Пока ты будешь рядом

Когда Ника вошла в холл катка, мать даже не повысила голос. Она просто стояла посреди пустой арены в своем неизменном черном шерстяном пальто, держа в руке секундомер на толстом шнурке.

— Твои мениски стоят три миллиона евро по страховке, — не оборачиваясь, произнесла Евгения. Каждое слово падало в морозную тишину, как кусок свинца. — А ты меняешь их на речные прогулки с латинскими шутами. На лед.

Ника даже не успела завязать шнурки до привычного натяжения: — Мама, это было…

— Разминка окончена, — отрезала мать. — Степ-последовательность четвертого уровня. Пять раз подряд. Без перерыва на дыхание. Затем — серия четверных сальховов на связках. Если увижу хоть один недокрут на четверть оборота — пойдешь прыгать на «удочке» до полудня.

Следующие четырнадцать дней слились для Ники в один бесконечный, безжалостный марафон на выживание.

Евгения Моро решила вытравить из дочери любые намеки на романтику самым проверенным советским методом: физическим уничтожением остатков сил. Подъем в четыре утра, кросс по мокрым дорожкам Булонского леса в утяжеленном жилете, три часа хореографии у станка, где Жан-Люк по указке матери требовал выворотности суставов на грани человеческой анатомии, а затем — четыре часа на льду. Ника падала, сдирала локти, вставала, заходила на четверной тулуп снова и снова, пока лезвие конька не начинало дрожать от спазмов в икрах.

К концу второй недели молочная кислота в ее мышцах, казалось, вытеснила кровь. Она засыпала прямо в раздевалке на массажном столе, едва успев приложить лед к ноющим лодыжкам, а просыпалась с привкусом железа во рту и одной мыслью: «Выдержать. До старта Гран-при осталась неделя».

Но если Евгения осаждала ее тело, то Алехандро методично, с изощренной испанской жестокостью штурмовал ее рассудок.

Он не просто звонил — он устроил настоящий коммуникационный террор. Телефон Ники разрывался каждые двадцать минут. Сообщения, аудиозаписи, видеосообщения из гримерок, где он с взъерошенными кудрями и расстегнутым воротом рубашки хрипло шептал в камеру: «Ты все еще бежишь, mi reina? Мой пульс все еще помнит твою руку. Я в Лионе, но думаю только о том, как пахнут твои волосы».

А затем началось цветочное безумие.

К третьему дню ее добровольного затворничества каток в Булонь-Бийанкур стал напоминать не спортивный объект, а склад элитного флористического дома на Вандомской площади. Бедный пожилой охранник Батист на проходной заработал тяжелейший приступ аллергического ринита: курьеры в фирменных ливреях приезжали каждые два часа.

Сначала это были гигантские охапки белых пионов, привезенных спецрейсом из Южной Америки. Затем — каскады черных орхидей, редкие синие розы, корзины с цветущими ветвями миндаля. Цветами были заставлены вестибюль, тренерская, коридоры и персональная раздевалка Ники. Они благоухали так неистово, что даже запах ледового аммиака капитулировал.

К каждому букету прилагалась карточка. Без подписи. Только координаты, даты и дерзкие фразы, написанные его размашистым почерком:«Париж, Берси. 20 000 человек пели припев, а я пел его для пустой ложи, где должна была сидеть ты».«Лион. Зал ревел на бис трижды. Но я бы отдал все эти аплодисменты за одну секунду на той палубе».«Марсель. Я не привык проигрывать женщинам, Ника. Сдавайся. Наш матч еще даже не начался».

Он уже дал три грандиозных аншлаговых концерта во Франции, билеты на которые перепродавали за тысячи евро, его треки гремели из каждого автомобильного радиоприемника Парижа, но Ника держала оборону со свирепым упрямством олимпийского чемпиона. Она не ответила ни на один звонок. Ни на одно сообщение.

Она заперла себя в монастыре строгой спортивной дисциплины, внушая себе, что тот поцелуй на яхте был лишь минутным помешательством, вызванным шампанским и нехваткой кислорода.

Но ее личные «демоны-хранители» думали совершенно иначе.

В пятницу днем, когда Ника после очередной утренней бойни сидела на кушетке в своей раздевалке, безуспешно пытаясь натянуть носок на опухшую правую стопу, дверь с ноги распахнула Кейт.

