СТРАННИК. Дитя Тихой Воды

Старуха быстро пришла в себя и, схватив Илу за плечо, указала на груду металла у ног.

— Живо! Тащите это в сарай! — скомандовала Марта. — И меч из телеги забирайте, ироды! Бросили средь двора, ровно кочергу ненужную! Под сено всё прячьте, поглубже, чтоб ни одна искорка не блеснула. Если кто из соседей на блеск этот заглянет — по миру пойдём!

Ила и Мика, стараясь не касаться всё ещё тёплых, вибрирующих пластин голыми руками, принялись собирать доспех в охапку. Выскочив во двор, они первым делом бросились к повозке. Меч Странника лежал на дне, тяжёлый и мрачный. Стоило Иле прикоснуться к рукояти, как по её пальцам пробежала знакомая волна холода, а Слеза в кармане отозвалась коротким, согласным толчком.

Вдвоём, натужно кряхтя, они перетащили оружие и части брони в тёмный, пахнущий сушёной травой сарай. Как только тяжёлые железки скрылись под толстым слоем прошлогоднего сена, Ила почувствовала, как в воздухе вокруг них стало легче дышать. Словно сама земля Глуши не желала принимать в себя эту чужую, опасную сталь.

А в это время в избе Марта уже склонилась над раненым. Она осторожно разрезала пропитанную кровью рубаху Даймона, обнажая его грудь и плечи.

— Ох, матушка-природа, земля-кормилица, — зашептала она, и её голос стал глубоким, вибрирующим, словно шелест листвы перед бурей. — Не дай искре угаснуть, не отдай его Пустоте. Поделись соком своим, как с деревом в засуху, вдохни силу в жилы его...

Она не звала богов. Она взывала к корням, что держат избу, к дождю, что питает лес, к самой жизни, текущей в стеблях того самого пепельника, который Мика притащил с дороги. Её пальцы, испачканные в соке трав, быстро забегали по рваным краям ран Даймона, запечатывая их и вытягивая гнилой холод Разлома.

Когда через какое-то время Ила и Мика, отряхнувшись от колючего сена, вернулись в избу, в горнице уже царила вязкая, пряная тишина. Даймон лежал неподвижно, его мощная грудь ровно вздымалась под белоснежным чистым саваном. Бабка Марта, заметно осунувшаяся и бледная, медленно обходила лавку, обрызгивая пространство вокруг раненого мутной жидкостью из глиняной чаши. Воздух наполнился резким запахом хвои и горькой живицы.

— Утих... — выдохнула старуха, не оборачиваясь. — Жизнь в нём крепкая, ровно у старого дуба. Коли ночь перестоит, и лихорадка Разлома не сожрёт — значит, и Грань его не заберёт.

Ила медленно подошла ближе, чувствуя, как Слеза Странника в её кармане пульсирует всё настойчивее. Помедлив, девушка опустила руку в складки передника и вытянула на свет серую матовую сферу. Иссиня-чёрный вихрь внутри неё замер, превратившись в глубокий, неподвижный омут.

Марта замерла. Её глаза расширились, а рука с чашей едва заметно дрогнула.

— Ох, матушка-земля... — прошептала знахарка, благоговейно принимая артефакт. — Значит, и впрямь Слеза.

Она не стала касаться сферы голой кожей. Вытащив из сундука кусок старой, расшитой охристыми знаками льняной ткани, Марта бережно приняла шар и закутала его в несколько слоёв, бормоча под нос охранные слова. Теперь, скрытая лоскутом, Слеза перестала вибрировать, словно подчинившись воле старой травницы.

— А теперь слушайте меня оба, — Марта обернулась к детям, и её взгляд стал жёстким, как кремень. — Ступайте к колодцу, умойтесь, кровь и грязь лесную с себя дочиста смойте. И домой. Чтоб духу вашего до утра здесь не было.

Она сделала шаг к Мике и, схватив его за плечо, заглянула прямо в глаза.

