Пока ты будешь рядом

Входная дверь распахнулась с таким грохотом, будто ее вышибли тараном, хотя это была всего лишь Кейт, увешанная тремя чехлами для одежды, двумя чемоданами с визажной косметикой и бумажным пакетом из кондитерской «Седрик Гроле». Следом невозмутимо вошла Милли. В одной руке у нее был старинный кожаный портфель с конспектами лекций, а в другой — запотевшая бутылка винтажного шампанского Dom Pérignon, зажатая за горлышко с грацией университетского снайпера.

— Воздуха! Дорогу искусству! — возвестила Кейт, сгружая чехлы прямо на спинку светлого дивана Minotti. — Моро, если ты до сих пор в тренировочных лосинах, я лично вылью этот шампунь тебе на голову!

Ника вышла из ванной, кутаясь в длинный белый махровый халат. Мокрые платиновые волосы были стянуты полотенцем, а на скулах все еще горел румянец после контрастного душа и ледяного массажа.

— Я здесь, перестань орать, — отозвалась Ника, усаживаясь на высокий барный стул у мраморного острова. — И оставь диван в покое.

— Никаких «перестань», — Кейт бросила чемодан на пол и с щелчком расстегнула замки, явив миру целую батарею палеток, кистей, хайлайтеров и флаконов Tom Ford и Byredo. — Милли, откупоривай яд. Нам нужно стереть с лица национальной гордости Франции следы пятисот кругов по льду и превратить ее в женщину, ради которой объявляют войны.

Милли с сухим щелчком сняла фольгу и мягко, без хлопка, с профессиональной точностью освободила пробку. По бокалам из тончайшего хрусталя заструились золотистые пузырьки.

— За капитуляцию перед светской жизнью, — произнесла Милли, протягивая бокал Нике. Ее шоколадные кудри были аккуратно заколоты янтарным гребнем, а на губах играла сдержанная, чуть насмешливая улыбка. — Знаешь, Ника, древние греки верили, что добродетель без удовольствия превращается в порок. Ты слишком долго была добродетельной. Пора выпить.

Ника сделала крошечный глоток. Прохладный, покалывающий язык брют мягко смыл горечь овсянки и утреннего лимона. Мышцы в плечах наконец начали чуть-чуть отпускать стальной зажим.

— Ну ладно, чудовища, — выдохнула Ника, глядя на Кейт. — Показывай, что ты там приволокла.

Кейт замерла. В ее зеленых кошачьих глазах вспыхнул священный огонь творца, перед которым Ника всегда испытывала невольное уважение. Она медленно потянула за молнию центрального, самого тяжелого матового чехла.

Ткань внутри не просто лежала — она казалась живой, переливаясь в свете вечерних люстр тяжелым, жидким блеском.

Это было архитектурное безумие. Кейт не использовала стандартные клише вечерней моды. Никаких пайеток, никакого банального кружева. Платье было скроено из плотного, струящегося итальянского шелка глубочайшего, матового полуночно-черного оттенка, который не отражал свет, а будто поглощал его.

Спереди — глухой, монументальный воротник-стойка в духе византийских одеяний, мягко драпирующийся на груди и подчеркивающий строгую линию плеч. Но вся драма скрывалась сзади: ткань обрывалась на уровне лопаток, обнажая спину до самого основания крестца. Тончайшая цепочка из черненого серебра пересекала позвоночник по диагонали, лишь подчеркивая идеальный рельеф длинных мышц, выточенных тысячами прыжков. От левого бедра вниз уходил смелый, острый разрез, открывающий при каждом шаге бесконечную ногу.

— Я назвала его «Тень над ареной», — благоговейно прошептала Кейт, сжимая руки на груди. — Плотный тяжелый шелк падает вниз, как вода. При твоем росте в метр семьдесят пять и этих плечах… Боже, Моро, этот испанец забудет, как дышать, на второй секунде.

Ника подошла ближе, коснувшись ткани кончиками пальцев. Шелк был прохладным, тяжелым, струящимся — он скользил по коже с гладкостью идеального льда.

— Ты с ума сошла, Кейт, — тихо сказала Ника, вглядываясь в сложнейшие невидимые швы. — Оно потрясающее. Но разрез…

— Разрез выверен по золотому сечению, — невозмутимо парировала Милли, отпивая из своего бокала. — Я проверила формулу. Все в рамках приличия французского двора эпохи Людовика XIV, если бы у них были такие бедра. Садись в кресло, Ника. Время работает против нас.

