специально сделала шаг шире обычного. Я успел увидеть. Она успела заметить, что я успел увидеть и чутка хмыкнула.

Чертовка чуть повернула голову через плечо. Серые глаза хлопнули совершенно невинно, кончик языка на секунду показался между зубами, а на губах мелькнула едва заметная улыбка. Потом Элеонора как ни в чём не бывало поправила выбившуюся рыжую прядь, медленно пропустив её между пальцами, и шагнула к двери. Бёдра под бордовым платьем качнулись ещё раз — теперь я уже готов был поклясться, что не случайно.

— Пойдёмте регистрировать, — сказала Элеонора, остановившись у двери. Потом снова взглянула на меня, чуть прикусила нижнюю губу и добавила уже совершенно деловым тоном: — Только есть одна проблема.

Элеонора перевела взгляд на настоящего Курта, и вся игра мгновенно исчезла. Перед нами снова стояла специалист Первого реестра.

— Возражение должен подать сам субъект. А для Первого реестра Курт де Гри официально мёртв.

В регистрационном зале дежурил пожилой клерк, которому по лицу можно было дать лет двадцать спокойной государственной службы и ни одного желания увидеть что-нибудь новое.

Элеонора положила перед ним заявление. Он прочитал имя, сверился с записью и только после этого посмотрел на серебристого Курта.

— Курт де Гри умер.

— Как видите, не совсем.

Клерк ещё раз осмотрел его и вернулся к реестру.

— Вижу. Но гражданская запись закрыта после дуэли. Тело продолжило существование, дальнейшие права и полномочия зарегистрированы за действующим носителем личности.

— Поэтому мы и пришли, — сказала Элеонора. — Первоначальный субъект оспаривает пределы использования своей личности.

Клерк потёр переносицу.

— Госпожа фон Вальдек, я не спорю с тем, что он передо мной. Я объясняю другое: обратиться должен субъект, признанный реестром способным обратиться. Умерший может действовать через наследника, представителя или государственного хранителя. Для сознательной бестелесной души отдельного статуса нет.

Черк возразил:

— А спорный статус?

— Для живых.

— Непрерывность личности?

— Нужен действующий носитель.

Курт рассмеялся моим голосом.

— Значит, для мёртвого я слишком живой, а для живого слишком мёртвый?

— Грубо говоря, да, — сказал клерк.

Элеонора взяла чистый лист, положила на край стойки и взяла перо. Рыжие волосы скользнули через плечо, когда она наклонилась, но на этот раз я уже смотрел только на строку, которая появлялась под её рукой, чтобы не бередить чувства.

«Ходатайство о признании бестелесного субъекта процессуально правоспособным».

Элеонора поставила точку, выпрямилась и посмотрела на Курта.

— Значит, сначала сделаем вас юридически достаточно живым, чтобы вы могли пожаловаться на собственную смерть.

Глава 5. Дракул против казны

На следующее утро я был в суде. Ходатайство Элеоноры каким-то чудо дошло до суда. Видимо, даже государственному аппарату стало любопытно, что делать с человеком, который несколько месяцев числится мёртвым, продолжает разговаривать, помнит собственную жизнь и теперь лично требует объяснить, с какого хрена его смерть мешает ему обратиться в суд.

Рассматривать это счастье поручили малой палате Высшего имперского суда, заседавшей прямо при Первом реестре. Логика имелась: если в процессе внезапно возникал вопрос, жив заявитель или не очень, далеко ходить за ответом не требовалось. Серебряный регистрационный контур шёл вдоль стены прямо за судьёй и уходил в глубину здания в архив.

Зал был маленький, почти камерный. Судья, секретарь, два ряда скамей, узкие окна под потолком и стол сторон настолько близко к судейскому возвышению, что при желании можно было спорить без повышения голоса.

Я сидел рядом с Элеонорой. Вот это как раз оказалось ошибкой организации процесса.

Вчера на ней было бордовое платье. Сегодня рыжая чертовка явилась в тёмно-зелёном, вроде бы даже строже: высокий ворот, длинная юбка. Проблема заключалась в том, что платье сидело на ней так плотно, словно портниха шила специально, чтобы издеваться над мужской частью населения Империи. Грудь при каждом вдохе заметно натягивала ткань, талия под поясом казалась ещё уже, а бёдра, когда Элеонора прошла передо мной к своему месту, двигались с той ленивой плавностью, которую невозможно не заметить.