— А ты, малец, язык свой за зубами привяжи на мёртвый узел. Если хоть одно слово про Странника, про железо его или про камень этот из твоего рта вылетит — Лиходеи тебя по голосу найдут. Они таких болтунов любят: за язык к дереву пришивают, да так и оставляют в лесу сохнуть, пока вороны глаза не выклюют. Понял меня?

Мика испуганно икнул и часто-часто закивал, вжимая голову в плечи.

— Идите, — уже мягче добавила Марта, легонько подтолкнув детей к двери. — Утро вечера мудренее. Поспим, а там видно будет, какую судьбу нам этот гость на хвосте принёс.

Дети тихо выскользнули за порог, прикрыв за собой тяжёлую дверь. Марта постояла мгновение в тишине, прислушиваясь к ровному дыханию Даймона, а затем, накинув на плечи старый платок, вышла на задний двор.

Солнце всё ещё стояло высоко, нещадно припекая и высушивая пыль на дороге. Знойный воздух дрожал над огородами, и со стороны деревни доносился далёкий стук топора — Глушь жила своей обычной дневной жизнью. Старый Буян, привязанный к коновязи, лениво жевал сено, изредка всхрапывая и отгоняя хвостом назойливых мух.

Марта подошла к телеге и заглянула внутрь. Там, среди комьев подсыхающей болотной жижи, тускло белели те самые резные листья.

— Надо же... — прошептала старуха, запуская сухую ладонь в грязное месиво. — Утопы сами принесли. Видать, и впрямь удача у этого парня такая, что даже нечисть на него работает.

Она бережно, один за другим, выбрала из грязи все стебли пепельника. Трава была сочной, напитанной силой сырых низин — такой в обычных лесах в это время года не сыскать. Собрав драгоценный пучок в подол передника, Марта вернулась в прохладу избы.

Она ещё раз окинула взглядом неподвижного Даймона, коснулась пальцами заговорённого свёртка со Слезой на полке и, тяжело вздохнув, ушла в боковую комнату. Там, в полумраке, ей предстояло до самого заката растирать коренья и готовить мазь из свежего пепельника, чтобы к ночи лихорадка Разлома не выжгла Странника изнутри.

Дом погрузился в сонную дневную тишину. Лишь яркие лучи солнца, пробивавшиеся сквозь щели в ставнях, играли на складках белого савана, под которым лежал нежданный гость, принёсший в тихую деревню Глушь запах далёких битв и нездешней магии.

Конец 1 главы.

Глава 2. Дитя Тихой Воды

Тьма не была пустой. Она бурлила, словно дёготь в котле, выплёскивая на поверхность обрывки того, что Даймон так отчаянно пытался забыть.

Сначала пришли лица. Сотни лиц, сливающихся в бесконечный, безмолвный хоровод. Друзья, чьи имена давно стёрлись из памяти, враги, чьи глотки он перерезал в придорожной пыли — все они смотрели на него одинаковыми пустыми глазницами. В этом бреду грани стирались: люди скалились звериными пастями, а чудовища — многоглазые, покрытые склизкой чешуёй или жёстким хитином — плакали человеческими слезами, протягивая к нему когтистые лапы.

Когтистые лапы, покрытые трупной изморозью, тянулись из меж мировой пустоты, смыкаясь на его горле, но видение снова дрогнуло, рассыпаясь искрами хаотичной энергии.

Сквозь гул магического отката, бьющего в ушах, прорвался плач детей — тонкий, надрывный, он шёл отовсюду и ниоткуда, будто само время оплакивало своих нерождённых сыновей. Перед глазами вспыхнули пылающие хутора, затерянные в лесах и степях, где помощь никогда не приходит вовремя. Соломенные крыши пожирало яростное рыжее пламя, а в чёрном жирном дыму над пепелищами разорённых поселений плясали тени тех, кого нельзя называть — порождений враждебного мира, посылаемых через разломы.