Следующие полтора часа превратились в ритуал, знакомый им троим с юности.

Пока Кейт орудовала брашингом и феном, вытягивая платиновые пряди Ники в идеально гладкое, зеркальное полотно цвета расплавленного серебра, Милли колдовала над тоном лица. Они вспоминали, как восемь лет назад ютились в крошечной съемной мансарде на Монмартре, где протекал потолок, а Кейт вручную красила дешевый шифон в эмалированном тазу для первого взрослого чемпионата Ники.

— Помнишь, как краска полиняла прямо перед короткой программой в Хельсинки? — смеялась Кейт, нанося мягкой кистью хайлайтер на точеные ключицы Ники. — Твое платье для образа Кармен стало грязно-фиолетовым! Мы сушили его тремя фенами в гостиничном номере в три часа ночи, а мама Евгения колотила в стену из соседнего номера и грозилась депортировать меня обратно в Дублин первым же паромом!

— Мама помнит это до сих пор, — слабо улыбнулась Ника, закрывая глаза, пока Милли выводила тончайшие, убийственно острые стрелки на ее веках. — Она до сих пор считает, что тот фиолетовый оттенок украл у меня три балла за компоненты.

— Твоя мама считает, что мир был создан за шесть дней, а на седьмой бог пошел тренировать четверной аксель, — фыркнула Кейт. — Открой глаза, Ника. Посмотри на себя.

Ника открыла глаза и взглянула в гримерное зеркало с яркими лампами по периметру.

На нее смотрела незнакомка.

Холодный, фарфоровый тон кожи. Резко очерченные скулы, подсвеченные лунным сиянием. Губы цвета увядшей пыльной розы — естественные, но манящие. Глаза — огромные, прозрачно-голубые, обрамленные графичными черными стрелками — казались бездонными колодцами из чистейшего арктического льда. А тяжелые пряди волос, зачесанные назад за уши и спадавшие по шее, делали ее похожей на валькирию, сошедшую с древних гравюр.

Когда Ника сбросила халат и надела платье, комната замолчала.

Ткань легла на тело как вторая кожа. Без единой складки. Никаких украшений, кроме крошечных сережек-гвоздиков с редкими черными бриллиантами. На ноги она надела минималистичные босоножки Manolo Blahnik на тончайшей десятисантиметровой шпильке — редкая для нее обувь, превратившая ее фигуру в недосягаемую вертикаль высотой под метр девяносто.

— Господи помилуй королеву, — тихо выдохнула Милли, отставив бокал. — Ты выглядишь как преступление против мужской нервной системы.

— Точно, — победоносно ухмыльнулась Кейт, которая сама уже переоделась в изумрудный бархатный брючный костюм, идеально гармонирующий с ее рыжими локонами. Милли же выбрала лаконичное платье-футляр цвета горького шоколада с глубоким каре, подчеркивающим ее теплую кожу. — Ну что, девочки? Пора показать испанской эстраде, как выглядит настоящий французский мороз.

Они вышли из парадного в промозглый парижский вечер. У подъезда уже ждал черный удлиненный «Мерседес» S-класса с личным водителем фонда. Дождь почти стих, оставив на асфальте мерцающие черные лужи, в которых дробились неоновые вывески кафе и фонари Сен-Жермен.

Дорога до правого берега заняла двадцать минут. Город за окнами тонул в сумерках и пробках, но внутри теплого салона царило странное, наэлектризованное предвкушение. Кейт без умолку травила байки о капризах богатых клиенток, Милли цитировала любовную лирику Бодлера на безупречном старофранцузском, а Ника молча смотрела на мелькающие огни площади Согласия. Ее пальцы лежали на коленях, сжимая маленький шелковый клатч. Впервые за долгие месяцы ледяной обруч, сжимавший ее виски на катке, ослаб. Ей было просто… любопытно.

Машина свернула на авеню Монтень и плавно затормозила у глухих кованых ворот старинного особняка XIX века — классического hôtel particulier, скрытого за высоким каменным забором от праздных глаз туристов.

Здесь все дышало колоссальными, старыми деньгами и закрытой роскошью. За воротами открывался залитый мягким янтарным светом внутренний двор, усыпанный влажным мелким гравием, по которому шуршали шины подъезжающих «Роллс-Ройсов» и «Бентли». Высокие стрельчатые окна особняка сияли золотом, сквозь тяжелый бархат портьер доносились приглушенные звуки живого джазового оркестра и испанской гитары, а воздух вокруг благоухал ароматами дорогих сигар, мокрого самшита и нишевого парфюма.

