100 грамм смерти. Книга 2

— Это из-за меня тебя признали испорченной! — на одном дыхании выдаёт Фолк.

— То есть как это? — не понимаю я.

— Нам нужно было подобраться к Хранилищу... Мы бродили вокруг Музея, выискивая слабое место в охранной системе. И нашли. Я нашёл. Тебя.

Горло словно сдавила невидимая рука. Не хочу, чтобы он продолжал.

— В тот далёкий день я дежурил рядом с Музеем, когда ты появилась. За тобой шли двое, они подначивали тебя тем, что ты получила должность в Хранилище N, ублажив директора. Ты послала их в задницу и отправилась по своим делам, а меня озарило… Я увидел в тебе наш шанс. Дефектная, которая каждый день бывает там, куда нам доступ закрыт. Вернувшись на остров, я рассказал обо всём Магнусу. Он идею одобрил. И Шпанс состряпал план... Всего-то и нужно было подделать цифры…

— То есть… это вы?.. Вы влезли в систему и изменили мои данные?

— Мне жаль…

— Но почему вы просто не попросили меня помочь? — спрашиваю тихо. — Так было бы проще и безопасней, ведь я бывала в Хранилище каждый день... Шпанс мог бы придумать способ...

— Это был не вариант. Магнус не знал, можно ли тебе доверять, потому сделал всё, чтобы лишить привычной жизни и сделать одной из нас, приручить и...

— Нет. Не надо. — Умоляюще смотрю на Фолка. Не хочу правды, она отравляет и жалит не меньше предательства. — Я не желаю больше ничего слышать и знать о тебе и твоём проклятом острове!

— Прости, я виноват.

— Но ведь ты знал... Всегда знал, что творится на острове и всё равно... — Фолк молчит. — Ты ничем не лучше их!

— Я никогда не говорил, что я лучше их.

Копаюсь в памяти, словно в корзине с грязным бельём, выискивая хоть что-то. Ничего. Он никогда не пускал пыль мне в глаза, что верно, то верно. Наоборот, вечно указывал на недостатки.

— Дин тоже участвовал в этом?

Молчание.

— Вы разрушили мою жизнь. Дважды.

— Да.

— Так просто?

— Но сейчас я пытаюсь всё исправить.

— Только потому, что я понадобилась тебе как оружие против Илвы… — Фолк порывается что-то сказать, но я выставляю руку вперёд, заставляя его замолчать. — Хватит! Я иду в душ, а потом спать…

Сбега́ю с поля брани, и на этот раз Фолк ничего не говорит и не пытается меня остановить.

Маленькая душевая не сравнится с огромной ванной на резных бронзовых ножках в жилище особенных. И никаких хитроумных кнопок или режимов. Повернул ручку влево — течёт холодная вода, вправо — горячая. Выставишь по центру — насладишься тёплой. Я выбираю холод. Нужно прийти в себя.

С остервенением намыливаю мочалку, будто она в чём-то провинилась. Не могу не думать о том, что меня не просто гнусно использовали, но и намеренно лишили статуса дефектной.

Вопрос лишь один: в моём случае сто грамм — это много или мало? Сколько я могла протянуть до того, пока не угодила бы в испорченные на самом деле? День? Неделю? Месяц?

Нет, нужно признать, что, как ни крути, но свободные спасли меня от страшной участи испорченных. И всё-таки это никак не оправдывает их поступок, ведь меня запросто могла сцапать Полиция или фантомы.

Но чем холоднее вода из крана, тем трезвее мысли в голове. У меня была стабильность: работа, отсек, прогулки по выходным. Ровная, но ничем не примечательная жизнь… А прошлое лето стало самым счастливым в жизни. Правда, одновременно и самым горьким, но это уже совсем другая история.

Вытираюсь насухо, чуть не забыв пройтись и по волосам — теперь с ними намного меньше мороки.

Обмотавшись полотенцем, выхожу из душа. Я так и не приготовила себе одежду для сна, так что крепко держу край полотенца у груди.

— Душ свободен! — произношу сурово.

Фолк, скользнув по мне цепким взглядом, быстро скрывается за дверью, и уже через секунду я слышу, как полилась вода.