Прямо посреди улиц, с хрустом разрывая саму реальность, точно сухую ткань, разевались эти самые разломы. Они зияли бездонными шрамами на теле земли, источая едкий запах озона и серы. Из этих кровоточащих ран мироздания, точно гной, вытекало фиолетовое марево, порождая новых монстров, чьи очертания ежесекундно менялись, не желая подчиняться законам плоти и крови. Каждое появление такой трещины сопровождалось низким, вибрирующим гулом, от которого крошились камни и замертво падали птицы.

И вдруг среди этого хаоса смерти и гари вспыхнула Слеза Странника. Она зависла в пустоте — холодная, безразличная, пульсирующая ровным сизым светом, как сердце умирающей звезды. Её матовый блеск затягивал в себя огонь и крики, превращая их в густую, вязкую тишину, в которой задыхалось само мироздание.

Где-то там, за незримой Гранью, из бесконечного «далёко» донёсся зов молодой женщины. Голос был едва слышным, как предсмертный шелест пепельника, но в нём таилась такая тоска и первородная мощь, что Даймон рванулся на него, пытаясь вырваться из липких объятий бреда.

Но опора ушла из-под ног.

Он начал падать в пропасть. Бездонная чёрная бездна внизу кипела и бурлила, как котёл демиурга, наполненный жидким мраком и обломками забытых измерений. Даймон летел вниз, раскинув руки, чувствуя ледяной свист эфирного ветра. Он пытался ухватиться за воздух, за обрывки древних заклятий, но был не в силах что-то изменить. Скорость росла, кипящая Пустота уже раскрыла свою пасть, готовясь поглотить его искру навсегда...

Резкая темнота.

Удар. Тишина.

А затем — первый робкий звук реальности. Где-то совсем рядом, за тонкой преградой из старого дерева, заливисто и нагло пропел петух. Сквозь сомкнутые веки пробился мягкий, тёплый свет, не имеющий ничего общего с мертвенным сиянием Разломов.

Наступило утро.

Оно просочилось в избу тонкими иглами света, прошивая пыльный полумрак горницы. Даймон открыл глаза, но мир не спешил обретать форму. Сначала это были лишь жёлтые пятна на закопчённых брёвнах потолка и монотонный, сухой шелест пучков трав, свисающих с балок.

Он попытался вспомнить своё имя, но наткнулся на глухую стену из серого тумана. В голове не было ничего, кроме вязкого, липкого эха ночного кошмара: пламя, крики и бесконечное падение в бездну. Память была похожа на разбитое зеркало — острые осколки образов резали сознание, не желая складываться в единую картину. Он не знал, кто он, но на подкорке бился первобытный инстинкт: здесь, в мире, где разломы вскрывают землю, точно нарыв, а магия горчит на языке медью, тишина — это лишь затишье перед бурей.

Даймон попробовал пошевелиться, и мир тут же взорвался острой, пульсирующей болью. Массивная дубовая лавка под ним казалась каменным надгробием. Его грудь и плечи были стянуты тугими полотнами холстины, сквозь которые проступал резкий, незнакомый запах горького сока пепельника и болотной прели.

Он был гол и беззащитен под тонким белым саваном. Это пугало больше всего — инстинкт воина, выжженный годами битв, кричал о том, что нельзя оставаться без стали в руках, когда в воздухе всё ещё витает едкий аромат озона. Руки были слабыми, как у младенца, а в венах вместо силы пульсировала пустота

— Лежи, не дёргайся, — раздался хриплый, властный голос откуда-то сбоку.

Даймон с трудом повернул голову. В тени у печи сидела сгорбленная старуха в выцветшем платке. Её сухие пальцы методично растирали что-то в глиняной ступке, а взгляд, острый и пронзительный, казалось, видел его насквозь. Бабка Марта не улыбалась; в её восковом лице читалась смесь суровой решимости и затаённого страха перед тем, что она приютила в своём доме.

