Клиентка на всю голову

— Что именно сказать?

— Ничего. Если спросят — не подтверждать.

— Какое алиби она дала полиции?

— Что была дома.

— Она была с вами.

— Да.

— С пяти до восьми тридцати.

— Примерно.

— А потом?

Денис помолчал.

— Ей позвонили.

— Кто?

— Не знаю.

— Вы слышали разговор?

— Нет. Она вышла в другую комнату.

— Когда?

— Около восьми.

— И?

— Вернулась уже другой.

— В каком смысле?

— Нервной. Сразу начала собираться.

— Что сказала?

— Что надо домой.

— Почему?

— Не объяснила.

— И уехала около половины девятого?

— Да.

Я записала.

Если соседка права, Марина появилась у Алексея после девяти.

Оксана к этому времени уже могла быть дома.

Виктор видел Марину около девяти и потом лёг спать.

Количество людей с неполными алиби начинало выглядеть почти неприлично.

— Почему вы сейчас мне это рассказываете?

— Потому что Оксана уже приходила к вам.

Я подняла голову.

— Откуда вы знаете?

— Она сказала.

— Когда?

— Сегодня.

— Вы с ней общаетесь?

— Иногда.

— И она рассказала, что приходила ко мне?

— Да.

— Быстро у вас распространяется информация.

— Семья.

— Вы не семья.

Он улыбнулся.

— Именно.

— Записку мне вы оставляли?

— Нет.

— Звонили после поездки к дому?

— Нет.

— Сообщения писали?

— Нет.

— «Вы не умеете слушать»?

— Нет.

— «Психолог должен заниматься живыми»?

На его лице действительно появилось удивление.

Небольшое.

Но настоящее.

— Нет.

— А кто?

— Не знаю.

Я смотрела на него.

— Правда не знаю, — повторил он.

— Тогда почему вы вообще были возле дома Алексея?

Денис помолчал.

— Иногда я приезжаю к Оксане.

Вот оно.

— То есть машина была ваша.

— Если вы говорите о чёрной BMW — да.

— С вороном.

— Да.

— Марина утверждает, что видела её возле своего дома ещё до смерти брата.

Он очень медленно поднял взгляд.

— Вот это уже интереснее.

— Вы туда приезжали?

— Нет.

— Уверены?

— Абсолютно.

— Значит, Марина ошибается?

— Возможно.

— Или вы врёте.

— Возможно.

Мне даже понравилось.

Наконец человек, который не пытается убедить меня, что он святой.

— Вы сказали Лене, что я не должна верить Марине.

— Не всему.

— Почему?

Денис поставил чашку.

— Потому что Марина умеет не помнить.

Я почувствовала холод внутри.

— Что это значит?

— Именно то.

— Нет. Это ничего не значит.

Он вздохнул.

— Вы психолог. Вы знаете, что люди иногда забывают не потому, что событие исчезло из памяти.

— Если вы хотите рассказать мне про вытеснение, лучше не надо.

— Я хочу сказать другое. Марина очень убедительна, когда хочет чего-то не помнить.

— Откуда вы знаете?

Он посмотрел прямо на меня.

— Спросите её про дачу.

— Какую?

— Старую семейную.

Теперь я вспомнила фотографию.

Деревянный дом.

Четыре молодых человека.

— Лето девяносто восьмого?

На секунду Денис перестал быть спокойным.

Совсем немного.

— Значит, фотографию вы уже видели.

Я сразу заметила формулировку.

— Откуда вы знаете о фотографии?

Он не ответил.

— Денис.

— Спросите Марину, что произошло летом девяносто восьмого.

— Что произошло?

— Это должна рассказать она.

— Она не помнит.

— Вот именно.

Он встал.

— Ирина, я серьёзно. Не оставайтесь одна, пока не поймёте, кто пишет вам эти сообщения.

Сергей посмотрел на него.

— Это угроза?

— Нет.

— Тогда предупреждение?

— Совет.

— Откуда он у вас?

Денис взял пальто.

— Потому что я знаю этих людей дольше, чем Ирина.

— Каких?

Он посмотрел на меня.

— Семью.

Потом на Сергея.

— Не оставляйте её одну.

И ушёл.

Лена смотрела ему вслед.

— Очень приятный человек.

— Почему?

