Дев спросил, что она помнит без документов.
Мирей помнила тележки. Их пришлось отвести к дальней стене, чтобы освободить проход. Помнила мокрые простыни, которые падали с верхней полки. Помнила двух людей с инструментами, но не могла уверенно сказать, были ли они одной бригадой и в какой день приходили.
— Я смотрела, чтобы они не наступали на чистое бельё, — сказала она. — Пропуска висели не у них на лбу.
— Кто потом вернул тележки?
— Мы.
— Панель была уже закрыта?
Мирей подумала.
— Решётка стояла. Ровно или нет — тогда никому не было дела.
Дев записал предел памяти. Динеш назвал руководителя работ, затем уточнил, что тот отвечал за заявку, а не за каждого вошедшего. Срочные задания иногда оформляли после выполнения. Подрядчик мог привести помощника, которого в гостиничной записи не было.
Объяснение подходило и к беспорядку ремонта, и к человеку, который воспользовался беспорядком.
Айша присела у решётки, посмотрела вдоль края и поднялась.
— Если мы напишем, что здесь есть неучтённый технический объём, администрация к вечеру назовёт всё старой шахтой и ремонтом.
— А если газета напишет обнаружен ход, каждый работник к вечеру вспомнит человека, который по нему шёл.
— Я не говорила ход.
— Пока.
Она посмотрела на него так же, как Динеш минутой раньше посмотрел на неё.
— Удобное слово.
— Точное.
— Нет. Удобное. Оно позволяет считать, что ошибка всегда произойдёт позже и не по твоей воле.
Дев опустил карандаш. Разговор перестал касаться стены раньше, чем он успел это остановить.
— Мне нужно время на проверку.
— Свидетелям тоже нужно время, пока им не объяснили, что они должны были видеть.
— Публикация объясняет не хуже администрации.
— Поэтому я здесь, а не в редакции.
За решёткой работал вентилятор. Гул проходил через стену и делал её объём больше, чем она выглядела. Дев знал этот спор: Айша считала промедление способом власти переждать вопрос; он считал скорость способом потерять различия. Когда-то они умели заставлять эти две ошибки мешать друг другу.
Доверять для этого не требовалось. Требовался порядок.
— До публикации непроверенного факта вы сообщаете мне сам факт и формулировку, — сказал он. — Я говорю, что могу проверить и где заканчивается полицейский вывод.
— А до того, как ваша проверка станет официальной версией?
— То же самое.
— Мои источники не переходят к полиции.
— Не автоматически.
— И если у меня будет единственный оригинал, я его не отдам за обещание вернуть.
— Тогда показываете копию или ту часть, которую можно проверить. Если это не исказит смысл.
— Решать, искажает ли, буду я.
— Сначала — да.
— Если вы не успеете проверить до выхода номера?
— Я скажу, что проверка не завершена. Если полиция промолчит, напечатаете это — не превращая молчание в подтверждение.
— И неподтверждено не станет опровержением?
— Пока оно означает только отсутствие проверки — нет.
Айша кивнула на его блокнот.
— Полный не получите.
— Я его не просил.
Дев перевернул страницу.
— Начнём сейчас. Царапина официально не датирована. Решётка могла быть смещена при ремонте. Технический объём не доказан как проход.
Айша не записывала. Запоминала условия.
— Мирей повторит сведения о ночлеге и работах, если сначала будет ясно, что признание не станет дисциплинарным списком.
— Это решает она?
— Это её условие разговора.
Мирей, стоявшая рядом, сказала:
— Теперь решаю я.
— Хорошо, — ответил Дев.
Динеш вернулся из служебной стойки с пачкой листов. Бумага была тёплой от душного шкафа и разной по размеру. После Hollanda учёт временно вели не только в обычном журнале: на отдельных сменных листах записывали сотрудников, подрядчиков, время входа и причину допуска.
— Это временно, — сказал Динеш.
— Временно когда? — спросил Дев.
— Пока не вернули обычный порядок.
— Его уже вернули?
Динеш посмотрел на пачку.
— Не полностью.
