Перед выходом Юсуф сложил свой лист вчетверо.
— Сэр, в журнале написано attempted assault. Что писать нам?
Дев открыл дверь. Снаружи ударили свет и голоса.
— Сначала то, что она скажет. Потом — что мы из этого заключили.
— Отдельно?
— Да. Её слова запишем дословно.
Магазин Сариты нашли не по номеру дома.
Юсуф дважды сверился с формой, спросил мальчика на велосипеде и наконец показал водителю автобуса фамилию. Тот не знал Сариту Пуноосами, но знал магазин вдовы возле низкой стены, где покупали хлеб до работы.
У стены стояли шесть человек.
Дев решил, что они собрались из-за ночного происшествия, и ошибся. Люди ждали хлеб. Внутри женщина раздавала багеты, свечи и батарейки, считая деньги при свете из открытой двери. На верхней полке оставалось три багета. Один покупатель хотел четыре.
— Два, — сказала Сарита. — Остальным тоже надо есть.
— У меня семья.
— У всех здесь неожиданно семья.
Покупатель кивнул на полицейскую машину:
— Им отложила?
— Полиция пусть ест свои бумаги.
Кто-то засмеялся. Дев остался у входа.
Сарита продала последние три багета двум людям, записала долг и только потом повернулась к полицейским.
— Теперь можете спрашивать.
Она была невысокой, плотной, с убранными назад волосами и лицом человека, который спал не больше часа, но уже успел открыть магазин. Под ногами ещё блестел влажный пол. За прилавком пахло керосином, хлебной коркой и картоном.
— Инспектор Дев Раджен. Это субинспектор Юсуф Элахи.
— Я уже сказала одному.
— Я знаю. Хочу услышать от вас.
Сарита посмотрела на блокнот.
— От меня или как у вас написано?
— Сначала от вас.
Дев не предложил закрыть магазин. Спросил только, где они могут говорить, не мешая проходу.
Сарита провела их во внутренний коридор, но оставила дверь магазина открытой. Из задней комнаты выглянула молодая женщина с ребёнком на руках и отступила в тень.
— Ваша дочь? — спросил Дев.
— Сестра с сыном. Их крыша ушла.
Сарита махнула рукой в сторону повреждённого дома.
Дев попросил начать с последнего обычного действия перед звуком.
— Я проверяла дверь.
— Какую?
Она показала: входная дверь магазина, внутренняя, дверь во двор. Три разных запора. Юсуф набросал схему; Сарита поправила расстояние до жилой комнаты.
— Потом?
— Я услышала три удара.
— В дверь?
— В стену.
— Вы видели, кто ударил?
— Нет.
Карандаш Юсуфа на секунду замер над словом «кто».
— Скажите ещё раз, — попросил Дев. — Точно теми словами.
Сарита нахмурилась.
— Я услышала три удара.
Юсуф записал: «Свидетельница услышала три удара по внешней стене. Источник не наблюдала».
Потом Сарита закрыла внутреннюю дверь, посмотрела через окошко и увидела мужчину.
— Одетого?
Она взглянула на открытую дверь магазина. Двое прохожих замедлили шаг.
Дев прикрыл дверь, оставив щель для света.
— Голого, — сказала Сарита.
— Он приблизился?
— Нет.
— Говорил?
— Нет.
— Касался вас?
— Нет.
— Пытался открыть дверь?
— Я не видела.
— В первом сообщении записано «попытка нападения».
— Он был у моего дома ночью и без одежды. Этого мало?
— Этого достаточно, чтобы я был здесь. Но я должен записать, что именно произошло.
Молодая родственница появилась в дверях.
— Она чуть не умерла со страха.
Сарита повернула голову:
— Я не умерла.
— Я хотела, чтобы они не отмахнулись.
— Тогда дай говорить мне.
Женщина прижала ребёнка и отвернулась.
— Что вы запомнили лучше всего? — спросил Дев.
