Пока ты будешь рядом

— Кого вы ищете, сеньор? — невинно поинтересовалась она, постукивая длинным ноготком по своему бокалу.

— Ты прекрасно знаешь, кого. Нику.

Милли, стоящая рядом, тихо спрятала смешок за страницами маленького блокнота в кожаном переплете.

Кейт сладко вздохнула, сокрушенно покачав рыжей головой, словно объясняла очевидные вещи непонятливому ребенку: — О, дорогой… Видишь ли, у нашей Золушки слишком плотный спортивный режим. Ровно в полночь ее карета превращается в три часа сна перед утренней подкаткой. Она уехала домой двадцать минут назад.

Алехандро замер. На его породистом, холеном лице на долю секунды отразился чистейший, неподдельный шок. Его бросили. Просто развернулись и ушли, оставив его мерзнуть на террасе со стоящим комом в горле от несостоявшегося поцелуя.

— Но не расстраивайся так сильно, — Кейт лукаво подмигнула ему и элегантным жестом указала на край мраморной стойки. — Она оставила тебе свою хрустальную туфельку.

На полированном черном мраморе стоял тонкий, изящный бокал из граненых хрустальных лепестков. На самом донышке еще искрились остатки золотистого шампанского, а на тонком стеклянном ободке четко, соблазнительно и дерзко алел четкий след ее губной помады цвета пыльной увядшей розы.

Алехандро медленно перевел взгляд с насмешливого лица Кейт на оставленный бокал.

Шок медленно уступил место чему-то совершенно иному. В глубине его зрачков вспыхнуло дикое, пьянящее пламя азарта. Зверь внутри него, давно дремавший от легких побед и доступных женщин, вдруг расправил плечи и зарычал.

Он протянул руку и медленно, кончиками пальцев поднял хрустальную ножку бокала. Поднес к лицу, уловив на тонком стекле едва заметный, призрачный шлейф ее духов — ледяные цитрусы и белый мускус.

В уголках его губ медленно, неотвратимо расползлась опасная, предвкушающая, хищная улыбка.

Она думала, что выиграла эту партию, сбежав в ночь. Она даже не представляла, что только что превратила мимолетный флирт в охоту всей его жизни.

— Сыграем, королева, — тихо, сквозь зубы шепнул Алехандро прямо в хрустальный ободок бокала, коснувшись большим пальцем следа ее помады. — Посмотрим, сколько четверных прыжков спасет тебя от меня.

Глава 6. Лёд и раскалённый воск

Будильник в четыре тридцать утра прозвучал не просто звонком — он показался выстрелом в упор.

Ника с трудом разлепила веки. Голова была на удивление ясной, но в теле тлела непривычная, сладкая истома. Мышцы помнили не только вчерашний лед, но и пьянящую легкость танцев, прохладный шелк платья и… жар. Обжигающий, плотный жар мужского тела, прижавшегося к ней на ветреном балконе. Воспоминание о низком бархатном шепоте Алехандро прокатилось по коже резкой волной мурашек, заставив соски затвердеть под тонкой тканью пижамы.

Ника тряхнула головой, прогоняя наваждение: — Соберись, Моро. Ты чемпионка, а не сентиментальная школьница.

Но на катке в Булонь-Бийанкур ее ждал персональный филиал ада.

Евгения Моро не просто стояла у бортика — она возвышалась над ним, подобно гранитному утесу посреди шторма. В руках матери был планшет, на экране которого светилась та самая злополучная фотография из Vogue. Пятнадцать миллионов просмотров. Десятки тысяч комментариев.

— Ты продала двадцать лет каторги за один вечер дешевого триумфа? — ледяной голос матери разрезал морозный воздух пустой арены, как скальпель.

Ника молча затягивала шнурки, не поднимая глаз.

— Посмотри на меня, Ника! — рявкнула Евгения так, что под куполом катка испуганно метнулось эхо. — Полгода до Олимпиады! Твои связки изношены, кости держатся на кальциевых добавках, а ты шатаешься по ночным притонам в платье, где ткани меньше, чем на носовом платке! Вся Франция обсуждает не твой четверной лутц, а твою голую спину и разрез до трусов! Ты хочешь закончить как цирковая собачка для таблоидов?

— Это был благотворительный вечер, мама, — спокойно, сдерживая дрожь в голосе, ответила Ника, поднимаясь на лезвия. — Я выпила два бокала и уехала в полночь.