— Где... я? — вытолкнул он из себя. Голос был чужим, надтреснутым, будто он долго кричал в пустоту.

Марта не ответила сразу. Она медленно вытерла руки о передник и подошла ближе, вглядываясь в его лицо своими выцветшими, но цепкими глазами. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь ставни, освещал танцующие в воздухе пылинки и глубокие морщины на лбу знахарки.

— В деревне Глушь ты, Странник, — наконец произнесла она, и её голос прозвучал как шелест сухой травы. — Третье утро пошло с того часа, как внуки мои притащили тебя в телеге из Каменной пади. Двое суток ты Грань за край плаща держал, всё вырваться пытался. Если бы не пепельник да не сила твоя упрямая — уже бы в Пустоте растворился.

Даймон замер. Двое суток. Сорок восемь часов выпали из его жизни, оставив лишь пепел кошмаров. Он попытался вспомнить, что было до пещеры, до того, как Грохотун вогнал свои когти в его доспех, но память отзывалась лишь глухой пульсирующей болью.

— Третий день... — прохрипел он, пытаясь осознать масштаб своей слабости. — А.… вещи? Где то, что было при мне?

Он не решался назвать Слезу или меч своими именами, боясь выдать их истинную цену, но его взгляд невольно метнулся к полке, где под охристой тканью таилось нездешнее сияние.

Марта сузила глаза, заметив этот мимолётный жест. Она поняла всё без слов.

— Железо твоё в сарае под сеном спит, подальше от соседских глаз, — отрезала она, делая шаг назад к печи. — А камень твой... Слеза эта... здесь полежит. Негоже такому свету по деревне гулять, пока ты на ногах не стоишь. Слишком много бед в этот раз на хвосте принёс, Странник.

Даймон сглотнул, чувствуя, как сухая корка на губах трескается. Память вернулась, но она была весомой, как его доспех.

— Ты назвала моё имя, старая, — хрипло произнёс он. — Значит, ты знаешь больше, чем должна обычная травница из Глуши.

Марта лишь криво усмехнулась.

— В Глуши, соколик, долго не живут те, кто глаз и ушей не имеет. Я видела таких, как ты, когда ещё девчонкой по лесам бегала. Только тогда Разломы были реже, а Странники — сильнее.

Она подошла ближе, и Даймон ощутил от неё запах земли и древности.

— Твой универсальный меч в сарае. Он спит, железо холодное. А Слеза... она поёт. Ночью так выла, что мне пришлось двойной заговор на охру накладывать. Если бы не этот камень, твоя искра уже давно бы в Пустоту улетела. Он тебя вытянул, Даймон. Но и он же тебя выдал.

— Кто ещё видел... это? — он кивнул на свёрток с артефактом.

— Только я да внуки мои, Ила с Микой. Малец болтлив, но я припугнула его Лиходеями — посидит пока с завязанным языком. — Марта вздохнула и присела на край лавки. — Ты лучше скажи, Даймон, что там, у Каменной пади, произошло? Почему Грохотун так близко к людям подобрался? Такого не бывало уже тридцать зим.

Даймон закрыл глаза.

— Грань истончается, Марта. То, что я закрыл в пещере — лишь трещина. Настоящая беда ещё впереди.

В этот момент за дверью послышался приглушённый шёпот и возня.

— Да пусти ты, Ила! Я только одним глазком гляну, живой он или нет! — донёсся звонкий голос Мики.

Даймон стиснул зубы так, что челюсти свело судорогой. Мысль о том, что он предстанет перед какими-то деревенскими сорванцами в виде беспомощного куска мяса под саваном, жгла сильнее, чем раны от когтей Грохотуна. Инстинкт воина, привыкшего встречать и врагов, и союзников на ногах, взял верх над слабеющим телом.