Рыжая фурия была в леопардовом пальто, темных очках в пол-лица и с коробкой горячих миндальных круассанов. Следом, грациозно лавируя между очередными корзинами с розами, вошла Милли с двумя термокружками матча-латте.

— Так, всё, цирк закрывается, клоуны уходят на пенсию! — с порога заявила Кейт, брезгливо отпихнув ногой в замшевом сапоге корзину с белыми лилиями. — Батист на вахте чихает так, что стекла в дверях дребезжат! Весь каток пахнет как похороны венецианского дожа! Моро, ты вообще в своем уме?!

— Кейт, сделай звук потише, у меня виски пульсируют, — глухо отозвалась Ника, утыкаясь лбом в сложенные руки.

— Я сделаю звук потише, когда ты вытащишь голову из морозильника! — Кейт шлепнула коробку с выпечкой на столик прямо поверх олимпийских протоколов. — Две недели! Две гребаные недели ты сидишь на этой арене, как прикованный к скале Прометей, пока самый желанный мужчина планеты устилает твоими любимыми цветами половину Иль-де-Франс!

— Он не самый желанный, он просто наглый и самовлюбленный, — буркнула Ника.

— Он прислал тебе две тысячи эквадорских роз вчера утром, Ника, — невозмутимо вставила Милли, усаживаясь в единственное свободное от букетов кресло и элегантно скрещивая длинные ноги. — С точки зрения семиотики и теории знаков, это не самовлюбленность. Это маниакальная, клиническая фиксация. В средневековой куртуазной поэзии рыцари за меньшие жесты получали пояса верности своих дам. А ты даже не прочитала его последнее голосовое.

— Вы не понимаете! — вскинулась Ника, и в ее голубых глазах блеснула смесь бешенства и смертельной усталости. — Через четыре дня этап Гран-при в Париже! «Берси»! Мой первый официальный старт в олимпийском сезоне! Там будут японцы, американцы, вся мировая пресса! Если я сорву хоть один четверной прыжок, федерация сожрет меня живьем! Мама Евгения спит по четыре часа, чтобы выстроить мне программу! У меня нет времени на сопли, свидания и поцелуи на катерах!

— Сопли?! — взвизгнула Кейт, срывая очки. — Ника, детка, поцелуи этого мужика стоят дороже годового бюджета твоего фонда! Ты видела его бицепсы в клипе, который вышел вчера? Он там выходит из бассейна в мокрых белых штанах! Я лично пересмотрела этот момент сорок два раза, Милли свидетель! А ты от него бегаешь по катку, как перепуганная монашка!

— Кейт выражается вульгарно, но ее тезис имеет под собой рациональное зерно, — мягко поддержала Милли, передавая Нике теплую кружку. — Твой аскетизм граничит с патологией, дорогая. Ты наказываешь себя за то, что позволила себе почувствовать слабость. Твоя мать внушила тебе, что чемпион не имеет права быть человеком. Но отрицание базовых эмоциональных потребностей ведет к психосоматическим срывам на пике нагрузок. Ты просто перегоришь до выхода на лед.

— Я не перегорю, — упрямо сжала челюсти Ника, грея озябшие пальцы о картонный стакан. — Я прыгаю пять квадов на тренировках. Я в идеальной форме.

— Ты в форме куска гранита, Моро, — фыркнула Кейт, плюхнувшись рядом с ней на кушетку и бесцеремонно сунув ей под нос надкушенный круассан. — На, ешь углеводы, пока мать не пришла и не взвесила твою душу на аптекарских весах. Ты превратилась в призрак. Ты хоть помнишь, когда последний раз улыбалась без камер?

Ника замерла. В памяти предательски вспыхнула темная сена, плеск волн за иллюминатором яхты, вкус устриц и ее собственный, искренний, раскатистый смех под сводами каюты. И его глаза. Черные, жадные, смотрящие на нее так, будто она была единственным источником тепла в ледяной вселенной.

— Вот видишь! — торжествующе ткнула в нее пальцем Кейт, заметив, как смягчился взгляд фигуристки. — Вспомнила! Зарумянилась! Слушай сюда, ледовая прима. Завтра у него финальный парижский концерт перед европейской частью тура. Он выступает на «Аккор Арене». В ста метрах от твоего катка, между прочим.

— Я не пойду, Кейт.