Отыскав в шкафу среди богатого разнообразия пеньюаров и фривольных костюмчиков шорты и футболку, натягиваю их на себя, то и дело прислушиваясь к шуму воды за дверью.

Ложусь на дальнюю половину кровати, отворачиваюсь к стене и натягиваю на себя одеяло. Честно пытаюсь заснуть. Но вместо этого начинаю рыдать. Безутешно. Отчаянно.

Почему я плачу? Потому что меня обманом лишили привычной жизни, заставив покинуть родной отсек? Или это запоздалая реакция на моё вызволение из Кульпы? Не знаю, но остановиться просто не могу... В глаза будто кислотой плеснули.

Спустя пару минут возвращается Фолк и тоже ложится. Стараюсь плакать беззвучно, чтобы не дай эйдос, его не потревожить. Только он, похоже, всё и так понимает...

— Эй... — спины касается его ладонь. — Знаю, прошлое не исправишь, но я обещаю, что сделаю всё возможное, чтобы в будущем...

Фолк гладит меня по спине, и даже через ткань футболки я ощущаю, какая у него на пальцах загрубевшая кожа. Надо же, мне казалось, что и душа его давно очерствела, но опять ошиблась.

— Не вини себя, — шмыгаю носом. — Ну на что была бы похожа моя жизнь, останься я в городе?

— На дерьмо собачье? — предполагает он.

— Не иначе… — улыбаюсь в ответ: вот они — проблески старого Фолка.

— А теперь давай спать. Тебе надо отдохнуть хорошенько…

Я согласно киваю, но только вот ладони он не отнимает. И теперь его прикосновения кажутся чересчур горячими и слишком нежными. Сейчас между нами всё чересчури слишком. Совсем не вовремя вспоминается наш недавний поцелуй…

Мне бы отодвинуться, дать понять, что больше не нуждаюсь в утешении, но я не могу. Потому что именно сейчас чувствую себя снова живой. Вопреки голосу разума хочу продлить это ощущение, усилить его во сто крат.

И я поворачиваюсь к Фолку. Пододвигаюсь ближе. Пальцы сами тянутся к его лицу, гладят по щеке, заросшей колючей щетиной. Темнота придаёт смелости, и я уже тянусь за поцелуем, когда он прикладывает палец к моим губам, останавливая.

— Спи, Карамелька. Нам понадобятся силы.

Словно ледяной водой окатили. Да что там — я будто снова рухнула с обрыва в море! Щёки начинают пылать. Быстро отворачиваюсь и отодвигаюсь так далеко, насколько позволяет кровать, и закутываюсь в одеяло с головы до ног.

Вот бы оказаться за тысячи миль отсюда, но окажись я даже в другой вселенной, вряд ли это помогло бы. Заснуть мне удаётся лишь через несколько часов. Сновидения рваные и мутные, точно я гляжу в запылённое окно, и только укоризненный взгляд Дина предстаёт чётко и ясно.

***

Утро воровато вползает в комнату, точно знает — здесь ему не рады. Мне безумно стыдно, так что я стараюсь не смотреть на Фолка. Он же ведёт себя, как обычно.

Я не выдерживаю первой:

— Фолк… насчёт того, что произошло ночью…

— Ты насчёт того, что чуть не произошло ночью? Не беспокойся. Об этом не узнает ни одна живая душа.

— Я просто хочу объяснить, почему так вышло, — кусаю пересохшие губы.

— Я всё понимаю. Ты столько пережила в последнее время… Именно поэтому я тебя остановил. Но имей в виду — в следующий раз благородства от меня не жди…

От его слов я отчаянно краснею, а внизу живота вспыхивает пожар.

«Следующего раза не будет!» — клятвенно обещаю себе, сбегая в душ.Дорогие читатели! Приятного чтения и не забывайте подписываться, это очень важно для меня

Глава 6. Долгая дорога к Дому

Покидаем Бухту, едва только ночь расползается по небу тёмным покрывалом. Сегодня нас перевозит на лодке другой паромщик — маленький, щуплый азиат. Я его помню — именно он в далёком прошлом переправлял меня на Лайнер и обратно.