Он упёрся ладонями в край дубовой лавки. Каждое микронное движение отдавалось в груди каскадом электрических разрядов. Бинты, пропитанные соком пепельника, натянулись, угрожая лопнуть. Перед глазами на миг поплыли кровавые круги, но Даймон заставил себя выпрямить спину. Он сел, дыша натужно и чувствуя, как по позвоночнику катится холодный пот. Саван сполз, обнажая его мощные плечи, пересечённые свежими багровыми шрамами.

— Заходите уже, горе-травники, — проскрипела Марта, заметив усилия Странника и не сделав ни единой попытки ему помочь. Она лишь иронично вскинула бровь, глядя на его бледное, но решительное лицо.

Массивная дверь, обитая потемневшей кожей, со скрипом отворилась. На пороге замерли двое. Девушка — высокая, с серьёзным взглядом и крепкими руками, в которых она сжимала край серой накидки. И мальчишка — вихластый, с всклокоченными волосами и горящими от любопытства глазами.

— Вот, знакомься, Странник, — Марта махнула рукой в сторону внуков, и в её голосе зазвучали шутливые нотки, за которыми она пыталась скрыть гордость. — Это Ила, девчонка не по годам рассудительная, она тебя на повозке из Каменной пади тащила, пока ты с Гранью целовался. А этот сорванец и пустозвон мелкий — Мика. Пока утопы в них грязью швыряли, он умудрился из этой самой грязи лечебную траву выковырять. Считай, спасли тебя, не побоявшись погони лесной нечисти.

Мика, услышав про «пустозвона», обиженно шмыгнул носом, но тут же забыл об обиде, во все глаза уставившись на Даймона. Для него этот израненный человек, который даже сидя казался выше и опаснее любого мужика в деревне, был ожившей сказкой.

Даймон обвёл взглядом присутствующих. В этой тесной избе, пропитанной запахами сушёной полыни и горького пепельника, решалась его дальнейшая судьба. Он не привык открываться незнакомцам, но эти люди уже стали частью его истории, вырвав его из лап Разлома.

— Не стоит звать меня Странником, — Даймон сделал паузу, справляясь с очередным приступом боли, прошившим грудь. — Для вас я просто Даймон.

Ила чуть заметно кивнула, принимая это доверие, а Мика восторженно зашептал имя, будто пробуя его на вкус.

— Вот и ладно, — Марта сурово прищурилась, но в глубине её глаз промелькнуло одобрение. — Раз уж мы теперь по именам, то слушай, Даймон. Глушь — место тихое, и мы хотим, чтобы оно таким и оставалось. Твоё появление здесь — как камень, брошенный в стоячую воду: круги пойдут далеко.

Она подошла к столу и налила из глиняного кувшина мутную жидкость, пахнущую хвоей.

— Ила, дай ему отвар. Пусть искру свою подпитает, а то бледный, как полотно на погосте. А ты, Мика, пустозвон мелкий, брысь во двор! Проверь, не крутится ли кто у сарая. Если Ватка или ещё кто из поселковых бездельников решит заглянуть — свистни трижды.

Мальчишка, гордый важным поручением, пулей вылетел за дверь, едва не задев косяк. Ила осторожно подошла к лавке, протягивая Даймону объёмную кружку. Её пальцы слегка дрожали, когда она встретилась взглядом с его холодными, как штормовое небо, глазами.

— Пейте... Даймон, — тихо сказала она. — Бабушка всю ночь над этим варевом шептала. Оно силу вернёт.

Даймон принял кружку. Прохлада глины приятно остудила его горячие от лихорадки ладони. Сделав глоток, он почувствовал, как по жилам разливается терпкое, колючее тепло, выжигая остатки ледяного оцепенения. Навыки выживания подсказывали ему: это не просто травы, в отваре чувствовалась крупица природной магии, которой владела старуха.

— Пора тебе из-под савана вылезать, — проворчала Марта, вытаскивая из сундука стопку чистой одежды. — Негоже воину в простыне сидеть, да и гостям лишнее видеть ни к чему. Вот, держи. Вещи добротные, от деда Илы остались. Из конопли да шерсти тканые, крепкие.