— Блеск.
— От воды?
— Дождь почти кончился. На коже было что-то ещё.
Рост Сарита определить не могла: окно низкое. Мужчина точно не был стариком; дальше света не хватало. Волосы — тёмные или просто мокрые. Лицо испуганное, на колене грязь.
— На руке была полоса.
Она коснулась левого запястья.
— Как под часами.
— Уверены, что левая?
Сарита встала так, как стояла ночью, и вытянула руку, представляя фигуру во дворе.
— Если он смотрел на меня, то левая.
Юсуф отметил отдельно.
— Потом лампа погасла, — сказала Сарита.
— Он её погасил?
— Я не сказала этого.
В темноте она слышала босые шаги вдоль стены, скрежет, глухой удар и собаку за соседним домом. После этого ни мужчину, ни собаку она не видела.
Дев несколько раз менял порядок вопросов. Сарита раздражалась, но не угадывала. Там, где не знала, говорила «не знаю». Там, где могла ошибаться, — «мне показалось». Не менялся только порядок: три удара, движение во дворе, мужчина, тьма, шаги, скрежет, лай.
— Покажите место.
Они вышли во двор.
Летнее февральское солнце уменьшило всё. Открытая половина двора уже подсохла, но между низкой стеной и магазином держалась полоса тени. Там лежали пустая банка, два мокрых листа и кусок верёвки.
Сарита остановила Юсуфа прежде, чем он наступил на плоский камень.
— Здесь.
Тёмное пятно сохранилось на камне у стены. Масло смешалось с грязью и водой. По пятну нельзя было понять, кокосовое оно, машинное или кухонное.
Один гвоздь торчал из доски наружу. Рядом была свежая царапина, ниже — расплывшийся след босой ноги, частично перекрытый чужим сандалем.
— Кто ходил здесь после? — спросил Дев.
Сарита указала на улицу.
— Половина соседей. Я просила не ходить. Они проверяли, не прячется ли он.
— Проверили?
— Каждый отдельно.
Юсуф с трудом удержал улыбку.
Мужчина мог опереться ладонью, поставить ногу на камень и перелезть. Дев измерил высоту стены и расстояние до пятна. За стеной земля была вытоптана ещё до циклона; нового следа там не различить.
Юсуф достал фотоаппарат. Плёнки оставалось мало.
— Общий вид стены, — сказал Дев.
Щелчок.
— Гвоздь и царапина с линейкой.
Щелчок.
— След ноги.
— Его перекрыли.
— Снимайте с перекрытием.
Юсуф сфотографировал. Чистого отпечатка не было, и Дев не хотел, чтобы он появился позже в чьём-нибудь пересказе отчёта.
У стены лежала тонкая полоска. Дев поднял её пинцетом: размокшая этикетка от бутылки.
— В пакет? — спросил Юсуф.
— Запишите и оставьте. Она могла лежать здесь ещё до ночи.
Один из соседей наблюдал из-за ограды.
— А собака?
— Что с собакой? — спросил Дев.
— После того как он исчез, там была чёрная собака.
— Вы видели мужчину?
— Нет. Сарита видела.
— Собаку?
— Мой племянник.
— Где он?
— Ушёл за хлебом.
Другой сосед сказал, что собака жила через два дома. Первый возразил: та была коричневая. Третий вспомнил, что ночью собаки никто не видел — только слышали лай.
Юсуф отошёл к мягкой земле возле соседней калитки. Несколько собачьих отпечатков шли оттуда к дороге. Человеческий след находился у стены Сариты. Между ними лежал камень, не сохранивший ничего.
— Начинаются в разных местах, — тихо сказал Юсуф.
— Это и запишем.
Сосед спросил:
— Так он стал собакой или нет?
— У нас есть человеческий след у одной стены и собачьи у другой калитки, — ответил Дев.
— Значит, не стал?
Дев посмотрел на пустой камень между ними.