— А тебя никто и не спрашивает! — Кейт победоносно вытащила из кармана пальто два платиновых VIP-пропуска с тиснением и голограммами личной ложи певца. — Я обменяла три эскиза для его новой бэк-вокалистки на эти пропуска. Ты пойдешь туда завтра вечером. Инкогнито. Кепка, худи, темные очки. Выпьешь чертов коктейль, посмотришь, как он поет, зайдешь в гримерку на десять минут и хотя бы скажешь человеку «спасибо за оранжерею», пока Батист не умер от астмы прямо на турникете!

— А если мама узнает? — вырвалось у Ники прежде, чем включился рассудок.

Милли тихо рассмеялась, поправляя тонкие очки: — У мамы Евгении завтра в восемь вечера прямой эфир на французском спортивном телевидении в качестве эксперта. Она будет два часа разбирать ошибки юниоров. Мы проверили сетку вещания. Алиби безупречно.

Ника посмотрела на платиновый пропуск, лежащий на коленях. Металл холодил пальцы, но внутри, под слоями железной самодисциплины, вспыхнул тот самый опасный, сладкий, запретный огонь.

Она так отчаянно хотела увидеть его снова. Всего один раз перед тем, как олимпийская мясорубка захлопнет свои челюсти окончательно.

— Двадцать минут, — тихо, сдаваясь, выдохнула Ника. — Ровно двадцать минут в гримерке после шоу. И ни секундой больше.

Кейт издала победный вопль, эхом разнесшийся по коридорам арены, а Милли лишь довольно пригубила чай, прекрасно зная: двадцать минут рядом с Алехандро для женщины, чей лед уже дал трещину, значат либо полную капитуляцию, либо катастрофу.

Глава 9. Операция «Инкогнито» и ледяная серенада

В девятнадцать ноль-ноль на государственном телеканале France 3 стартовал прямой эфир вечерней спортивной аналитики. На огромной плазме в гостиной Ники появилось сухое, безупречно строгое лицо Евгении Моро в темно-синем костюме. Она уже с ледяным сарказмом отчитывала ведущего за некомпетентность в вопросах судейской шкалы GOE.

— Капкан захлопнулся, генерал на позиции, — возвестила Кейт, захлопывая чехол с париками. — Милли, докладывай обстановку на периметре!

Милли, сидевшая на пуфе с открытым планшетом и гарнитурой в ухе, даже не улыбнулась: — Сервисный въезд со стороны набережной Берси перекрыт для публики из-за кортежа префекта полиции. У нас есть ровно семь минут между сменой охраны третьего сектора и проездом кейтеринга. Пропуск начальника сценического монтажа загружен в базу. Нас встретит звукорежиссер, которому Кейт пообещала автограф фронтмена Måneskin.

— Я святая женщина, ради тебя иду на международные преступления, — Кейт развернула Нику к зеркалу. — А теперь — маскировка.

Превратить женщину ростом метр семьдесят пять с осанкой античной статуи и лицом, напечатанным на каждом втором рекламном щите Парижа, в невидимку было задачей почти невыполнимой. Но Кейт подошла к делу с маниакальным азартом.

Платиновый водопад волос Ники был туго заплетен в две плоские косы и спрятан под шелковый подшлемник, поверх которого Кейт натянула густой каштановый парик каре с рваной челкой. Никаких каблуков — тяжелые армейские ботинки на платформе, мешковатые черные карго, безразмерное худи с надписью «TECH CREW» и длинный черный кожаный тренч в стиле «Матрицы». Лицо закрывали огромные черные очки-маска и темная медицинская маска, спущенная на подбородок.

Ника посмотрела в зеркало и прыснула со смеху: — Я похожа на наркодилера из Восточной Европы, который приехал грабить ювелирный магазин.

— Ты похожа на человека, которого ни один папарацци в здравом уме не заподозрит в пяти олимпийских медалях! — парировала Кейт, натягивая на нее черную бейсболку козырьком назад. — Милли, мы выдвигаемся. Если нас поймают, я скажу, что мы везем реквизит для порнофильма.

Миссия напоминала шпионский триллер категории «А».

Черный фургон с логотипом кейтеринговой службы просочился через служебный шлагбаум «Аккор Арены» за шесть минут до звонка. Оглушительный гул двадцатитысячной толпы, штурмующей главные входы, вибрировал даже сквозь бетонные перекрытия подземных тоннелей. Запах жареного попкорна, пива, дорогого парфюма и разогретой аппаратуры кружил голову.