— В полночь! — Евгения с грохотом швырнула планшет на судейский стол. — В полночь спортсменки твоего уровня должны видеть третий сон! На лед. Быстро. Семь прокатов короткой программы целиком. Без пауз на воду. Если сорвешь хоть один каскад — будешь прыгать до тех пор, пока колени не вывернутся наружу.

Это была не тренировка — это была экзекуция.

Мать выжимала из нее все соки. Каждый толчок отзывался тяжестью в икрах, в легких горел морозный огонь. Но парадокс заключался в том, что злость и бурлящий в крови адреналин дали обратный эффект: Ника летела над ареной со звериной яростью. Четверной тулуп — идеальное приземление, глухой шелест лезвия о хрустальную гладь. Четверной сальхов — вкрутилась в воздух, как винт, и выехала на чистейшей дуге, взметнув фонтан ледяной пыли прямо к ногам матери.

Когда спустя три часа Евгения сухо бросила: «На сегодня хватит. Завтра в шесть ноль-ноль»и зашагала к выходу, Ника буквально рухнула на деревянную лавку в раздевалке.

Она стянула коньки, опустив пылающие стопы в таз со льдом, откинула голову на холодную плитку стены и прикрыла глаза.

Телефон на соседней скамейке зашевелился, как безумный.

Экран вспыхнул групповым видеозвонком: «Грешницы Сен-Жермен».

Ника с трудом дотянулась до аппарата и нажала зеленую кнопку. На экране тут же возникли два лица: Кейт — взъерошенная, в шелковом халате с перьями, с чашкой кофе в одной руке и тлеющей сигаретой в другой, и Милли — уже сидевшая в своем университетском кабинете в безупречной белой блузке на фоне бесконечных книжных полок Сорбонны.

— О, великая мученица французского спорта соизволила явить свой лик! — заголосила Кейт, прищурив зеленые кошачьи глаза. — Ну что, тебя уже лишили гражданства за разврат? Мама Евгения расстреляла тебя у борта или пока только сослала в Сибирь?

— Почти, — хрипло отозвалась Ника, растирая ноющие плечи. — Заставила катать короткую семь раз подряд. Я не чувствую ног.

— Физические страдания очищают душу, дорогая, — с академической невозмутимостью заметила Милли, поправляя тонкие очки. — Однако в академических кругах сейчас куда больше обсуждают герменевтику твоего вчерашнего побега. Кейт утверждает, что ты устроила там шекспировскую драму.

— Какая к черту драма, Милли! — Кейт едва не расплескала кофе на экран. — Ника, ты вообще понимаешь, что ты натворила?! Ты сломала Алехандро! Уничтожила его мужскую прошивку! Ты бы видела его лицо, когда он подошел ко мне на баре! Он стоял, сжимая этот чертов бокал с твоей помадой, как будто это Священный Грааль, а в глазах читалось: «Я найду эту женщину и привяжу ее к своей постели»!

— Кейт, ради бога, прекрати свои эротические фантазии, — слабо усмехнулась Ника, чувствуя, как предательский румянец снова заливает щеки. — Мы просто поговорили на балконе две минуты.

— «Просто поговорили»?! — передразнила Кейт. — От вас искры летели такие, что у официантов шампанское в ведерках закипало! Мне сегодня с девяти утра оборвал телефон его личный ассистент. Они пытались выведать твой домашний адрес, график тренировок, породу твоей несуществующей собаки и даже номер твоего мастера по педикюру! Я, естественно, держала оборону, как Брестская крепость, и потребовала пожизненную ложу на всех его мировых концертах в обмен на молчание.

— Кейт, скажи, что ты ничего ему не дала, — напряглась Ника, выпрямляясь на скамейке.

— Не дала! — Кейт картинно прижала ладонь к сердцу. — Я продажная женщина, Ника, но подруг не сливаю задешево. Зато Милли…

Ника перевела взгляд на второй экран. Милли невинно перелистнула страницу старинного фолианта и сделала глоток зеленого чая.

— Милли?!

— Ника, как филолог, я презираю недосказанность в хороших романах, — мягко парировала Милли, даже глазом не моргнув. — Его агент позвонил на кафедру романских языков под видом спонсора гуманитарных программ. Я всего лишь намекнула, что величайшие балерины и фигуристки мира всегда остаются в одиночестве на арене во второй половине дня, когда обычный люд уходит на обед. Это классический троп куртуазной любви. Рыцарь должен знать координаты башни, в которой томится дама.