Она кивнула внучке и вышла в боковую комнату, оставив их вдвоём. Даймон попытался натянуть рубаху, но рука предательски дрогнула, и он глухо застонал. Ила, до этого стоявшая в тени, решительно подошла ближе. В её глазах читалась не наивная жалость, а взрослая рассудительность и не по годам серьёзное понимание ситуации.

— Позвольте, Мастер Даймон... я помогу, — тихо, но твёрдо сказала она.

Девушка осторожно приняла из его рук грубую холщовую рубаху. Её пальцы, привыкшие к изнурительной деревенской работе, действовали удивительно нежно. Она придерживала ткань, пока Странник медленно продевал руки в рукава, стараясь не тревожить свежие бинты. Даймон чувствовал исходивший от неё запах лесного ветра и полевых цветов — так пахла жизнь, за которую он сражался всю свою сознательную карьеру.

Когда с рубахой было покончено, Ила помогла ему затянуть кожаный шнурок на вороте. Даймон ощутил, как к нему возвращается привычное чувство контроля. Пусть это была не его воронёная сталь, а простая крестьянская одежда местного образца, он снова чувствовал себя мужчиной, готовым к действию, а не беспомощной жертвой Разлома.

— Спасибо, Ила, — произнёс он, и на этот раз его взгляд был более тёплым. — Ты не только спасла меня, но и вернула мне достоинство.

Ила лишь слегка покраснела и отошла к окну, поправляя занавеску. Она видела его шрамы — старые и новые — и понимала, что перед ней человек, чья жизнь состоит из бесконечных битв с монстрами, посылаемыми через разломы.

В этот момент дверь приоткрылась, и в горницу просунулась лохматая голова младшего брата. Мика, несмотря на недавний страх перед утопами, уже сгорал от азарта и любопытства. Его язык без костей снова рвался в бой.

— Мастер Даймон, а вы правда не умрёте? — выпалил мальчишка, восторженно разглядывая преобразившегося воина. — А то Ватка сказал, что раз вы без меча, то вы теперь как обычный мужик, только шрамов больше!

Даймон усмехнулся. В этой детской прямолинейности было больше правды, чем в тех немногих ускользающих обрывках прошлого, что ещё метались в его изломанной памяти. Он не помнил лиц пророков или имён королей, но само ощущение вечной лжи, которой его пичкали годы службы, осталось. Мальчишка же не лукавил.

— Меч — это всего лишь кусок заговорённой стали, Мика, — негромко произнёс Даймон. Его голос, хоть и надтреснутый, обрёл былую властность. — Странника делает не железо. Навыки остаются с тобой, даже когда память превращается в труху, а сам ты гол и безоружен.

Он сделал глубокий вдох, проверяя, как лёгкие справляются с воздухом, пропитанным пепельником. Регенерация работала: искра Странника внутри него уже начала латать самые опасные разрывы. Мышцы наливались привычной, хоть и пока ещё слабой силой.

— Значит, Ватка уже вовсю болтает? — Даймон прищурился, глядя на поникшую Илу. — И вся деревня теперь знает, что у вас в горнице лежит «беззубый» воин?

Ила виновато опустила глаза, теребя край фартука.

— Мика не со зла... Он хотел защитить нас. Ватка вечно задирает его, говорит, что мы с бабушкой Мартой только и умеем, что коренья в болоте собирать.

— Ватка... — Даймон повторил это имя, словно проверяя его на излом. — Сын того, кто считает себя здесь хозяином? Или просто местный задира, которому не терпится сунуть нос в чужой сарай?

— Он просто хвастун и бездельник, Мастер Даймон, — тихо ответила Ила. — Но за ним всегда ходят такие же, как он. Если они решат, что вы принесли в Глушь проклятие Разлома, шёпот быстро превратится в крик.