Они пробирались техническими коридорами под аккомпанемент раций и криков стейдж-менеджеров. Ника шла, опустив голову, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В этом запретном, полулегальном побеге было столько чистого, подросткового адреналина, сколько она не испытывала со времен своих первых детских соревнований, когда отец тайком покупал ей сахарную вату вопреки запретам мамы.

— Сюда, быстрее, — шепнул парень с бейджем «BACKSTAGE ACCESS», распахивая тяжелую звукоизолирующую дверь на самом верхнем ярусе.

Ложа номер одиннадцать.

Полностью изолированная, с отдельным санузлом, приглушенным неоновым светом и панорамным бронированным стеклом с глубокой зеркальной тонировкой: изнутри арена просматривалась как на ладони, снаружи ложа казалась абсолютно черной бездной.

— Мы внутри, — выдохнула Милли, аккуратно снимая плащ и поправляя шелковую блузку. — До конца эфира твоей матери ровно один час и сорок минут.

В этот момент арена взорвалась.

Свет погас одновременно во всем двадцатитысячном зале. Тьму разорвал оглушительный рев толпы, от которого задрожали стеклянные перегородки ложи. Загрохотали барабаны — тяжелый, вибрирующий в грудной клетке ритм, заставляющий кровь пульсировать в унисон. На гигантских экранах вспыхнули языки цифрового пламени, и из глубины сцены в снопе слепящих софитов появился он.

Алехандро.

Ника замерла у самого стекла, забыв снять темные очки.

На сцене он был не тем галантным кавалером с яхты и не наглым соблазнителем с катка. Он был абсолютной, первобытной стихией. Кожаные брюки, тонкая майка, промокшая от пота уже к третьей песне и облепившая рельефный торс, электрогитара в руках и голос — дикий, хриплый, срывающийся на страстный рык и взмывающий к чистому фальцету. Он двигался с грацией пантеры, управляя двадцатитысячной толпой одним взмахом руки. Зал пел каждую строчку, девушки в фан-зоне буквально бились в экстазе, охрана едва сдерживала напор первых рядов.

— Матерь божья… — благоговейно простонала Кейт, прилипнув носом к стеклу и сжимая бокал с джином. — Я готова простить ему все грехи человечества. Посмотри, как он берет аккорд! Ника, если ты не переспишь с ним после этого, я официально откажусь шить тебе костюмы!

Ника не слышала подругу. Ее взгляд был прикован к сцене. Внутри разгорался тот самый пожар, который она так отчаянно пыталась залить ледяной водой тренировок. Он был великолепен. Непозволительно, преступно талантлив.

К середине концерта темп сменился. Заиграли тягучие, низкие басы его главного латиноамериканского хита. Алехандро сбросил гитару технику, взял беспроводной микрофон и пошел по длинному подиуму прямо в центр ревущего зала.

Он пел, тяжело дыша, капли пота стекали по бронзовой шее, грудь вздымалась. И вдруг он поднял голову.

Его темные, хищные глаза медленно скользнули по VIP-секторам. Прошли мимо ложи спонсоров, мимо послов… и резко замерли на ложе номер одиннадцать.

Ника отшатнулась от стекла на полшага, но было поздно.

Она не знала, как он понял. Стекло было тонированным, свет в ложе был выключен. Но Алехандро смотрел прямо на нее. Сквозь темноту, сквозь расстояние в сорок метров, сквозь парик и темные очки. Между ними протянулась невидимая высоковольтная линия.

На его мокром, породистом лице медленно, вызывающе расплылась та самая улыбка. Зверь почуял свою добычу.

Весь оставшийся концерт превратился в публичную, изощренную пытку.

Алехандро больше не смотрел на двадцатитысячный зал. Он пел для одной затемненной ложи. Каждый жест, каждое движение бедер, каждый хриплый вздох в микрофон — все было направлено в ее сторону с такой неприкрытой сексуальной агрессией, что у Ники горели щеки, а Кейт рядом тихо повизгивала от восторга, толкая Милли локтем.

В одиннадцать вечера отгремели финальные биты основного трек-листа. Зал ревел, требуя бис: топали тысячи ног, трибуны ходили ходуном.

Алехандро вернулся на сцену один.