— Вы обе ненормальные, — простонала Ника, закрывая лицо ладонями.

— Мы спасаем твою увядающую молодость, Моро! — отрезала Кейт. — Всё, мне пора в мастерскую, меня осаждают байеры из Милана, которые требуют повторить «то самое черное платье Ники». Жди новостей, королева. Игра только началась!

Экран погас.

В раздевалке снова воцарилась тишина. Ника вытащила онемевшие от ледяной воды ноги из таза, вытерлась махровым полотенцем и медленно переоделась в мягкий кашемировый костюм цвета графита. Было около двух часов дня. Каток опустел: утренняя смена фигуристов уже ушла, а детские группы должны были зайти на лед только к четырем.

Ника взяла сумку и толкнула тяжелую дверь, ведущую обратно к чаше катка — через нее лежал самый короткий путь к подземной парковке.

Она сделала шаг в полумрак огромного зала и замерла как вкопанная.

Воздух на арене изменился.

Привычный запах хлора, аммиака и замерзшей воды был напрочь вытеснен чем-то другим — плотным, дурманящим, пьянящим ароматом. Это был запах сотен… нет, тысяч свежих, истекающих соком цветов, смешанный с горьким благовонием ладана и терпкого кедра.

Ника медленно подошла к бортику, и ее сердце пропустило глухой, тяжелый удар.

Олимпийский каток преобразился до неузнаваемости.

Весь деревянный борт по периметру — все двести метров белоснежного овала — был усыпан гигантскими, бархатными, почти черными розами сорта Black Baccara. Тысячи тяжелых бутонов лежали на перилах, свисали каскадами, устилали кромку поля, превращая спортивную арену в грандиозный, декадентский театр.

Основной верхний свет был погашен. Горели лишь нижние дежурные прожекторы теплого янтарного оттенка, создавая интимную, густую полутьму.

А в самом центре ледовой арены, на идеально залитом зеркале, стояла одна-единственная вещь.

Небольшой столик из черного стекла.

На нем мягко мерцало пламя массивной ароматической свечи из пчелиного воска, а рядом покоился тот самый граненый хрустальный бокал с вчерашнего вечера. Но теперь он не был пуст. Внутри лежала тончайшая, винтажная цепочка из белого золота с подвеской в виде лезвия конька, усыпанного микроскопическими черными бриллиантами. А под бокалом белела карточка из плотной тисненой бумаги.

Ника стояла у борта, чувствуя, как кровь стучит в висках с силой отбойного молотка. В тишине гигантского пустого зала каждый ее вдох казался оглушительным.

Она наступила на лед в обычных кроссовках — подошва слегка проскользнула, но многолетнее чувство баланса удержало ее. Медленно, шаг за шагом, шурша резиной по холодному полотну, Ника дошла до центра площадки.

Ее пальцы, чуть подрагивая, потянулись к карточке. На ней четким, дерзким, размашистым почерком на испанском и французском было выведено всего три строчки:

«Твой лед слишком холоден для тебя одной, Ника.Ты оставила бокал, но забыла главное — меня невозможно прогнать, не оставив следа.Обернись».

По спине Ники пробежала ледяная судорога предвкушения.

Прежде чем она успела повернуться, под сводами пустой арены ожила мощная акустическая система. Никаких попсовых битов, никаких клубных ритмов. Из колонок полились первые, пронзительные, хриплые звуки испанской гитары — живой, записанной без обработки, невероятно интимной. А следом зазвучал его голос. Он пел a cappella, низко, на грани шепота, вкладывая в каждую фразу такую первобытную тоску и неистовое вожделение, что воздух вокруг столика, казалось, начал плавиться.

Из тени гостевой трибуны отделился силуэт.

Алехандро не спешил. Он шел по резиновому настилу у борта уверенной, вальяжной походкой хищника, вышедшего на верную добычу. На нем было длинное черное пальто поверх простой черной водолазки, подчеркивающей широкие плечи, а смоляные кудри небрежно падали на лоб. В полумраке его глаза полыхали тем же неуправляемым, опасным огнем, что и вчера на балконе.

Он распахнул калитку борта и без тени сомнения шагнул прямо на лед в своих тяжелых кожаных ботинках.

Скользкая поверхность не смутила его — он шел прямо к ней, не сводя взгляда с ее расширенных, потемневших глаз. С каждым его шагом расстояние между ними таяло, а сексуальное напряжение в воздухе натягивалось, как тетива, грозя разорвать сердце Ники на куски.