Они разложили листы на стойке. Заголовки писали разными руками. В одной строке стояла фамилия и не было времени. В другой — крыша, но не причина. Несколько поздних дописок теснились у края другими чернилами. Один подрядчик был обозначен только названием работы.
На одном листе человек сначала значился как сотрудник, потом слово зачеркнули и написали подрядчик. На другом время ухода заменяла пометка с бригадой. Исправления не выглядели единым способом что-то скрыть: каждый дежурный спасал ту часть порядка, которая требовалась ему утром.
Дев попросил Динеша объяснить, как лист начинал смену и куда должен был попасть после неё. Чистый бланк брали у стойки. Записывать мог старший, охранник или тот, кому поручили дверь. Заполненный лист возвращали в общую пачку, иногда вместе с заявками на ремонт.
— Кто проверял, что вернули все? — спросил Дев.
Динеш посмотрел на него с усталостью.
— В обычную неделю — я. В ту неделю мы проверяли, вернулись ли люди.
Дев не пытался сделать из пачки полный список. Сначала отделил то, что написали в смену, от того, что добавили позже. Затем выстроил листы по дням.
Последовательность перескочила через одну смену.
— Нужная ночь, — сказал Динеш. — Учёт должен был быть на отдельном листе.
— Должен был или был?
— Старший получил чистый лист. Вернулся ли заполненный, я не видел.
— Где его хранили после смены?
— Возвращали к стойке. Иногда оставляли вместе с заявками.
Айша провела пальцем над датами, не трогая бумагу.
— Пропал только этот?
Динеш пересчитал снова. Дев уже видел второй скачок, потом третий. Не подряд и не вокруг одной даты. В пачке отсутствовали несколько сменных листов за разные дни.
— Нет, — сказал Динеш. — Ещё эти.
— Их забрали? — спросила Айша.
— Не знаю. Могли не вернуть. Могли положить к ремонтным карточкам. Могли не заполнить.
Он начал оправдываться быстрее:
— После циклона люди брали бумагу, где находили. Кто-то писал на обороте гостевой формы. Иногда старший приносил записи утром.
— Остановитесь, — сказал Дев. — Сейчас мы не устанавливаем причину каждого пробела.
Он проверил соседние листы. Бригады менялись по работе, охрана проводила людей группами. Восстановить по этим записям состав пропущенной смены не получалось.
Мирей нашла среди сохранившихся дат смену, которую помнила сама. Двух работников, спавших наверху, на листе не было: их допустили раньше, а остаться разрешили уже после того, как ответственный за запись ушёл от двери.
Динеш показал на две повторяющиеся фамилии.
— Эти люди часто поднимались. Можно начать с них.
— Начнём с задачи, — сказал Дев. — Не с того, чьё имя случайно сохранилось.
— Значит, вы не знаете, кто был наверху, — сказала Айша.
— Знаем некоторых, — ответил Дев.
— И не можете исключить остальных, у кого была законная причина.
Он посмотрел на пустое место между листами.
— Да.
Дев записал дату нужной смены и оставил место для недостающего листа. Почему его нет, Динеш объяснить не смог.
Динеш придвинул листы друг к другу. Между соседними датами по-прежнему недоставало ночи нападения и ещё нескольких смен.
Глава 9
Восток Маврикия, день 21 февраля 1994 года.
Два багета Мари-Анж прижала локтем. В правой руке держала ведро, в левой — аптечный пакет, который нельзя было намочить. К дому подошла боком и толкнула калитку бедром.
Ручка ведра врезалась в пальцы. Вода плеснула на юбку, но лекарства остались сухими.
В кухне Мари-Анж поставила лекарства на верхнюю сухую полку. Завернула хлеб в чистую ткань и только тогда сняла обувь. На пальцах ещё держался запах аптечного пакета.
Она перелила часть воды в закрытый сосуд, остальное оставила для мытья. Из крана вода уже шла, но после десяти дней перебоев Мари-Анж предпочитала иметь запас на вечер. На столе лежала записка из клиники с просьбой прийти раньше: дневная смена задержалась, ночной не хватало рук.