Вдоль фасада стояли массивные охранники в глухих черных костюмах с наушниками-спиралями, мягко отсекая единичных папарацци, дежуривших у въезда.

Водитель вышел и распахнул заднюю дверь.

Холодный вечерний воздух коснулся обнаженной спины Ники, заставив кожу мгновенно покрыться мурашками. Она расправила плечи,вскинула подбородок, привычным движением натянув на лицо маску идеального, царственного спокойствия, и поставила тонкий каблук на мокрый парижский гравий.

Глава 4. Вспышка в темноте

Если рай для гедонистов и существовал на земле, то в этот вечер он арендовал старинный особняк на авеню Монтень.

Когда массивные дубовые двери с позолоченными вензелями распахнулись, в лицо ударила волна теплого, вибрирующего воздуха, сотканного из терпкого аромата цветущих белых тубероз, дорогого табака, серой амбры и звона сотен тончайших бокалов Baccarat.

Внутри особняк напоминал ожившую шкатулку эпохи Наполеона III: взмывающие ввысь мраморные своды, затейливая лепнина, покрытая сусальным золотом, гигантские каскадные люстры из муранского стекла, чей свет дробился в огромных венецианских зеркалах, и широкая парадная лестница из каррарского мрамора, устланная винным бархатным ковром.

Здесь не было случайных людей. Среди гостей мелькали лица оскароносных режиссеров, топ-моделей в кутюре, арабских принцев и завсегдатаев списков Forbes. Но в тот миг, когда на верхней ступени лестницы появилась Ника Моро, шелест светских бесед на несколько секунд словно споткнулся о собственное эхо.

При ее росте и десятисантиметровых шпильках она возвышалась над толпой. Черный тяжелый шелк платья струился водопадом, открывая при каждом шаге точеную, бесконечную линию бедра, а абсолютно обнаженная спина с тонкой серебряной нитью вдоль позвоночника притягивала взоры сильнее магнита. Она выглядела не как гостья — как правящая королева, удостоившая своих подданных визитом.

— Святая Дева Мария, Моро, — прошептала Кейт, вцепившись в ее локоть с хищным восторгом. — Смотри на них. Они буквально захлебываются собственной слюной. Мужчины забыли, как моргать, а женщины судорожно вспоминают, записались ли они на пилатес в понедельник.

— С точки зрения антропологии это называется параличом хищников перед абсолютным доминантным видом, — тихо и совершенно невозмутимо добавила Милли, перехватив с подноса проходящего мимо официанта сразу два бокала ледяного шампанского. — Держи, Ника. Твоя мама сейчас далеко, протоколы олимпийского комитета еще дальше, а нам нужно акклиматизироваться в этом вертепе тщеславия.

Ника рассмеялась — искренне, впервые за долгие месяцы отпустив внутренние тормоза. Этот чистый, грудной смех заставил нескольких лощеных господ у подножия лестницы синхронно повернуть головы и потерять нить собственных разговоров.

Вечер закружил их стремительным, пьянящим вихрем.

Первый бокал растопил лед многомесячной диеты, второй — смыл въевшуюся в связки усталость. Кейт не умолкала ни на секунду, язвительно комментируя наряды парижских аристократок («Милли, посмотри на мадам де Бретей, она натянула на себя столько тюля, что похожа на агрессивный свадебный торт»), Милли с безупречным акцентом поправляла испанского дипломата, цитировавшего Сервантеса с грамматической ошибкой, а Ника… Ника просто танцевала.

Она забыла, каково это — двигаться не по чертежам строгих элементов, не считая обороты в секунду, а подчиняясь ритму, смеясь вместе с подругами, чувствуя, как прохладный шелк ласкает бедра, а кровь пульсирует в кончиках пальцев.

Где-то около одиннадцати вечера один из приглашенных фотографов парижского Vogue, поймав момент, когда Ника обернулась через плечо, запрокинув голову от шутки Милли — серебряный водопад волос, обнаженная спина, точеный профиль и ледяной, дерзкий огонь в голубых глазах — сделал один-единственный кадр.

Через десять минут интернет взорвался.

— Моро! — завопила Кейт, пробиваясь сквозь танцующую толпу с экраном телефона, сияющим в темноте зала. — Твой Марк звонит мне уже шестнадцатый раз! Смотри!