— Пришёл, рассказал про измену, долги, ложное алиби, старую дачу, предупредил, что тебя нельзя оставлять одну, и ушёл.

Сергей кивнул.

— Хорошее свидание.

— Это не свидание.

— Я знаю.

— Тогда зачем говоришь?

— Проверяю, реагируешь ли.

Я посмотрела на них.

— Вы оба раздражаете.

— Значит, всё нормально, — сказала Лена.

Домой я приехала не одна.

Сергей довёз Лену, потом остался у нас.

Никто вслух не сказал, что это из-за слов Дениса.

Просто остался.

Лена заказала еду.

Я проверила дверь.

Потом поймала себя на том, что делаю то же самое, за что вчера подшучивала над Сергеем.

Прекрасно.

Тревога передаётся бытовым путём.

Аркадий встретил нас громко.

Ляля — ещё громче.

Гоша зачем-то сидел в пакете.

Васька посмотрел и решил, что наши проблемы его не касаются.

Нафаня моментально выбрал Сергея, потому что именно у него оказался пакет с едой.

Мир снова был понятным.

Почти.

Телефон завибрировал.

Марина.

«Ирина, я нашла ещё одну фотографию».

Я села.

«Какую?»

Через несколько секунд пришёл снимок.

Старая фотография.

Тот же деревянный дом.

Лето.

Четыре молодых человека.

Марина.

Алексей.

Катя.

И парень.

На обороте, который Марина сфотографировала отдельно, была надпись:

«Дача. 1998 год. Последнее лето вместе».

Я приблизила лицо четвёртого.

Фотография старая, качество плохое.

Черты почти не различимы.

Но на шее у него висел кулон.

Птица.

Ворон.

У меня по коже прошёл холод.

Я написала:

«Вы знаете, кто это?»

Марина ответила:

«Нет».

Следующее сообщение:

«Я вообще не помню, что нас было четверо».

Я смотрела на фотографию.

— Что там? — спросила Лена.

— Пока не знаю.

Марина написала:

«Катю помню. Лёшу, конечно. Себя. А его нет».

Я приблизила кулон.

Ворон.

Не обязательно тот же символ.

Не обязательно связь.

В конце девяностых люди тоже носили кулоны.

Птицы вообще существовали задолго до моего расследования.

Я начинала мыслить как человек, которому очень хочется, чтобы совпадение оказалось совпадением.

Телефон зазвонил.

Не сообщение.

Звонок.

Номер скрыт.

Я посмотрела на Сергея.

Он заметил.

— Бери.

— Я ненавижу это слово.

— Ответь.

Я включила громкую связь.

— Алло?

Несколько секунд тишины.

Потом мужской голос.

Тот же?

Кажется, да.

Тот, который звонил после дома Алексея.

— Нашли фотографию?

Я ничего не ответила.

Лена медленно села рядом.

— Кто вы?

— Неважно.

— Для меня важно.

— Спросите Марину.

— О чём?

— Что произошло на даче летом девяносто восьмого.

Я почувствовала, как всё внутри собирается.

— Вы знаете Марину?

Тихий смешок.

— Лучше, чем она хочет помнить.

— Вы на фотографии?

Пауза.

— Кто вы?

И тогда он сказал:

— Тот, кого Марина очень старалась забыть.

Связь оборвалась.

Я смотрела на телефон.

Никто не говорил.

Даже Лена.

Даже Аркадий почему-то молчал.

Передо мной лежала фотография четырёх молодых людей.

Лето 1998 года.

Марина.

Алексей.

Катя.

Неизвестный парень с вороном на шее.

Двадцать восемь лет спустя Алексей был мёртв.

Марина не помнила, что произошло в то лето.

А человек, которого она якобы забыла, прекрасно помнил её.

Оставалось понять всего две мелочи.

Что случилось с этими четырьмя летом 1998 года?

И какое отношение это имеет к тому, что теперь Алексей мёртв?

ГЛАВА 7

Родственники хуже полиции хотя бы потому, что у них есть ключи

Утро следующего дня началось подозрительно хорошо.

Я проснулась сама. Не от Аркадия, не от звонка, не от сообщения неизвестного мужчины, который знает о событиях 1998 года больше, чем моя клиентка. И даже не от Лены.

Просто открыла глаза, посмотрела в потолок и несколько секунд лежала совершенно счастливая, пока мозг не включился и не напомнил мне всё сразу.