Мари-Анж прижала записку сухой чашкой. До выхода оставалось меньше двух часов. За это время надо было накормить Ноэ, проверить лекарство и получить от Бенуа точное время.
Ноэ сидел возле окна, где ещё держался дневной свет. Перед ним лежал школьный лист. Он водил мягким карандашом по спине человека у наружной стены.
— Покажи стену, — сказала Мари-Анж.
Он показал через окно на боковую стену дома, у той части пристройки, которую Бенуа достраивал последней.
Ноэ было девять. Людей он почти всегда рисовал со спины: тогда не надо было правильно делать глаза и угадывать, куда они смотрят. Сейчас плечи на листе были слишком широкими, а одна рука выходила длиннее другой.
— Ты стоял здесь?
— Возле стола.
— Он был ближе к двери или к углу?
Ноэ приложил карандаш к листу, будто мог измерить им двор.
— К углу. Но не совсем.
Мари-Анж подошла к окну и присела, чтобы смотреть с его высоты. Отсюда нижнюю часть стены закрывала деревянная рейка. Человеческие ноги можно было увидеть только до колен.
— Голова была повёрнута к тебе?
— Не знаю.
— Что ты видел сам?
Ноэ посмотрел на рисунок.
— Спину.
— Только спину?
— Только спину.
Карандашный блеск ложился на лопатки короткими штрихами. Мари-Анж коснулась края бумаги, не рисунка.
— Рубашка была?
Ноэ нахмурился.
— Я не видел.
— Волосы?
— Не знаю.
— Лицо?
— Он стоял спиной.
Последний ответ прозвучал раздражённо. Мари-Анж не стала спрашивать снова: от повторных вопросов Ноэ начинал выдумывать.
— Почему она блестит?
— Он был мокрый. Или так светило.
— Хорошо.
Ноэ подождал. Потом сказал:
— Во дворе говорили, что была собака.
— Собаку видел ты?
— Нет.
— Тогда она не на этом листе.
Он кивнул и потёр ластиком пустое место возле стены. Следов собаки там не было.
— А стучали три раза, — сказал он тише.
— Ты слышал?
— Мне сказали.
Мари-Анж подняла его руку с ластиком.
— Не исправляй то, чего ты не рисовал. Просто скажи: это услышал потом.
Ноэ повторил, сначала как школьное правило:
— Это я услышал потом.
Она попросила его показать расстояние ещё раз. Он поставил чашку там, где, по его памяти, находился человек, и отступил к столу. Потом передвинул чашку ближе к углу. Мари-Анж не поправляла. Ей было важнее увидеть, где он остановится сам.
— Ты испугался до того, как он ушёл, или потом?
Ноэ задумался.
— Сначала спрятался. Потом они кричали про Touni.
— Где спрятался?
Он показал под стол. Там ещё лежала деревянная машинка без одного колеса. Мари-Анж вытащила её и поставила рядом с рисунком. Если ночью Ноэ снова полезет туда, он должен хотя бы не удариться коленом.
Пугать его расспросами дальше она не хотела. Мокрого незнакомца у стены Ноэ действительно мог испугаться.
Лист она положила между двумя его тетрадями. Если завтра Ноэ вспомнит меньше, на бумаге не должно стать больше.
К вечеру вернулся Бенуа. Дверь ещё не закрылась, а в коридоре уже щёлкнул фонарь.
— Контакт отходит, — сказал он. — Сейчас сделаю.
Он сел у порога, снял крышку и подогнул металлическую пластинку ногтем. В мастерской Бенуа чинил машины, дома — всё, что удавалось удержать проволокой, винтом или терпением. Когда они строили сначала две комнаты и кухню, он сам проложил часть проводки. Потом появилась пристройка, потом веранда. После циклона потекло именно там, где он когда-то спешил закончить до дождей.
Бенуа снова нажал кнопку. Щелчок получился чистым, хотя в комнате ещё хватало света.
— Теперь не пропадёт.
Мари-Анж поставила перед ним хлеб и не стала спрашивать, кто увидит его исправный фонарь.