Ника бросила взгляд на дисплей. Фотография, опубликованная официальным аккаунтом издания с лаконичной подписью: «Богиня французского льда сошла на грешную землю. Ника Моро в наряде от Кейт ОКоннор на закрытом вечере в Париже», за двадцать минут набрала три миллиона лайков.

К полуночи эта цифра перевалила за десять. Модные критики в твиттере захлебывались от восторга, называя образ «главным модным потрясением десятилетия», серверы крошечного ателье Кейт рухнули от десятков тысяч предзаказов со всего мира, а телефон самой Ники разрывался от сотен уведомлений: агенты, бренды, мировые издания, коллеги по спорту — мир буквально сходил с ума, поклоняясь ее недосягаемой, хищной красоте.

Но среди всего этого безумия, среди сотен восхищенных, жадных, завистливых глаз, скользивших по ее телу весь вечер, был один взгляд.

Особый.

Он не скользил — он впивался. Жег обнаженную кожу между лопатками, словно каленое железо.

В центре зала, у импровизированной сцены с винтажным белым роялем, стоял Алехандро.

Испанец был неприлично, преступно хорош собой той опасной южной красотой, от которой у женщин перехватывало дыхание. Высокий, с широким разворотом плеч, в расстегнутой на две пуговицы шелковой кремовой рубашке, открывающей бронзовую шею, и идеальных черных брюках. Небрежная волна смоляных кудрей падала на высокий лоб, резкие, породистые скулы оттеняла аккуратная щетина, а темно-карие, почти черные глаза смотрели на Нику через весь зал с такой неприкрытой, хищной, ненасытной жаждой, что воздух между ними казался наэлектризованным до треска.

Когда он взял акустическую гитару и запел, в особняке замолчали даже самые спесивые критики.

Его голос был чистым бархатом — низким, с хрипотцой, вибрирующим от первобытной страсти. Он пел на испанском, и каждое слово, каждый полувздох, каждый аккорд он направлял только в одну точку зала. В нее. Он пел, не сводя с Ники тяжелого, обжигающего взгляда, бросая вызов ее ледяной броне, раздевая ее глазами под ритмичный бой струн, заставляя весь зал понимать: сегодня здесь существует только одна женщина, ради которой поет этот мужчина.

Музыка сменилась быстрыми, тягучими ритмами фламенко и современного латино. Ника танцевала, кружась в объятиях Кейт и Милли, смеялась, пила шампанское, но каждый раз, оборачиваясь, встречала его глаза. Это была немая, тягучая дуэль, от которой под кожей разливался дурманящий, пьяный жар.

К половине первого ночи в зале стало невыносимо душно.

Шампанское шумело в висках приятной волной, тело гудело от непривычной свободы, а щеки пылали. Ника тихо шепнула Кейт, которая уже увлеченно кокетничала с молодым французским актером: — Я на воздух. На пять минут. Голова кружится.

Она выскользнула из душного, благоухающего зала в длинную галерею и толкнула высокую стеклянную дверь, ведущую на грандиозный балкон из темного резного камня, нависавший над ночным садом.

Ночной Париж встретил ее освежающей, влажной прохладой. Морось утихла, и в небе над верхушками каштанов проглядывали редкие звезды. Ника подошла к каменному парапету, оперлась на него ладонями и с наслаждением запрокинула голову, подставляя разгоряченное лицо и обнаженную шею ночному ветру.

Холодный воздух коснулся обнаженной спины, вызвав сладостную, резкую дрожь. Она закрыла глаза, слушая, как где-то внизу шелестит мокрый гравий, а из глубины особняка доносятся приглушенные басы музыки. Ей было хорошо. Впервые за годы она чувствовала себя не олимпийской функцией, а живой, желанной, настоящей женщиной.

Тихий шаг по каменным плитам за спиной заставил ее замереть. Ника не успела обернуться — воздух вокруг внезапно сгустился, наполнившись запахом дорогого табака, кедра и обжигающей терпкости испанского парфюма.

Тепло чужого тела накрыло ее сзади почти вплотную. Она почувствовала, как между ее обнаженной кожей и его грудью не осталось и сантиметра пространства — лишь жар, прожигающий тонкий шелк платья.

— Dios mío…— раздался прямо над ее ухом низкий, бархатный, хриплый шепот, от которого у нее внутри все оборвалось и ухнуло в пустоту. Горячее дыхание обожгло мочку уха и чувствительную ямку на шее, заставив каждую волосинку на теле встать дыбом. — Ты весь вечер сводишь меня с ума, Ника. Весь этот чертов вечер.