Высадившись на берегу, мы бодро шагаем окольными путями к новой Норе. Фолк рассказал, как чуть не попался, когда однажды возвращался к старому люку — его спасли фонари на территории Библиотеки. Обычно здание освещается так, что можно разглядеть трещинки в стенах, но в тот раз горели всего два фонаря и оба — напротив Норы. Фолк заподозрил неладное и решил выждать. Оказалось, что поблизости уже дежурили несколько сердобольных полицейских. Пришлось выкручиваться.

— Постой, а я знаю, где мы... — сердце проваливается в пустоту. — Это же...

Так и есть.

Смотрю на современное белоснежное здание в пять этажей, за высоким каменным забором. Мы у задних ворот, главное крыльцо — с другой стороны.

Само здание выполнено в виде буквы «Ш». В основании селят самых маленьких, а чуть позже тебя сканируют, присваивают статус и поселяют в один из корпусов. Мы называли их «шипами»: левый для дефектных, правый для стандартных, а центральный для особенных. Вот тут-то и начиналось самое интересное. Кураторы именовали это здоровой конкуренцией, а для нас это была гонка на выживание. Каждый мечтал из дефектных перебраться в стандартные, а те надеялись однажды переступить порог корпуса особенных. В ход шли и обман, и хитрость, и грубая сила.

Однажды меня заперли в туалете и выключили свет. Я лишилась ужина, а заодно приобрела боязнь темноты. Но мне повезло больше, другой девочке сломали челюсть за то, что она не отдала свою котлету... Её отправили в больницу, кормили через трубочку, а вес неумолимо падал… и как только достиг критического уровня, девочка незамедлительно отправилась туда, куда отправляются все испорченные.

— Это дом, в котором ты выросла?

— Не дом... — поправляю я. — Питомник... Ненавижу это место.

— Ничего. Внутрь мы всё равно не пойдём. Нам нужен вон тот гараж... Сквозь резную решётку ворот на нас молчаливо взирает пошарпанное одноэтажное здание. Именно там в далёком прошлом я обнаружила фотографию, письмо и книгу про Гая Монтэга. Теперь все эти сокровища покоятся в земле.

— А что там?

— Сейчас увидишь. — Фолк уже перелезает через ворота. — Давай за мной...

Перебравшись на ту сторону, мы гуськом двигаемся к гаражу. Внутри всё осталось как прежде: тот же хлам по углам и пыль в воздухе. Фолк подходит к тому самому сундуку и, навалившись, сдвигает его немного в сторону, открывая узкий тёмный проход.

— С ума сойти... — сколько раз здесь бывала, никогда бы не подумала...

— Да, я сам удивился, — шепчет Фолк. — Давай, вниз... Там слева лестница вроде той, что была в шахте лифта, в Музее.

Я лезу в проход, ногой нащупываю ступеньку и начинаю спускаться.

— Порядок.

— Отлично...

Зажав в зубах карманный фонарик, Фолк протискивается вслед за мной, затем берётся за металлическую ручку, прикрученную к днищу сундука, и тянет в сторону, закрывая проход.

— Здорово придумано...

— Да, кто-то на славу постарался... — соглашается Фолк. — Я нашёл этот проход совершенно случайно, пока таскался по катакомбам в поисках взрывчатки.

***

— Смотрю, теперь ты не боишься темноты? — шёпот Фолка разбивается о бетонные стены тоннеля.

— Люди меняются... А под гнётом обстоятельств — особенно. Я больше не боюсь темноты, сточные воды меня не пугают, как и эта вонь... Раньше, увидев насекомое, я начинала визжать в приступе паники, сейчас или сброшу его с себя, или прихлопну. Да, я превратилась в кровожадное чудовище...

— Я этого не говорил...

— Тебе и не нужно, и так всё понятно...

— Слушай... — Фолк останавливается и берёт меня за руку, разворачивая к себе. Луч фонаря теперь направлен в потолок, и я вижу лицо Фолка. В тусклом свете оно выглядит жутко. — Я не считаю тебя чудовищем. Мне просто жаль, что тебе пришлось измениться. Ещё больше мне жаль, что я тоже, так или иначе, приложил к этому руку. Я не толкал тебя с обрыва, но я привёл тебя на остров.