— Мне выходить в клинику меньше чем через два часа. Вернусь после рассвета. Лекарство на верхней полке, две ложки после еды. Ноэ нельзя оставлять одного.
Бенуа проверил ремень фонаря.
— Я знаю.
— Останься с ним.
Он поднял глаза.
— У дороги всё ещё лежит лист кровли. Старик у поворота не может пройти один. Воду надо донести в два дома.
Мари-Анж знала оба адреса: в одном был повреждён местный подвод, в другом после циклона не восстановили домашний запас.
— И у мастерской ночью кто-то ходил, — добавил Бенуа. — Вынесли бы инструменты, если бы хозяин не проснулся.
— Тогда проводите хозяина и запишите, что пропало.
— Ты думаешь, бумага остановит вора?
— Нет. Но она не даст тебе назвать вором первого встречного.
Бенуа отвернулся к фонарю. Когда соседская машина ломалась, он сначала спрашивал, какой был звук, и только потом открывал капот. Мари-Анж не понимала, почему к человеку он теперь хотел подойти в обратном порядке.
— Отнеси фонарь и список сейчас, — сказала она. — Помоги расчистить проход. К моему уходу вернись.
— Люди собираются на всю ночь.
— Я не спрашиваю про людей. Я спрашиваю про Ноэ.
Бенуа посмотрел на сына. Ноэ быстро закрыл одну тетрадь другой, но край рисунка остался виден.
— Это он видел? — спросил Бенуа.
— Он видел спину.
— Мокрый был?
— Возможно.
— А собака?
— Он её не видел.
Бенуа вытянул лист. Ноэ держал тетрадь двумя руками и не отпускал. На секунду отец и сын замерли по разные стороны бумаги.
— Оставь, — сказала Мари-Анж.
Бенуа убрал руку.
— Если дети уже видят их у домов, тем более нужен патруль.
— Ребёнку нужен взрослый в доме.
Он встал и повесил фонарь на плечо. Исправный ремень лёг ровно.
— Я теперь отвечаю не за один дом.
Мари-Анж перестала складывать полотенца.
Ещё год назад эта фраза означала бы, что Бенуа принесёт соседке деталь для насоса, починит чужую дверь и вернётся поздно, виновато улыбаясь. Теперь в ней было больше гордости, чем усталости.
— Тогда скажи, за какой дом отвечаю я, пока работаю в клинике.
Он уже смотрел во двор, где его ждали голоса.
Ноэ сидел неподвижно. Обычно при ссоре родителей он рисовал быстрее, заполняя весь лист. Сейчас карандаш лежал поперёк тетради. Мари-Анж убрала чашку сына, разрезала хлеб и завернула половину для младшей сестры.
Мари-Анж достала чистый лист и записала часы смены, лекарство, хлеб и имена родственников, у которых можно оставить Ноэ. Смену она не отменит. Значит, придётся отвести его самой.
Бенуа открыл дверь.
— Я приду, как только смогу.
— Это не время.
Он вышел.
Мари-Анж подняла ведро из-под стола и пошла собирать Ноэ.
Восток Маврикия, вечер 21 февраля 1994 года.
Во дворе люди сходились прямо у ящиков и машин. Стулья никто не расставлял, поэтому говорить длинно было неудобно.
За одним столом отмечали два дома, куда вода не доходила после восстановления общей подачи. Под навесом складывали коробки с едой. Возле стены мелом писали на аккумуляторах очередь зарядки. На дороге спорили, пройдёт ли тележка между поваленным деревом и канавой.
Из крана у приходской стены вода текла ровно. Женщина наполнила кружку, выпила и сразу поставила под струю бутылку для чужого дома. Теперь вода застревала на последних метрах: перебитая труба, пустой бак, пожилые руки, которым полный сосуд был тяжелее обещаний о восстановленной подаче.
Мальчик принёс записку с внешней дороги. Там убрали дерево, но грузовая машина ещё не проходила. Пока один человек читал, другой уже перекладывал бутылки из ящика в мешок, который можно было нести вдвоём. Никто не ждал общего решения, если хватало частного.