Без группы. Без танцоров. Только он, высокий деревянный барный стул и акустическая гитара цвета темной вишни. Основные софиты погасли, оставив лишь один узкий луч холодного, лунно-белого света, падающий на него сверху.

Зал постепенно начал затихать, предвкушая балладу. Алехандро сел на стул, придвинул микрофонную стойку и провел ладонью по мокрым смоляным кудрям. Его дыхание — тяжелое, глубокое — разнеслось по арене через многокиловаттные динамики.

— Париж… — негромко произнес он. Голос звучал непривычно тихо, без сценического пафоса, интимно и хрипло. — Этот тур был безумием. Но сегодня… сегодня особенный вечер.

Толпа затаила дыхание. Кейт в ложе перестала жевать лед из бокала.

— Три дня назад я написал песню, которой нет ни в одном альбоме, — Алехандро опустил взгляд на струны, мягко тронув пальцами нижнее «ми». Глубокий, вибрирующий аккорд прокатился по трибунам. — Мой продюсер убьет меня за то, что я пою ее без репетиций. Но мне плевать. Потому что она написана для одной женщины. Удивительной. Недосягаемой. Женщины, которая украла мой покой и спрятала мое сердце за стенами из чистейшего льда.

В ложе номер одиннадцать воцарилась мертвая, звенящая тишина.

Ника медленно сняла черные очки. Ее пальцы вцепились в кожаные подлокотники кресла так, что побелели костяшки.

— Что он несет?.. — одними губами прошептала она.

— О боги античности… — выдохнула Милли, выпрямляясь и роняя блокнот на пол.

Алехандро поднял глаза прямо к их стеклу. В его взгляде полыхал открытый, безжалостный вызов всему миру.

— Если ты слышишь меня… это тебе, mi reina.

Он ударил по струнам.

Полилась музыка — щемящая, сложная, сотканная из испанской меланхолии и французского романтизма. И он запел. Смешивая испанский и французский языки, вкладывая в каждую строчку столько обнаженной, кровоточащей нежности, что у зрителей на трибунах перехватывало дыхание:

«Sous le ciel gris de Paris, elle vole sans toucher terre…(Под серым небом Парижа она парит, не касаясь земли…)Reine de glace et dor, brisant les lois de lair.(Королева льда и золота, ломающая законы воздуха).Пять венцов на ее челе, но в глазах — вечная мерзлота.Ты кружишь в четырех оборотах, пока мой мир сходит с ума,Франция держит твое дыхание на лезвии ножа,Но я готов сгореть дотла, лишь бы согреть твои ладони…»

Слова падали в тишину зала, как раскаленные камни.

«Королева льда и золота».«Пять венцов».«Четыре оборота».«Франция на лезвии ножа».

Зал внизу сначала замер, а затем по секторам покатился гул узнавания. В партере вспыхнули тысячи экранов телефонов. Люди начали переглядываться, вслушиваясь в текст. Любой человек во Франции, у которого был хотя бы телевизор или доступ в интернет, знал только одну блондинку с пятью олимпийскими золотыми медалями, прыгающую четверные прыжки под флагом Республики.

— О… мой… бог, — Кейт медленно повернулась к Нике, ее глаза были размером с блюдца. — Он спел про тебя. На двадцать тысяч человек. В прямом эфире стримингов.

Телефон Ники в кармане тренча завибрировал. Затем еще раз. И еще.

Уведомления посыпались сплошной стеной: твиттер, новостные каналы, спортивные паблики, таблоиды.«АЛЕХАНДРО ПОСВЯТИЛ НОВУЮ БАЛЛАДУ НИКЕ МОРО?!»«ПЯТЬ ВЕНЦОВ И ЛЕД: РОМАН ВЕКА МЕЖДУ ПОП-ИДОЛОМ И НАЦИОНАЛЬНОЙ ГЕРОИНЕЙ!»

Следом вспыхнул входящий звонок.

Крупными, безжалостными буквами на экране высветилось:МАМА (14 пропущенных).

Прямой эфир на канале France 3 закончился десять минут назад.

Ника медленно опустила телефон, ее лицо стало белее свежезалитого катка. Она перевела пустой, остекленевший от ужаса взгляд на Кейт и Милли.

— Это конец, — безжизненным шепотом произнесла величайшая фигуристка планеты. — Моя мать меня убьет. Прямо на этом чертовом стекле.

Гла