— Значит, следы начинаются в разных местах.
Сосед нахмурился: ответ его явно не устроил.
К магазину подошла женщина с двумя пустыми бутылками и спросила, есть ли керосин. Сарита ответила, что закончился вчера. Женщина осталась слушать и вскоре уже поправляла соседа: мужчина был не «совсем чёрный», а «блестящий».
Из магазина позвала Сарита. Она держала небольшую картонную коробку с дешёвыми украшениями, заколками и часами.
— Здесь был браслет.
— Когда видели в последний раз?
— Вчера днём.
— После этого магазин был открыт?
— Пока ветер не усилился.
— Кто входил?
— Люди.
— Сколько?
— Вы хотите список во время циклона?
— Хочу понять, могли ли взять раньше.
Сарита сердито поставила коробку на прилавок.
— Могли. Но обычно я замечаю.
— Напишите, что заметили сейчас, — сказал Дев.
Она посмотрела на него и кивнула.
Пропажа делала кражу вероятнее, но пока не связывала её с ночным мужчиной.
У двери появилась Айша Дауд — журналистка городской хроники, которой редакция всё ещё не давала постоянной политической полосы. Она начинала с проверки имён и телефонных сообщений и научилась искать новости у медсестёр, водителей и секретарей раньше, чем у людей с должностями.
Дев узнал её не сразу — только потому, что не ожидал увидеть. Волосы были убраны, рукава закатаны, на плече висела сумка. Она посмотрела сначала на Сариту, потом на него.
— Инспектор Раджен.
— Айша Дауд.
Они произнесли имена так, как люди, которые когда-то были близки и теперь не знают, кем считать друг друга.
Айша держала карандаш неподвижно. Много лет назад это означало, что она перестала собирать цитату и начала слушать. Дев заметил жест и сразу разозлился на себя.
— Вы уже что-то записали? — спросил он.
— Достаточно, чтобы понимать, чего не знаю.
— Редкое состояние для газеты.
— И болезненное для полиции.
Юсуф занялся пакетом для улик. Сарита переводила взгляд с одного на другого.
— Я разговариваю со свидетельницей, — сказал Дев.
— Я вижу.
— Откуда вы узнали?
— От человека, который услышал от человека, чей племянник пошёл за хлебом.
Сосед за оградой обиженно кашлянул.
Айша обратилась к Сарите:
— Можно я вернусь завтра без толпы?
Дев сказал:
— Пока нельзя делать из неё историю о деревенском чудовище.
Сарита резко повернулась.
— Голая была не я.
Айша не улыбнулась.
— Я не должен был так сказать, — произнёс Дев.
Сарита подождала, не последует ли объяснение.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда слушайте дальше.
— В первом рапорте написано «нападение», — сказала Айша. — Она сказала, что на неё напали?
— Нет.
— Тогда кто написал?
— Это рабочая квалификация до уточнения.
— Для вас. Для следующего человека это уже событие.
— А для газеты?
— Пока вопрос.
— Вопрос крупным шрифтом перестаёт быть вопросом.
— А полицейская форма мелким шрифтом — предположением.
Сарита стукнула ладонью по прилавку.
— Вы двое можете спорить не в моём магазине?
Они замолчали.
— Он был голый. Он был здесь. Я испугалась. Он меня не трогал. Я не знаю, зачем пришёл. И три удара я услышала раньше, чем увидела его.
Айша убрала карандаш.
— Я вернусь завтра, если вы согласитесь.
— Одна.
— Одна.
Из задней комнаты заплакал ребёнок. Сарита отдала соседке свечу, записала долг и ушла к родственнице.
Юсуф показал Деву страницу.
— Я записал отдельно: человек, собака, удары, пропажа.
Айша взглянула на лист.
— А в первом рапорте?
— Посмотрим, — ответил Дев.
— То есть вы тоже ещё не видели оригинал.
Он не любил, когда она произносила вслух границы его знания.