Алехандро не коснулся ее руками — он оперся широкими ладонями о каменный парапет по обе стороны от ее талии, заперев ее в ловушке собственного тела, не давая отступить.

Ника резко выдохнула, медленно повернув голову. Их лица оказались в считанных миллиметрах друг от друга. В полумраке ночи его темные глаза полыхали опасным, первобытным огнем, в котором не было и тени светской сдержанности. В них была чистая, необузданная страсть мужчины, привыкшего брать то, чего он желает.

Его взгляд медленно, не скрываясь, скользнул по ее приоткрытым губам, спустился к тонкой шее, жадно очертил ключицы и снова вернулся к ее голубым, расширенным от адреналина глазам.

— Говорят, ты изо льда, — его голос понизился до глухого, вибрирующего рокота, от которого по спине Ники пробежала электрическая волна, концентрируясь где-то внизу живота тягучим, сладким напряжением. Алехандро наклонился еще ближе, его губы почти коснулись ее виска, посылая по телу дрожь. — Но я стоял там и видел, как ты дышишь. Видел, как горит твоя кожа. Скажи мне, королева… чего ты хочешь? Имя, город, звезду с неба? Я готов вырвать этот чертов мир с корнем и бросить к твоим ногам прямо сейчас. Только улыбнись мне так, как улыбалась там, в зале. Для меня одного.

Глава 5. Хрустальная ловушка

Воздух на балконе сделался густым и тягучим, точно патока. Он искрил, звенел натянутой до предела струной, готовой вот-вот лопнуть от невыносимого напряжения.

Ника медленно повернулась в кольце его сильных рук, прижавшись поясницей к холодному каменному парапету. Теперь они стояли лицом к лицу — так близко, что тончайший черный шелк ее платья при каждом вдохе касался кремовой ткани его расстегнутой рубашки.

От Алехандро исходил обжигающий, пьянящий жар. Запах можжевельника, горького кофе, дорогого табака и чистого, концентрированного мускуса забивал легкие, лишая способности рассуждать здраво. В темноте его глаза казались бездонными колодцами из расплавленного янтаря: они скользили по ее лицу с неприкрытым, хищным голодом, заставляя кровь в венах Ники превращаться в раскаленную лаву.

Она привыкла контролировать каждое движение мышц, удерживать баланс на лезвии толщиной в три миллиметра на скорости сорок километров в час. Но прямо сейчас ее собственный пульс выбивал дикую чечетку в горле, а по обнаженной спине, которую обдувал ночной парижский ветер, бежали сладкие, колючие мурашки от одного лишь взгляда этого мужчины.

— Ты не ответила, — пророкотал Алехандро.

Его голос опустился на октаву ниже, завибрировав где-то под ребрами Ники тягучей, темной истомой. Он медленно, не отрывая взгляда от ее расширенных зрачков, оторвал одну руку от перил. Длинные, смуглые пальцы музыканта — с серебряным перстнем на указательном — зависли в миллиметре от ее шеи, не касаясь, но очерчивая линию челюсти жаром своего тепла.

— Я не привыкла загадывать желания незнакомцам, — парировала Ника.

Ее голос звучал ровно, с той самой фирменной ледяной грацией, но предательская глубина вдоха выдала ее с головой. Она чувствовала, как между ними буквально вспыхивают невидимые электрические разряды. Это было первобытное, осязаемое физическое притяжение — из тех, что сносят защитные дамбы за считанные секунды.

— Значит, сделай меня своим знакомым, — выдохнул он с полуулыбкой, полной опасного, животного шарма.

Его пальцы наконец сдались искушению: кончики коснулись ее обнаженной ключицы. Легкое, почти невесомое прикосновение отозвалось в теле Ники оглушительной волной жара, сосредоточившейся внизу живота пульсирующей судорогой. Алехандро подался вперед, сокращая последнее расстояние между ними.

Его дыхание обожгло ее приоткрытые губы. Он замер в волоске от поцелуя — там, где двое уже делят один воздух на двоих. Его глаза потемнели до цвета ночного неба над Парижем, а в уголках чувственных губ дрогнуло предвкушение победы. Он был уверен: еще мгновение — и ледяная королева растает в его руках, запрокинет голову и позволит взять то, чего они оба сейчас безумно, до боли желали.

Алехандро прикрыл глаза, готовясь накрыть ее губы своими.