Он остановился в полушаге.

Настолько близко, что Ника снова почувствовала его обжигающее дыхание, пахнущее крепким эспрессо и табаком. Алехандро опустил взгляд на ее губы, затем медленно поднял его к глазам, и на его чувственном лице расплылась темная, торжествующая усмешка.

— Ты думала, я позволю тебе просто так сбежать в ночь, королева? — его голос прозвучал ниже, чем звуки гитары из динамиков, заставив все тело Ники отозваться глухой, тягучей дрожью внизу живота.

Он протянул руку и медленно, властно взял ее за запястье. Его пальцы были горячими, как раскаленное железо на морозном воздухе. Он не тянул ее силой, но прикосновение было настолько собственническим, что у Ники перехватило дыхание.

— Твоя мать может ломать твои кости на тренировках, — прошептал Алехандро, сокращая последний сантиметр между их телами так, что его грудь коснулась ее груди, — но твое сердце… твое сердце заберу я. Даже если для этого мне придется растопить весь этот чертов каток.

Он потянул ее руку вверх и прижал ладонь Ники к своей груди — прямо туда, где под тонкой тканью водолазки его собственное сердце колотилось с бешеным, яростным, нечеловеческим ритмом.

Ника попыталась вдохнуть ледяной воздух арены, но легкие заполнил только он. Ловушка захлопнулась, и на этот раз у нее не было ни сил, ни малейшего желания из нее бежать.

Глава 7. Волна и шёпот

Его пальцы на ее запястье жгли так, будто между ними не было морозного воздуха пустой арены — только чистый, безумный электрический ток.

Ника застыла. Под ее ладонью его сердце колотилось с яростной силой, отбивая синкопированный ритм фламенко. Она чувствовала через тонкую шерсть его водолазки каждую пульсацию, каждый судорожный вдох. В воздухе стоял густой, почти осязаемый дурман роз и ладана, заставляющий кружиться голову сильнее, чем после пятого оборота в воздухе.

— Ты сумасшедший, Алехандро, — выдохнула она, но не отняла руку. Ее голос дрогнул, обнажая предательскую трещину в ледяном монолите.

— Только рядом с тобой, — усмехнулся он. Его взгляд скользнул по ее губам, приоткрытым от волнения. — Собирайся, Ника. Твоя каторга на сегодня окончена.

— У меня режим. Мне нужно домой, физиотерапевт…

— К черту физиотерапевта. Сегодня твоим врачом буду я, — он не дал ей договорить. Мягко, но с неотвратимым нажимом испанец потянул ее за собой со льда.

Ника попыталась включить привычное сопротивление, но тело отказывалось повиноваться спортивным установкам. Впервые в жизни ей отчаянно хотелось нарушить правила. Алехандро накинул на ее плечи теплое пальто, перехватил спортивную сумку и, не обращая внимания на ее полушутливые протесты, вывел через служебный выход к черному тонированному внедорожнику.

Париж тонул в густых синих сумерках, когда машина свернула с набережных к закрытому частному причалу возле моста Гренель.

— Что это? — Ника посмотрела в окно.

У деревянного пирса покачивалась на черной воде двадцатиметровая моторная яхта из темного углепластика и тика — хищная, стремительная, с глухой подсветкой цвета жидкого золота вдоль ватерлинии. Никаких вывесок, никаких зевак. Только всплески темной сены и два матроса в строгой морской форме, вытянувшиеся у трапа.

— Мое убежище, пока я в этом городе, — Алехандро вышел из машины, распахнул ее дверь и протянул ладонь. — Добро пожаловать на нейтральную территорию, королева. Здесь нет ни твоей матери, ни судей, ни прессы. Только вода.

Когда трап остался позади, а тяжелые двигатели глухо заурчали, уводя судно на середину реки, Ника почувствовала, как внешняя реальность окончательно отсекается густой водой.

Внутренний салон яхты дышал сдержанной, порочной роскошью: отделка из темного ореха, мягкая белая кожа диванов, мерцание скрытых ламп и панорамное остекление, за которым плыл подсвеченный огнями вечерний Париж. На низком столике уже стояли ледяное ведерко с белым бургундским вином, плато с морскими ежами, дикими устрицами и тончайшими ломтиками хамона иберико.

— Ты всегда крадешь женщин средь бела дня? — спросила Ника, сбросив пальто и оставшись в уютном графитовом костюме, который, впрочем, облегал ее высокую фигуру не менее соблазнительно, чем вчерашнее вечернее платье.