У двери новый покупатель услышал слово «собака» и спросил, о чём речь.
Сосед оживился:
— Голый мужчина перелез через стену. За ним погнались. Он исчез. Потом появилась чёрная собака.
— Никто за ним не гнался, — сказала Сарита из коридора.
— Оборотень? — спросил покупатель.
— Большой, — ответил сосед, не заметив, что вопрос был не о размере.
Юсуф открыл рот, чтобы объяснить про следы. Дев остановил его жестом.
Дев вернулся к отметинам у окна. Источника трёх ударов он так и не нашёл.
Глава 2
Лалмати, утро 12 февраля 1994 года.
Хлеб опоздал на два часа и приехал раньше правды.
Фургон остановился у магазина с грохотом: водитель не заметил ветку под колесом. Люди, ожидавшие вдоль стены, сразу поднялись. Кто-то уже держал деньги в руке. Кто-то пришёл за батарейками и остался ради хлеба. Две женщины спорили, сколько багетов можно брать одной семье, ещё до того, как Сарита открыла заднюю дверь фургона.
Айша стояла в стороне и не доставала блокнот.
Она рассчитывала поговорить до покупателей, но после Hollanda «рано» больше ничего не гарантировало. Водитель привёз не только хлеб. Он сообщил, где убрали дерево, какой автобус не вышел и что на соседней дороге видели грузовик с людьми в форме. Через минуту сведения расходились в трёх вариантах.
Сарита разгружала багеты сама. Молодая родственница принимала их у двери и считала вслух. Ребёнок сидел на перевёрнутом ящике, обхватив колени.
— Двадцать четыре, — сказала родственница.
— Двадцать три, — возразил водитель.
— Я считала.
— Один сломался.
Сарита достала из фургона две половины и положила их рядом.
— Двадцать четыре.
Айша могла бы начать заметку уже здесь.
«На рассвете после Hollanda жители Лалмати выстроились за хлебом у дома, куда ночью пришёл голый человек».
Все детали по отдельности соответствовали фактам, но фраза собирала из них сцену, которой не было. Очередь возникла из-за задержанной поставки. Рассвет закончился задолго до её приезда. Хлеб, циклон и нагота встретились только на бумаге.
Айша записала фразу на последней странице и перечеркнула.
Первые покупатели взяли по два багета. Третий попросил пять.
— Три, — сказала Сарита.
— У меня дома девять человек.
— У неё одиннадцать. — Сарита кивнула на женщину за ним. — И она не кричит.
Мужчина забрал три багета и у порога сказал следующему покупателю:
— Это здесь голый человек стал собакой.
— Здесь человек перелез через стену, — ответила Сарита. — Собака была у другого дома.
— Я только повторяю.
— Тогда повторяй правильно.
— Я там не был.
— Вот это уже правильно.
Айша достала блокнот.
Когда очередь стала короче, она подошла к прилавку.
— Вы сказали, что можно прийти одной.
Сарита посмотрела за её плечо.
— А вы одна?
— Да.
— Газета с вами всегда.
— Блокнот можно закрыть.
— Тогда зачем пришли?
Айша положила его на прилавок.
— Услышать ещё раз. И спросить, чего не должно быть в статье.
Молодая родственница вмешалась:
— Напишите, что полиция ничего не делает. Он мог вернуться ночью.
Сарита складывала батарейки в сухую коробку.
— Ты его видела?
— Нет. Я хотела, чтобы тебе поверили.
Сарита подняла глаза от коробки.
— Ты не спросила, чему именно.
Родственница отвернулась к фургону.
Айша подождала, пока Сарита продаст пожилой женщине свечи. В задней комнате сушились полотенца, висела детская одежда и стояли два чужих чемодана. Магазин и дом дышали одним воздухом.
— В полиции использовали слово «нападение», — сказала Айша. — Он на вас напал?
— Нет.
— Пытался войти?
— Я не видела.