Алексей. Марина. Денис. Оксана. Дача. Фотография. Ворон. Неизвестный мужчина. «Тот, кого Марина очень старалась забыть».

Я натянула одеяло на голову.

Нет.

Сегодня не хочу.

Иногда психолог имеет право не анализировать. Не знаю, где именно это прописано, но я сейчас мысленно внесла соответствующую поправку в профессиональный кодекс.

Я решила, что до кофе никаких убийств в моей жизни не существует.

Именно в этот момент на кровать запрыгнула Ляля и наступила мне на живот.

— Доброе утро.

Ляля облизала мне нос.

— Очень доброе. Особенно теперь.

Васька лежал в ногах и даже не открыл глаза. В этом коте меня всегда восхищала способность не участвовать в чужих проблемах. Возможно, именно Васька достиг того уровня психологической зрелости, к которому я годами веду клиентов.

Гоши нигде не было.

Это настораживало.

Когда в доме тихо и не видно ориентала, радоваться нельзя. Это правило я выучила давно.

— Гоша?

Тишина.

— Гошенька?

Ничего.

Я села.

— Георгий!

Из коридора что-то упало.

Вот.

Жив.

Я накинула халат и пошла выяснять масштабы ущерба.

Гоша сидел возле перевёрнутой корзины с бельём и смотрел на меня с таким искренним удивлением, словно сам только что пришёл и впервые увидел весь этот бардак.

Вокруг лежали мои вещи.

В основном носки.

Много.

Я даже сама не подозревала, что у меня их столько.

Один висел на дверной ручке. Второй каким-то образом оказался возле миски Нафани. Третий Гоша держал в зубах.

— Вот объясни мне, зачем?

Он посмотрел на меня.

— У тебя игрушек полный дом.

Гоша бросил носок и пошёл прочь.

— Нет, стой. Разговор не окончен.

Не остановился.

Я вздохнула.

В воспитании животных у меня есть один существенный профессиональный недостаток: я действительно считаю, что каждый имеет право быть собой.

В результате все и были собой.

Особенно Гоша.

И особенно Аркадий.

Аркадия я обнаружила на кухне. Он стоял возле холодильника и смотрел на него с той сосредоточенностью, с которой некоторые люди смотрят на икону.

— Даже не думай.

— Га.

— Я тебя знаю.

— Га.

— Ты ел.

— Га-а.

— Не манипулируй.

Из-за стола донёсся голос Лены:

— Ты понимаешь, что со стороны это выглядит как семейная ссора?

Я повернулась.

Она сидела с ноутбуком, кофе и очень серьёзным лицом. Рядом лежали цветы.

— Ты опять флорист?

— Не опять. Всё ещё.

— Третий день?

— Четвёртый.

Я посмотрела на неё с уважением.

— Лен, это уже почти профессия.

— Иди ты.

— Я хвалю!

— Я тебя знаю.

Нафаня сидел у её ног и преданно смотрел на бутерброд.

Я показала на него.

— Не давай.

— Я не даю.

— Он толстеет.

— Он маленький.

— Маленький тоже может толстеть.

Нафаня перевёл взгляд на меня, понял, что поддержки здесь не будет, и снова посмотрел на Лену.

Предатель.

Ляля, наоборот, пришла ко мне и села рядом.

Вот.

Любовь.

Настоящая.

Без бутерброда.

Хотя, если честно, если бы бутерброд был у меня, чистота эксперимента оказалась бы под вопросом.

Я сделала кофе и только собралась насладиться первым глотком, когда раздался звонок в дверь.

Мы с Леной одновременно замерли.

После последних событий дверной звонок перестал быть обычным бытовым звуком.

Лена посмотрела на меня.

Я на неё.

— Ты кого-то ждёшь?

— Нет.

— Сергей?

— У него есть телефон.

Звонок повторился.

Гоша моментально побежал к двери. Ляля залаяла. Нафаня тоже, хотя минуту назад был полностью занят бутербродом. Аркадий вытянул шею.

Я поставила чашку.

— Никто не открывает.

— Ира, это квартира, а не бункер.

— Последний человек, которому ты открыла, теперь фигурирует в расследовании.

— Один раз ошиблась.

— Зато качественно.