Мари-Анж пришла с аптечным пакетом и сложенным листом. Ноэ она отвела к младшей сестре, где уже ночевали двое детей из дома с повреждённой крышей. С этим снова справились без Бенуа.
— Сначала вода, — сказала она, положив лист на край стола. — Здесь подвод перебит у самого двора. Здесь бак опустел после циклона, а пожилой человек не донесёт полный сосуд от общего крана.
— Бутылки есть, — ответил мужчина у коробок. — Водитель вернётся после заката.
Рашид Элахи, распределявший водителей у мечети, спросил имя водителя и время обратной дороги. Днём при мечети собирали воду и составляли список пожилых, которым нужна помощь. Теперь оттуда принесли ещё коробки с едой: часть для iftar, часть — людям, которые уйдут на дорожные работы и не успеют домой.
Услышав одно и то же имя у трёх маршрутов, Рашид провёл пальцем по списку и оставил водителя только в одной строке.
— Одного водителя не обещаю на три маршрута, — сказал Рашид. — Дайте ему один путь и людей, которые разгрузят.
— Пусть заберёт еду на обратной дороге, — сказала Мари-Анж.
— На обратной он повезёт женщину с детьми.
— Тогда коробки на тележку.
Отец Габриэль с другого конца стола поднял два пальца: тележку уже обещали людям с досками. Анил повернул лист на девяносто градусов и провёл новый путь, чтобы доски выгрузить раньше, а еду забрать позже. Разговор о воде сразу стал разговором о дороге, ночлеге и времени семьи, которая ждала водителя дома после заката.
Пандит Анил Бихари уже двигал мелом отметки у стены.
— Тележка пойдёт сюда, машина — по внешней дороге. Большую тару заберём у кухни. Где свободные руки?
Анилу было сорок девять. Мари-Анж знала, что он много лет сводил кухонные дежурства, поездки пожилых и мелкие ремонты при храме. Сейчас он опять начал с машины, тары, свободных рук и времени возвращения. Три клочка бумаги уже лежали перед ним как один маршрут.
— Вы отметили наши индуистские семьи? — спросил помощник у стола.
Молодая родственница Сариты перестала завязывать коробку.
— Какие «наши»?
— Те, кому повезут от храма.
— Моя семья ходит в другой kovil. Анил не знает всех наших домов и не говорит за нас.
Она произнесла это спокойно и тут же переставила коробку с прохода, чтобы не мешала тележке.
Анил не обиделся.
— Тогда поправьте поворот.
Она показала дорогу на его листе и добавила дом, где после дождя снова протекла крыша. Отец Габриэль Леон, шестидесятитрёхлетний приходской священник, нашёл для семьи сухое место на ночь. После Hollanda он отмечал в приходском списке свободные кровати, целые крыши и тех, кто мог нести доски.
Женщина у стены напомнила Габриэлю, что две семьи уже собираются вечером у родственников и приходская комната освободится только после их возвращения. Он зачеркнул своё первое время. Начавшийся Lent менял семейные часы и приходские обязанности: кому-то надо было закрыть кухню, кому-то — довести детей, кому-то — успеть к общей молитве после ремонта крыши.
— Комната свободна после восьми, — сказал Габриэль. — До этого пусть семья ждёт под навесом, не на улице.
Рашид переставил коробки для iftar дальше от мокрых досок. Родственница Сариты подала ему сухую ткань, а он придержал ей тару, пока она затягивала узел. Их руки договорились раньше, чем люди у стола закончили спор о том, кого кто представляет.
— Запишите, что место предложено, — сказал Габриэль. — Не пишите, что мы можем войти и проверить.
— Если дверь не откроют, как узнаем, что там всё хорошо? — спросил Бенуа.
Он стоял рядом с мужчинами, которые собирались идти в темноту. Старый фонарь висел у него на плече и время от времени гас от толчка. Каждый раз Бенуа щёлкал кнопкой, возвращая свет.
— Постучите днём, — сказал Габриэль.
— А ночью?
— Ночью человек может не открыть именно потому, что за дверью группа мужчин.