Даймон осторожно, стараясь не тревожить свежие шрамы, сделал первый шаг. Пол под ногами предательски качнулся, но он устоял. Навыки выживания, сохранившиеся вопреки амнезии, кричали ему: тишина в деревне — это плохой знак. Так затихает лес перед появлением Лиходея.

— Дай мне руку, Ила, — попросил он. — Нужно выйти на свет. Если я буду прятаться в сумерках избы, Ватка решит, что я действительно «обычный мужик», который боится собственной тени.

Девушка нерешительно подошла и подставила плечо. Даймон ощутил исходящий от неё запах свежего хлеба и полевых трав — запах жизни, которую он, по какой-то причине, поклялся защищать, даже если не помнил всех подробностей своего обета.

Даймон, опираясь на крепкое плечо Илы, сделал несколько шагов к выходу. Массивная дубовая дверь была приоткрыта, и в узкую щель пробивался запах сырой земли и утренней росы. Странник замер, прислушиваясь. Его чувства, обострённые годами выживания, работали безупречно, несмотря на провалы в памяти. Он ясно слышал сопение и шорох суконной куртки о доски забора с той стороны.

— Стой, — шепнул он Иле, слегка сжав её плечо. — Твой Ватка уже здесь. Прирос глазом к щели у калитки.

Мика, стоявший у порога, испуганно округлил глаза и хотел было попятиться, но Даймон едва заметно усмехнулся. В его голове, очищенной от лишних имён, созрел план. Он решил проучить задиру и заодно поднять авторитет пустозвона мелкого.

— Мика, подойди ближе, — велел Даймон, стараясь, чтобы его голос звучал достаточно громко для того, кто грел уши за забором. — Ты выполнил мой приказ? Достал те самые заговорённые кости из брюха Грохотуна?

Мальчишка застыл, не понимая, о чём речь, но, встретившись с подмигивающим взглядом Странника, быстро смекнул, что к чему. Ила лишь удивлённо приподняла бровь.

— Д-да, Мастер Даймон! — звонко выпалил Мика, расправляя плечи. — Всё как вы велели! Еле вырезал, такие они горячие были, чуть руки не спалил!

— Хорош, малец, — Даймон довольно хмыкнул, чувствуя, как за забором наступила мёртвая тишина. — Теперь слушай. Раз ты их добыл, то теперь ты — хранитель малого круга. Любой, кто на тебя посмотрит косо или, не дай бог, слово худое скажет, в тот же миг... — Даймон сделал паузу для пущего эффекта, — покроется зелёной чешуёй утопа и начнёт квакать до следующего полнолуния. Понял?

— Понял! — Мика едва сдерживал торжествующий смех, поглядывая на забор. — А если Ватка захочет подраться?

— Ну, тогда ему придётся привыкать есть мух на болоте, — отрезала Даймон. — Иди, вынеси мусор за порог. И смотри, нечаянно не глянь в сторону забора, а то сглазишь кого-нибудь ненароком. Магия — штука тонкая, дураков не любит.

Мика, едва не лопаясь от собственной важности, схватил ведро и вразвалку направился к калитке. За досками послышался судорожный вздох, а затем — шумный топот убегающих ног и хруст ломаемых веток ивы. Ватка драпал так, будто за ним гналась вся свита Лиходеев.

Топот его сапог быстро затих в пыли единственной улицы Глуши, оставив после себя лишь облако оседавшей взвеси и звенящую тишину.

Ила коротко хмыкнула, закусив губу, чтобы не рассмеяться в голос. Она помогла Даймону развернуться и сделать несколько шагов обратно в глубь горницы. Мастер Даймон опустился на край лавки, его лицо было бледным, но в глазах застыло удовлетворение хищника, удачно расставившего ловушку. Мика, сияя как начищенный пятак, осторожно закрыл засов.

В этот момент массивная дверь боковой комнаты со скрипом отворилась, и на пороге появилась бабка Марта. Она обвела горницу подозрительным взглядом, почуяв, что за время её отсутствия атмосфера в избе круто переменилась.