— Почему раньше никто не нашёл Нору в Яме или на Бугре? — перевожу тему, как он сам ещё недавно. — Ведь несколько вариантов всегда лучше, чем один. Тогда бы нам не пришлось в том году спускаться по Арке. Да может мне вообще не пришлось бы покидать Яму.

— Старую Нору ещё сам Эйрик Халле отыскал. Так и повелось. Мы с Бубликом много раз предлагали Магнусу... Ты и сама видела подземные ходы — они проходят под всем городом. Но Магнус любил всё контролировать. Все должны были чётко следовать его указаниям. Только в городе не так всё просто: то на полицию Внешности нарвёшься, то на фантомов, то с церберами столкнёшься. Запасной вариант может реально спасти тебе жизнь.

— Но ведь ты мог в обход...

— Ёпта... Во-первых, мы всегда ходили группой, а ты видела, как у Буббы глаз дёргался, если я что-то предлагал сделать не по плану. Во-вторых, для этого нужно очень много времени.

— Значит, после смерти Магнуса у тебя оно появилось?

— Скажем так... Пока меня никто не ограничивал, я не терял времени даром. Искал, исследовал… Тем более Илва и Дин заняты совсем другими вещами...

— Претворяют идею Магнуса в жизнь?

— Пытаются, но после смерти Магнуса дневник пропал...

— Значит, Дину вряд ли удастся воплотить задуманное...

— Я бы не был так уверен. Они практически ежедневно отправляют патруль сюда, на поиски. Ведь Эйрику Халле однажды повезло обнаружить тайник...

— Выходит, Магнус умер уже давно?

Меня настолько поразило само известие о его смерти, что я даже не спросила, когда это случилось.

— Через пару месяцев после твоего исчезновения.

— И Дин до сих пор не оправился?

— Дин жив-здоров, просто он изменился. Ты ведь сама сказала, что люди меняются под гнётом обстоятельств.

Дальше мы продолжаем свой путь молча, погрузившись каждый в свои мысли и лично мои — полны тьмы.

***

Небо подмигивает тысячами звёзд, а луна уже вылупилась и глазеет на нас жёлтым глазом, когда мы, наконец, выбираемся из тоннеля.

И снова я дышу так, будто в последний раз. Касаюсь пальцами сухой травы, что едва колышется от лёгкого дуновения ветерка. Свобода внутри тебя. Свобода — это когда ты принадлежишь сам себе. Так, кажется, было написано в книжке Крэма?

— А где Крошка?

Мы как раз минуем бузинную рощу, где обычно прятали под замком машину в неприметном гараже. С теплом вспоминаю старое ржавое корыто, не раз спасавшее нам жизнь.

— Я не смог её взять. Ключи теперь у Илвы. — Фолк поправляет рюкзак. — Так что придётся идти пешком.

Пешком.

Мне подходит.

Потому что впереди меня ждёт встреча с прошлым, и получить отсрочку — это как отхватить неожиданный подарок.

На путь, на который на машине у нас уходило четыре часа, теперь мы тратим целых два дня, и то, только потому, что идём не по дороге, а двигаемся напрямик к горам. А горы, как известно, пристанище тех, с кем лучше не встречаться.

— А разве здесь не опасно? Не нарвёмся на диких?

— Вот так обычно людей и превращают в монстров. Стоит пару раз показать на экране кровожадную картинку и — готово. Во-первых, они живут гораздо выше и с гор спускаются крайне редко. Во-вторых, что ты вообще знаешь о диких?

— Ну... Они живут в Диких землях и... пожалуй, это всё, что я знаю.

Вспоминаю всё, что крутили про диких по моновизору. Фотографии, на которых люди в лохмотьях, грязные, беззубые... Одним словом — дикари. Для города они — отставшие в развитии люди, не захотевшие жить в цивилизации. Вроде как и ничего такого, но у большинства горожан эти картинки вызывали стойкое отвращение. Конечно, хуже только кровожадные падальщики, но те пробуждали в первую очередь животный страх.

— Ну а я знаю больше. Людьми они не питаются. А уж свободы у них побольше, чем на острове.