Ника медленно приподняла ладонь. Ее длинные, изящные пальцы с идеальным молочным маникюром легли на его широкую грудь, аккуратно уперевшись прямо в область бешено колотящегося сердца.

Она не оттолкнула его. Она просто не позволила сделать этот последний миллиметр.

Испанец распахнул глаза, нахмурившись от внезапной преграды, и в этот момент Ника одарила его улыбкой. Не той отрепетированной для камер полуулыбкой чемпионки, а дерзкой, дразнящей, полной осознания своей безграничной власти.

Она подалась чуть ближе — так, что ее губы едва мазнули по его колючей щеке возле самого уха — и прошептала бархатным, интимным полушепотом, обдавшим его кожу морозной свежестью: — Не скучай без меня. Я только освежу помаду… и вернусь. Жди здесь.

Алехандро судорожно выдохнул, завороженный ее близостью. Его пальцы рефлекторно разжались, отпуская шелк ее платья.

Ника скользнула под его рукой с грацией дикой кошки. Одно плавное, текучее движение — и она уже стояла в двух шагах от него у стеклянных дверей, сияя в полумраке обнаженной спиной и серебром волос. Оглянувшись через плечо, она бросила на него долгий, обжигающий взгляд из-под ресниц и растворилась в золотом сиянии банкетного зала.

Она не пошла в дамскую комнату.

Держа спину королевски прямой, Ника пересекла танцпол, перехватив взглядом Милли, которая вела неторопливую беседу с французским критиком у колонны. Ника едва заметно кивнула подруге и показала глазами на выход, приложив два пальца к груди: «Я ухожу, прикройте». Милли всё поняла без слов — ее брови взлетели вверх в немом удивлении, но на губах тут же расплылась понимающая, азартная улыбка.

Минуя парадную лестницу и ошеломленных охранников, Ника выскользнула через боковой выход на влажный ночной воздух. Водитель черного «Мерседеса» среагировал мгновенно, распахнув перед ней тяжелую дверь.

Ника села на мягкую кожу заднего сиденья, сбросила узкие туфли на шпильке и с наслаждением поджала под себя бесконечные ноги. Автомобиль мягко тронулся, шурша шинами по гравию, и выкатился на ночную авеню Монтень.

В полумраке салона Ника взглянула на свое отражение в тонированном стекле. Ее щеки пылали, зрачки были огромными, а на губах цвела торжествующая, дикая, абсолютно счастливая улыбка победительницы. Она не отдала ему эту партию. Она перевернула доску в самый кульминационный момент, оставив его задыхаться от нетерпения на холодном ветру.

Адреналин бурлил в крови сильнее, чем после чистого четверного лутца. Она чувствовала себя живой. Непобедимой. Желанной.

На балконе особняка прошло ровно пятнадцать минут.

Осенний парижский ветер успел выстудить горячий камень, но кровь Алехандро по-прежнему бурлила, как молодое испанское вино. Он усмехнулся себе под нос, глядя на темные кроны каштанов: «Чертовски хороша. Но слишком долго».

Поправив воротник рубашки, певец уверенной, ленивой походкой вошел обратно в зал. Его темные глаза принялись сканировать пространство: скользнули по танцующим парам, проверили зону у рояля, галерею возле бара. Ни платиновых волос. Ни черного шелка. Ни следа.

Он нахмурился. Легкое самодовольное раздражение сменилось острым уколом уязвленного эго. Мужчины с его лицом и статусом не ждали женщин на балконах — женщины дрались за право войти в его гримерку.

Его взгляд зацепился за изумрудный бархатный костюм Кейт. Рыжеволосая создательница шедевра стояла у мраморного бара, неспешно потягивая коктейль через тонкую трубочку и весело переглядываясь с Милли.

Алехандро подошел широкими, решительными шагами, прорезая толпу, точно крейсер. Вокруг него мгновенно сгустилась аура нетерпеливого, властного напряжения.

— Где она? — спросил он без предисловий, оперевшись ладонью о барную стойку прямо рядом с Кейт.

Его акцент стал острее, а в темных глазах полыхал неподдельный, жадный огонь поиска.

Кейт медленно повернула голову. Ее зеленые кошачьи глаза смерили мировую звезду с головы до ног с неприкрытой иронией. Она ни капли не смутилась под его тяжелым, гипнотическим взглядом — напротив, на ее веснушчатом лице расцвела широкая, озорная улыбка.