— Угрожал?
— Не говорил.
Сарита посмотрела на блокнот.
— Вы будете писать на французском?
— Скорее всего.
— А спрашиваете на креольском.
— Да.
— Тогда сначала запишите, как я сказала.
Она повторила порядок коротко: двери, три удара, окошко, голый мужчина, погасший свет, шаги, скрежет, лай. След ноги, жирное пятно и гвоздь нашли потом.
Айша прочитала формулировку из полицейского сообщения:
— «Неизвестный трижды постучал».
Сарита покачала головой.
— Я не видела, кто стучал.
— Но так записано.
— Тогда полиция видела больше меня.
Айша зачеркнула строку.
— Скажите ещё раз.
— Я услышала три удара.
В задней комнате ребёнок уронил металлическую кружку. Молодая родственница вздрогнула.
— Видите? — сказала она. — Она всю ночь не спала.
— Я спала час, — ответила Сарита. — Для тебя это ничего. Для магазина — час.
У входа появилась Соланж Аделаида — пожилая швея, у которой в Лалмати спрашивали не только о ткани, но и о старых историях. Сухая женщина в тёмном платье принесла пакет пустых бутылок и поставила их на прилавок.
— Вы про ночного?
— Я про Сариту, — сказала Айша.
— Так ночной был у Сариты.
— Вы его видели?
— Я видела другого.
— Когда?
Соланж задумалась.
— Давно.
— Он тоже был голый?
— Не совсем. В белом. Или без рубашки. Ночью белое и кожа одинаковые.
— Он превращался в собаку?
— Тот — нет. Тот шёл за повозкой.
Мужчина у двери перебил:
— Никакой повозки. Это лугару. Они натираются маслом, чтобы их не поймали.
— Если натираются, значит люди, — сказала Сарита.
— Человек тоже может быть лугару.
— Тогда слово ничего не объясняет.
Соланж всё-таки рассказала. После сильного дождя человек шёл ночью за телегой без возницы. В одной версии он был голым, в другой — в белом, в третьей человека не было вовсе, только колёса и две женщины на дороге.
— И что это доказывает? — спросила родственница.
— Ничего, — ответила Соланж. — Истории не всегда доказывают.
— Тогда зачем рассказывать?
— Чтобы ты не думала, будто первой придумала бояться темноты.
Некоторое время все молчали.
Другой покупатель сказал, что голыми ходят воры: одежда цепляется за проволоку, а масло помогает выскользнуть из рук. Соланж возразила, что вор не стал бы предупреждать хозяина тремя ударами. Родственница сказала, что стук был знаком. Знаком для кого, объяснить не смогла.
— Touni minwi, — произнёс мужчина у двери, словно подводил итог.
Айша подняла карандаш.
— Что именно вы назвали?
— Ночного голого.
— Это один человек?
— Может, человек.
— Лугару?
— Может, лугару.
Соланж сказала, что настоящий лугару не обязан быть голым. Другой покупатель заметил, что touni просто означает нагого. Третий поправил произношение. Все трое заговорили разом; о дворе Сариты больше никто не спрашивал.
Айша записала выражение на полях, отдельно от рассказа.
Оно было коротким и звучало так, будто существовало всегда, хотя каждый вкладывал в него своё. Для заголовка — почти опасно хорошо.
— Я такого не говорила, — сказала Сарита.
— Я знаю.
— Вчера тоже все знали.
Айша не стала соединять имя с основной записью.
В магазин вошёл пожилой мужчина в чистой, но помятой рубашке. С Саритой он быстро заговорил на креольском: купленные вчера батарейки не работали. Сарита проверила упаковку и показала, что одну он вставил неправильно.
Потом мужчина заметил Айшу.
Он выпрямился, перешёл на формальный французский и сообщил «мадам журналистке», что население крайне обеспокоено серией опасных происшествий.
— Серией? — спросила Айша на том же языке. — Сколько случаев вы видели сами?