— Откуда ты знаешь?

— Ты забыла, что когда-то я был одним из них?

— Нет, я помню, что ты из Диких земель, Дин рассказывал, что Магнус спас тебя и твою мать...

— Дин был ребёнком и мало что помнит. Мне было семь, но это была моя жизнь. И, когда у меня её отобрали, я был убит горем...

— Отобрали? Как это?..

— Магнус. Они тогда тоже слонялись по Диким землям, но гордо именовали себя свободными. Иногда он захаживал к нам в деревню. И ему приглянулась моя мать. Он сделал всё, чтобы очаровать её. А это он умел.

— И твоя мать купилась?

— Не просто купилась, — поправляет Фолк, — она влюбилась.

— И что же дальше?

— Мой отец...

— У тебя был отец?!

— А что тебя так удивляет?

И правда. Ведь логично, что вне города люди живут семьями. Но рассказывая историю Фолка, Дин ни разу не упомянул о нём.

— Наверное, то, что его не было на острове, а твоя мать была возлюбленной Магнуса?

— Мой отец не придумал ничего лучше, кроме как отпустить её. Он считал, что у человека должно быть право выбора. А моя мать… Она не была для Магнуса возлюбленной, она была подружкой, любовницей, вдохновительницей, да кем угодно, но только не возлюбленной. Он относился к любви по-философски и не обременял себя долгими узами. Его девицы это понимали. Но моя мать была из другого теста.

Пытаюсь переварить услышанное и понять, как так вышло, что я не разглядела сущность Магнуса? Наверное, сказался недостаток общения и отсутствие опыта. Одно дело, когда человек проявляет свой характер, как та же Тина, и совсем другое, когда он старается закупорить себя настоящего и скрыться за доброжелательностью и харизмой. Тут придётся постараться, чтобы добраться до сути. Ты будешь слой за слоем снимать с него шелуху, точно он — луковица. Да только лук заставляет плакать, и люди обычно прикрывают глаза или отворачиваются, так что гнильцу можно и не заметить…

— Она его любила…

— Да, а мой отец любил её.

— Почему ты не ушёл с острова, когда вырос? — по его взгляду догадываюсь, что всё было иначе.

— Я ушёл. Но отец к тому времени уже умер, а люди в поселении диких были мне чужими. Нет, они хорошо меня приняли, но… мой Дом был уже на Либерти.

— Но ты ненавидишь Либерти.

— Не совсем так. Бывает, ты любишь место, но ненавидишь то, что с ним происходит. Да и с людьми такая же беда.

— Значит, ты вернулся?

— Дом — это не там, где тебе хорошо и уютно, а там, куда тебя тянет вернуться… Так что я тоже сделал свой выбор. Пожалуй, здесь и устроим привал...

Я с облегчением сбрасываю рюкзак, от лямок которого на плечах, наверное, остались глубокие борозды. Для ночлега Фолк выбрал поляну, со всех сторон закрытую высокими острыми скалами. Не скалы, а настоящие зубья. Схлопнутся и — поминай как звали. В сумерках они походят на великанов, навечно застывших во времени.

Мы собираем хворост, разжигаем костёр и усаживаемся возле огня. Совсем как на фестивале Свободы прошлым летом. Не хватает только песен, танцев и Тины с её предательством.

Ужинаем бутербродами с сыром и овощами из Бухты, запивая водой.

Темнота сгущается, и я, словно летящий на свет мотылёк, пододвигаюсь ближе к огню. Теперь скалы нависают над нами, готовые сомкнуться и попробовать нас на вкус, проверить — живые ли ещё или душой уже мертвецы?

Фолк подкидывает ещё дров, и пламя разгорается с новой силой, пожирая дерево.

— Давай-ка спать… — предлагает он.

Фраза звучит издевательски, если припомнить прошлую ночь, так что мои щёки опаляет румянец.

Интересно, сойдёт за жар от костра?

Вряд ли.

Земля до того промёрзшая, что я стелю одеяла почти вплотную к огню, но по разные стороны от костра. Пожелав Фолку спокойных снов, заворачиваюсь в своё, будто в кокон, и блаженно закрываю глаза.