Я подошла к двери и посмотрела в глазок.

Потом закрыла глаза.

— Нет.

— Кто? — прошептала Лена.

Я снова посмотрела.

Не исчезли.

— Тётя Валя.

Лена тоже закрыла глаза.

Вот теперь мы действительно испугались.

Потому что неизвестный мужчина — это ещё вопрос.

А тётя Валя — факт.

Мамина двоюродная сестра приезжала редко, внезапно и всегда «буквально на пять минут».

Самый короткий её визит длился четыре часа.

Однажды она заехала передать банку огурцов и осталась ночевать. Причём без вещей. К утру вещи каким-то образом появились.

— Не открывай, — тихо сказала Лена.

Я посмотрела на неё.

— Она видела машину.

— Скажем, что тебя нет.

— А ты?

— Меня тоже.

Звонок.

А следом голос:

— Ирочка! Я знаю, что вы дома! У вас на кухне свет горит!

Мы посмотрели друг на друга.

— Она опаснее Дениса, — прошептала Лена.

— Значительно.

— Ирина! Открывай, у меня руки заняты!

Я вздохнула.

— Всё. Поздно.

Открыла дверь.

На пороге стояла тётя Валя. В одной руке огромная сумка, в другой пакет, под мышкой ещё один пакет. А рядом — девочка лет десяти.

Я посмотрела на девочку.

На тётю Валю.

Снова на девочку.

— Доброе утро.

— Ирочка!

Тётя Валя немедленно обняла меня вместе со всеми пакетами.

— Господи, какая ты худая!

Это неправда.

Но у родственников существует всего два варианта оценки твоего тела: «Какая худая» и «Ты поправилась». Нормально выглядеть родственникам никто не позволяет.

— Проходите.

— Мы буквально на минуточку.

Лена из кухни тихо сказала:

— Всё.

Я сделала вид, что не слышала.

— А это кто?

Тётя Валя подтолкнула девочку вперёд.

— Это Сонечка.

Спасибо.

Теперь всё стало понятно.

— Дочка Олега.

Не стало.

Я попыталась вспомнить Олега. В нашей семье было несколько Олегов, и ни один сейчас не помогал.

— Какого Олега?

Тётя Валя посмотрела на меня с укором.

— Ну Олега!

Я кивнула.

Конечно.

Того самого Олега.

— А-а. Да.

Лена появилась в дверях кухни и по моему лицу мгновенно поняла, что я понятия не имею, о ком речь.

— Здравствуйте, тёть Валь.

— Леночка! Господи, какая ты худая!

Лена посмотрела на меня.

Я пожала плечами.

Система работала стабильно.

— Сонечка у меня до вечера, — сообщила тётя Валя, снимая обувь. — Родители по делам. Я подумала, чего дома сидеть, поедем к вам. Заодно пирог привезла, помидоры, яйца деревенские и курицу.

Я посмотрела на пакеты.

— Живую?

— Господи, Ира!

— Я уточняю. У нас уже есть гусь. Я должна контролировать пополнение.

И тут из кухни появился Аркадий.

Сонечка замерла.

— У вас гусь?!

Аркадий тоже замер.

Они посмотрели друг на друга.

И я сразу поняла: ничего хорошего из этого знакомства не выйдет.

— Да. Аркадий.

— Его можно погладить?

— Теоретически можно всё.

— А практически? — спросила Лена.

— Практически я бы сначала получила его согласие.

Тётя Валя прошла на кухню, поставила пакеты и оглядела Аркадия.

— Господи, Ира, ну зачем тебе гусь в квартире?

— Он не в квартире. Он в семье.

Тётя Валя посмотрела на меня так, что я поняла: вот сейчас всё-таки придётся объяснять.

Вообще Аркадий появился у меня совершенно случайно.

Как, собственно, и большинство важных вещей в моей жизни.

Несколько лет назад знакомые привезли маленького гусёнка. Совсем маленького. Серого, нескладного, с огромными лапами и таким видом, будто он уже тогда был недоволен устройством мира.

Его нужно было куда-то пристроить.

Временно.

Вот это слово в моей жизни вообще опасное.

Если кто-то говорит мне «временно», потом почему-то оказывается, что это на годы.

Я взяла его буквально на несколько дней. Покормить, поставить воду, присмотреть, пока найдут нормальный двор, хозяйство и людей, которым действительно нужен гусь.