Алехандро сбросил пиджак, оставшись в свободной рубашке, закатал рукава до локтей, обнажая сильные предплечья с тонкими венами, и наполнил два хрустальных бокала: — Только тех, кто пытается сбежать через балкон, оставив на стекле след помады. Знаешь, сколько часов я не спал из-за этого следа?

— Надеюсь, ты провел их с пользой. Например, репетировал новые песни, — парировала она, пригубив вино. Прохладная минеральная кислинка идеально подчеркнула вкус морепродуктов.

— Я пытался писать, — он оперся бедром о край стола, не сводя с нее обжигающего, ленивого взгляда хищника. — Но каждая чертова нота звучала как твое имя. Гитара фальшивила, потому что мои пальцы помнили холод каменных перил и запах твоих волос. Ты ведь знала, что делала, Ника. Ты бросила мне вызов.

— Я просто уехала спать, — Ника рассмеялась, запрокинув голову. В ее смехе звенели кокетство и пьянящая женская власть, которой она никогда прежде не пользовалась в полную силу. — В отличие от тебя, мне нужно прыгать четверные, а не стоять у микрофона с томным видом.

— «С томным видом»? — Алехандро притворно возмутился, и в его темных глазах вспыхнули лукавые искры. — Мадемуазель Моро, я собираю стадионы по восемьдесят тысяч человек! Женщины в обморок падают, когда я беру верхнее «ля»!

— Значит, у них проблемы с вестибулярным аппаратом, — хмыкнула Ника, отправляя в рот устрицу. — Пусть покрутят двадцать оборотов на льду, тогда поговорим.

Алехандро расхохотался — громко, раскатисто, обнажая ровные белые зубы. Напряжение между ними медленно трансформировалось в ту редкую, драгоценную искру, где остроумие переплеталось с растущей физической тягой.

Они говорили больше часа. О жестком мире шоу-бизнеса и спорта, о железном одиночестве на вершине, о том, как толпа боготворит тебя сегодня и готова растоптать завтра за одну фальшивую ноту или сорванный элемент. Алехандро оказался на удивление проницательным: за маской холеного латинского мачо скрывался умный, циничный стратег, который видел Нику насквозь — ее скрытую боль, ее усталость от роли живого памятника.

Около полуночи яхта замедлила ход возле острова Сен-Луи.

Они вышли на открытую корму. Париж за бортом затих, кутаясь в промозглый туман. От воды веяло свежестью и сыростью, но рядом с Алехандро Нике не было холодно. Он стоял у фальшборта, держа в руке бокал, и в полумраке его силуэт казался высеченным из гранита.

— Подойди, — тихо позвал он.

Ника сделала два шага, встав рядом. Волна мерно билась о борт яхты, где-то вдалеке сияла призрачная верхушка Эйфелевой башни.

— Ты прекрасна на льду, Ника, — его голос изменился. В нем исчезла ирония, остался только густой, вибрирующий бархат, от которого по спине побежали мелкие мурашки. — Но сегодня, когда ты смеялась… настоящая, растрепанная, живая. Я смотрел на тебя и понимал, что пропал.

Он поставил бокал на тиковый столик и медленно повернулся к ней.

Воздух между ними снова сгустился до предела, наэлектризовался, превратившись в порох. Алехандро сделал шаг вперед, лишая ее пространства для маневра. Он не спрашивал разрешения: его большая, теплая ладонь легла ей на шею, длинные пальцы зарылись в платиновые волосы у самого затылка, слегка сжав пряди.

Ника прерывисто вдохнула, ее зрачки расширились на всю радужку.

— Алехандро… — предупреждающе начала она, но ее голос сел, превратившись в шепот.

— Молчи, — выдохнул он прямо в ее губы. — Хватит бегать от меня.

Он накрыл ее рот своими губами.

Это не было робким прикосновением. Это была буря. Жадный, властный, сокрушительный поцелуй, от которого земля ушла из-под ног быстрее, чем при самом страшном падении на арене. Алехандро целовал ее так, будто умирал от жажды: его губы были горячими, требовательными, знающими каждое уязвимое место.

Когда кончик его языка коснулся ее губ, проникая глубже, требуя полной капитуляции, по телу Ники прокатился такой мощный электрический разряд, что волосы на затылке и руках встали дыбом. Дикая, животная волна возбуждения ударила в низ живота раскаленным свинцом. Ее пальцы сами собой, против воли разума, вцепились в ткань его рубашки на груди, сминая шелк.