Мари-Анж внесла в маршрут лекарство и закрыла ладонью остальную строку.
— Кому? — спросил помощник.
— Тому, кому его назначили.
— Нам нужен адрес.
— Адрес получите. Диагноз — нет.
За спиной кто-то поднял мачете и спросил, кто понесёт его на тёмном участке. Габриэль повернулся раньше остальных.
— Никто.
— Вы сами говорили о зле.
Слово вернулось к священнику уже без всей проповеди, которую он произнёс. Мари-Анж увидела, как он сжал губы.
— Я не говорил, что зло надо рубить у дороги.
— А если он бросится?
— Тогда вас будет шестеро. Отойдёте и позовёте полицию.
Возле Рашида молодой доброволец предложил пройти маршрут с чтением молитв против джинна. В ответ кто-то засмеялся. Рашид остановил смех поднятой рукой.
— Молиться тебе никто не запрещает. Называть соседа джинном — запрещаю я.
— А если он не сосед?
— Сначала узнай, кто перед тобой.
Спор перешёл к фонарям. Их оказалось четыре, а участков — шесть. Один доброволец потребовал сначала пройти дома знакомых семей. Родственница Сариты поставила на тележку тару от храмовой кухни и сказала, что вода не выбирает, у какого храма стоит сосуд. Другой предложил сократить общий маршрут, оставив дальний тёмный отрезок на завтра.
В это же время Мари-Анж раскрыла аптечный пакет и проверила флакон на свету. Женщина, которой его предстояло отнести, хотела положить лекарство рядом с горячей едой.
— Отдельно, — сказала Мари-Анж. — И не оставляйте под дождём.
— В какой дом?
Мари-Анж показала строку. Рашид узнал поворот и предложил присоединить доставку к сопровождению. Анил заметил, что тогда люди дважды пойдут по одному тёмному отрезку. Габриэль отдал им фонарь, который собирались оставить у навеса. Через минуту лекарство, вода и безопасная дорога уже были одной задачей, хотя каждое пришло от другого стола.
Анил взял мел и вписал себя напротив этого отрезка.
— Вы же говорили, что в темноте один не ходите, — заметил кто-то.
— Поэтому иду не один.
Он не улыбнулся и остался ждать тех, кто пойдёт с ним.
Мари-Анж перевернула лист и свела поручения в один маршрут. Указала, кто несёт воду, кто освещает дорогу и где группа останавливается. Отдельно отметила исправленный поворот и комнату, свободную после восьми. Потом вычеркнула «обход» и оставила три глагола: «донести», «проводить», «закрыть».
Записи лежали на обрывке упаковки, обороте приходского объявления и двух аптечных листках. Аккумулятор, помеченный первым, уже забрал человек с ремонтной бригадой. Один фонарь нужен был водителю, другой — у крыши, третий — группе сопровождения. Бенуа ударил свой ладонью; свет вернулся и снова задрожал.
После заката к дороге подъехал пикап.
В кузове металлически стукались одинаковые фонари.
Харун Валли вышел, когда маршрут уже выбрали, а фонарей всё ещё не хватало. Сорокавосьмилетний оппозиционный депутат умел приезжать вовремя. Мари-Анж видела его в забытых районах раньше министров — обычно с канистрами или коробками в кузове.
— По одному на группу, — сказал он. — И запасные батарейки. Завтра будет ещё.
Помощники начали разгружать коробки. На каждой пачке карточек было напечатано: «Комитет защиты».
Рашид взял фонарь для водителя. Габриэль передал другой людям с досками. Анил проверил третий и отнёс его к таре. Родственница Сариты направила четвёртый к женщине, которую предстояло проводить.
— Вот так и надо работать, — сказал Валли.
Он не спросил, о чём спорили до его приезда; только проследил, как фонари расходятся по рукам.
Помощник положил перед Мари-Анж карточку.
— Перепишите адреса. Здесь маршрут, здесь дежурные, здесь ответственный.
Форма была лучше обрывков. Мари-Анж переписала оба дома и время доставки. В строке лекарства оставила только адрес и слово «передать». Медицинский лист сложила и вернула в карман.