План был прекрасный.

Аркадий о нём ничего не знал.

Первые сутки он пищал, ходил за мной и категорически не собирался воспринимать себя как сельскохозяйственную птицу. Если я уходила в другую комнату — он шёл за мной. Если садилась — устраивался рядом. Если закрывала дверь — возмущался так, будто я только что нарушила его базовые права.

Через неделю он уже считал, что я принадлежу ему.

Через две — что квартира тоже.

А примерно через месяц вопрос «куда пристроить гуся» почему-то вообще перестал обсуждаться.

— Потому что ты никому его не отдала, — сказала Лена.

— Потому что он выбрал меня.

— Конечно.

— Я серьёзно.

И это действительно была правда.

Аркадий почему-то с самого начала тянулся именно ко мне. Мог быть вредным с остальными, мог возмущаться, мог щипнуть Лену, если она, по его мнению, слишком вольно распоряжалась пространством, которое он давно считал своим. Мог демонстративно игнорировать всех домашних, если был чем-то недоволен.

Но со мной у него всегда были совершенно отдельные отношения.

Если я уходила надолго, он ждал. А когда возвращалась — выходил встречать.

Не так, как Ляля, которая способна устроить эмоциональное воссоединение века, даже если я всего лишь пять минут выносила мусор. У Аркадия всё было с достоинством.

Он просто подходил, смотрел и оставался рядом.

Для кого-то это мелочь.

Для меня — нет.

Я вообще слишком трепетно отношусь к животным. Всегда слежу, кто сколько съел, кто сколько выпил, кто сегодня какой-то не такой и почему Нафаня второй раз не подошёл к миске с водой. Домашние иногда говорят, что я устраиваю им диспансеризацию по одному выражению морды.

Возможно.

Зато я спокойна.

Наверное, животных я так люблю ещё и потому, что они не умеют притворяться.

Человек может сказать: «Мне всё равно» — и три ночи не спать.

Может улыбаться и ненавидеть.

Может обещать и не делать.

Может полчаса рассказывать психологу, что его совершенно не задевает какая-то ситуация, а потом сорок минут рассказывать именно о ней.

А животное либо идёт к тебе, либо нет.

Либо доверяет, либо держит дистанцию.

И в этом есть какая-то очень честная простота.

С Аркадием у меня именно так.

Он отдельная любовь.

Чудной.

Шумный.

Иногда совершенно невыносимый.

Но мой.

Тётя Валя посмотрела сначала на меня, потом на гуся.

— То есть ты его как ребёнка вырастила?

— Ну…

Лена вмешалась:

— Только ребёнок обычно не гадит посреди коридора.

— Лена.

— Что? Я за факты.

— Он давно знает место.

— Иногда забывает.

Аркадий сказал:

— Га.

Лена показала на него.

— Вот. Уже оправдывается.

Сонечка слушала с огромными глазами.

— А он вас любит?

Я посмотрела на Аркадия.

Он как раз подошёл и ткнулся клювом мне в ногу.

— Думаю, да.

— А вы его?

Я улыбнулась.

— Очень.

Тётя Валя вздохнула.

— Господи. Только у тебя можно прийти в гости и через десять минут обсуждать эмоциональную привязанность гуся.

— Я психолог. У меня даже птицы с безопасной привязанностью.

Лена прыснула.

— Аркадий скорее тревожно-контролирующий тип.

— Неправда.

— Ты уходишь — он орёт.

— Он скучает.

— Ты закрываешь дверь — он орёт.

— Ему важен контакт.

— Ты не даёшь пирог — он орёт.

Я посмотрела на Аркадия.

— Здесь у нас действительно есть над чем работать.

Аркадий невозмутимо пошёл к миске.

Тётя Валя покачала головой.

— А собаки?

— Тоже семья.

— Коты?

— Аналогично.

— Ира, тебе детей надо.

Я сделала глоток кофе.

Вот.

Началось.

Существуют темы, которые родственники способны вывести на поверхность из любого разговора. Ты можешь обсуждать инфляцию, погоду, устройство двигателя внутреннего сгорания или психологию привязанности гуся. Через семь минут кто-нибудь обязательно спросит про детей.

— Тёть Валь, у меня пять животных и Лена.

— Эй! — возмутилась сестра.