Мужчина замялся.
Сарита ответила по-креольски:
— Вчера ты видел только, как я закрыла магазин.
Французский исчез.
Айша закрыла блокнот.
— Один вопрос. Чего не должно быть в статье?
— Что он на меня напал.
— Ещё?
— Не пишите, что я знаю, кто стучал.
— А про мужчину?
— Это было.
— Про масло?
— Я сказала, что кожа блестела.
— Про собаку?
— Я слышала лай.
— Про Touni Minwi?
— Это сказали они.
Сарита обвела рукой весь магазин.
На улице водитель фургона уже рассказывал, что женщина отбилась от голого оборотня пестиком.
— Вы его били? — спросила Айша.
— Нет.
— Но пестик брали?
Сарита прищурилась.
— Кто вам сказал?
Айша посмотрела на молодую родственницу. Та отвела глаза.
Айша разделила страницу на четыре части: «Сарита», «полиция», «соседи», «старые истории».
В пятом, узком поле осталось Touni Minwi.
Обводить его Айша пока не стала.
Редакция ожила одним рывком.
Сначала во дворе кашлянул генератор. Потом загорелись лампы, завибрировал старый холодильник, зазвонил телефон, который до этого молчал, и из дальней комнаты крикнули, что ток нужен на набор, а не на чей-то чайник.
Кто-то выдернул вилку холодильника.
— Два часа, — объявил редактор. — Если привезут ещё дизель — три. Значит, два.
Айша положила сумку на стол. Дорога из Лалмати заняла вдвое больше обычного. От блокнота пахло хлебом и сырой бумагой; нижний край одной страницы размок, пока она ждала автобус.
На соседнем столе лежала иностранная сводка об открытии зимних Игр в Норвегии. На маленькой фотографии люди стояли среди снега под ясным холодным небом. Сотрудник международной полосы требовал хотя бы восемь строк.
— Дай четыре, — сказал редактор. — И не объясняй, что такое зима.
— Там французы…
— Французы пусть сначала выиграют.
Лист с белым стадионом оказался под сообщением о районах без питьевой воды. Мир не остановился из-за их циклона; просто перестал помещаться на полосе.
Редактор протянул руку.
— Что у нас?
— Один мужчина во дворе одного дома.
— Голый.
— Да.
— Три удара.
— Женщина услышала три удара. Она не видела, кто их произвёл.
— И собака.
— У другой калитки.
— Это лучше или хуже?
— Для фактов лучше.
— Я спрашиваю про газету.
Айша не отдала блокнот.
Редактор умел выглядеть циником ровно до тех пор, пока ошибка не становилась печатной. Тогда мог среди ночи остановить машину с тиражом ради неверной фамилии. Но место на первой полосе считал почти физическим веществом.
Он положил перед Айшей макет: дороги, вода, районы без электричества, больницы, политическая реакция. На полях карандашом были отмечены объёмы.
— Вот остров. У него нет крыши, воды, света и половины телефонов. Куда поставить голого человека?
— Не моего.
— Тем более.
— История не только в нём. «Я услышала» уже стало «он постучал», а «был во дворе» — «напал».
— Для этого тебе нужна колонка о грамматике.
— Для этого нужно показать, как предположение становится событием.
— Констебль заполнил форму во время циклона. Это пока не заговор.
— Я и не говорю, что заговор.
— Тогда что читатель узнает из первых трёх строк?
Айша посмотрела на четыре колонки в блокноте.
— Что ночью возле магазина был реальный человек. Что, возможно, пропал браслет. Что Сарита не подтверждает нападение. И что люди уже называют случившееся старыми словами.
— Какими?
Она назвала лугару и Touni Minwi.
Редактор повторил последнее вслух.
— Вот заголовок.
— Нет.
— Почему?
— Потому что один назвал так ночного голого мужчину, а другой сразу сказал, что это обычный вор. Общего существа пока нет.