Он застонал ей в губы — глухо, утробно, чувствуя ее ответную страсть. Вторая его рука скользнула вниз, по изгибу спины, опустилась на поясницу и с силой прижала Нику к своему телу.

Она почувствовала его всем телом: напряженного, твердого, сгорающего от желания. Алехандро целовал ее шею, жадно прикусывая чувствительную кожу под челюстью, спускаясь к ключице, сбивая ее дыхание до прерывистых, рваных стонов. Каждое его прикосновение жгло, плавило многолетнюю ледяную броню, превращая олимпийскую чемпионку в дрожащую от страсти женщину.

— Черт возьми, Ника… — его голос сорвался на хриплый, прерывистый шепот у самого ее уха. Его горячие губы обожгли мочку. Руки крепко сжимали ее бедра, не давая отстраниться. — Пойдем вниз. Прямо здесь. Прямо сейчас. Я больше ни секунды не выдержу без тебя…

Его ладонь властно скользнула под край ее кофты, коснувшись голой, разгоряченной кожи на талии. Жар его пальцев был настолько невыносимо сладок, что Ника на мгновение зажмурилась, готовая сдаться этому первобытному, сметающему все шторму.

Но в этот момент двигатели яхты изменили тональность. Судно мягко коснулось кранцев у каменного причала набережной Турнель — Алехандро сам заранее распорядился причалить здесь к часу ночи.

Этот мягкий толчок выдернул Нику из сладостного тумана.

Она открыла глаза. Дыхание сбилось, губы горели и покалывали от его поцелуев, сердце стучало в горле. Сдаться сейчас — значило стать очередной галочкой в его длинном списке побед. Очередной трофейной женщиной, растаявшей от одного поцелуя испанской звезды.

«Нет. Не так просто», — вспыхнула холодная мысль.

Ника уперлась ладонями в его плечи. Медленно, дразняще, она отстранилась на несколько сантиметров, заглянув в его потемневшие, полные первобытного голода глаза. На ее раскрасневшемся лице расцвела та самая фирменная улыбка — смесь ангельской невинности и абсолютного превосходства.

— «Прямо сейчас» не получится, Алехандро, — ее голос звучал низко, бархатно, с легкой сексуальной хрипотцой, от которой у него перехватило дыхание.

— Ника, прекрати играть, — прорычал он, пытаясь снова притянуть ее к себе за талию, но фигуристка с грацией кошки выскользнула из его хватки.

Одним легким движением она поправила кофту, подхватила пальто и сделала шаг к открывшемуся трапу. На пирсе уже стояло вызванное через приложение такси с горящим зеленым огоньком — она нажала кнопку вызова в кармане еще двадцать минут назад, пока они подплывали к острову.

Ника ступила на трап, обернулась и посмотрела на него через плечо. Ветер трепал ее платиновые пряди, глаза сияли в свете фонарей чистым озерным льдом, а припухшие от его поцелуев губы изгибались в дразнящей полуулыбке.

— Великие победы требуют долгой подготовки, сеньор, — прошептала она, бросив на него долгий, многообещающий взгляд. — Спасибо за устрицы.

Она легко сбежала по трапу на набережную, села в машину и захлопнула дверь. Такси сорвалось с места, растворяясь в парижском тумане.

Алехандро остался стоять на мокрой палубе. Холодный речной ветер обдувал его пылающее лицо и расстегнутую рубашку, но кровь в жилах все еще кипела. Губы хранили вкус ее кожи — сладкой, с металлическим холодком и запахом морозного утра.

Он тяжело выдохнул, запустил пятерню в смоляные кудри и медленно покачал головой.

Шок от ее дерзости снова разбился о стену дикого, неукротимого восторга. На его породистом лице медленно расплылась широкая, хищная, предвкушающая улыбка игрока, который нашел единственную партию, стоящую целой жизни.

Он сжал кулак, оперся о перила и тихо бросил в темноту вслед уехавшей машине:

— Ты будешь моей, королева. Вот увидишь.

Глава 8. Цветочный террор и железная дева

Если ад существует, то он определенно залит льдом и говорит с тяжелым советским акцентом.

К семи утра следующего дня новость о том, что Ника пропустила вечерний сеанс криосауны и глубокого мышечного дренажа, уже лежала на столе Евгении Моро в виде сухой служебной записки от главного реабилитолога олимпийской сборной.