Из дневника Эйрика Халле. Истина

Чтобы человек оценил свободу, он должен сначала её потерять. А потом вернуть с боем. Только в этом случае что-то получится. Простая истина, о которой мало кто знает и уж тем более — мало кто задумывается.

Я смотрю на людей, большинство из которых совершенно не замечают, что их права сокращаются вместе с дневным пайком, урезаются и сжимаются до размера песчинки.

И однажды не останется ничего.

Но тогда будет поздно, ибо все указы будут подписаны, а рты неравнодушным заткнуты. Я знаю, что так и будет.

Я вижу это.

Я один из тех, кого пытаются заткнуть. И боюсь, однажды у них получится.

Глава 7. Встреча

Позавтракав остатками бутербродов, мы прячем одеяла в рюкзаки и отправляемся в путь. И чем ближе я к острову, тем сильнее стучит сердце. Так случается, когда чего-то ждёшь и одновременно страшишься этого.

Горы остались позади, а впереди раскинулась равнина. На горизонте зеленеет лес. Где-то там скрыта меж скал железная дверь. Дверь в прошлое.

Воды у нас осталось на пару глотков, и я уже ощущаю, во рту сухость пустыни.

Когда Фолк в очередной раз спрашивает, как я себя чувствую, не выдерживаю и огрызаюсь.

— Человек — существо вечно недовольное, — философствует Фолк. — В тюрьме плохо, на воле тоже всё не так...

— Да что ты вообще об этом знаешь?

— Ты так говоришь, будто я живу в какой-то другой жизни.

— Жить можно по-разному. Одни жрут деликатесы, а другие давятся коркой хлеба.

— Да, но ты спрашиваешь, знаю ли я, как принимать пищу. Только процесс один, и не имеет значения, намазан ли кусок хлеба икрой.

— Тебе бы в Регентстве работать, в министерстве Просвещения… — ехидничаю я.

— Меня не возьмут. Я не люблю подчиняться.

— Это уж точно… — бормочу, глядя на горизонт.

Нам осталось идти всего ничего, и с каждым новом шагом я чувствую, как тяжелеют плечи, а сердце бьётся всё чаще — скоро выпрыгнет из груди. Всему виной предстоящая встреча с Дином и остальными.

Когда мы добираемся до двери, меня бьёт такая крупная дрожь, будто я сутки провела под дождём и теперь никак не могу согреться. Я нервничаю так сильно, что огрызаюсь на любое слово Фолка.

— Слушай... Я понимаю, как тебе сейчас сложно.

— Да что ты…

— Ёпта… Да ты вся трясёшься! Не волнуйся так. Не так уж важно, как тебя встретит твой Дин. На острове есть люди, которые будут очень рады твоему возвращению.

— Конечно… — пожимаю плечами, отчаянно пытаясь скрыть волнение. — Всё нормально.

— Вот и славно. И ещё кое-что. Прежде чем мы окажемся на острове, я хотел бы попросить тебя об одолжении.

— Каком?..

Фолк роется в своём рюкзаке и выуживает блокнот в кожаном переплёте с золотистым тиснением. Дневник Эйрика Халле.

— Вот, это тебе. Возьми...

— Откуда он у тебя?..

— Неважно! — глядя в сторону, вздыхает он. — Но я прошу не отдавать его Дину.

— Ты что же, украл его?..

— Позаимствовал... Чтобы хоть как-то застопорить их поиски.

— Но почему ты отдаёшь его мне?..

— Хочу, чтобы ты прочла его. Может быть, ты всё-таки изменишь мнение и попытаешься отговорить Дина от затеи со взрвычаткой...

Из-за этой самой книжицы моя жизнь пошла под откос, и я с трудом подавляю желание избавиться от дневника, изорвав, выбросив, или, на худой конец, вернув его Фолку.

— Ладно.

Беру в руки ненавистный блокнот и прячу во внутренний карман чужой куртки, к самому сердцу, которое и так неистово бьётся.

***

Фолк привычным движением стучит по двери. Тук. Тук-тук-тук. Тук. Почти сразу же слышится лязг засова. Меня охватывает чувство дежавю — вот сейчас дверь откроется, и я увижу веснушчатое личико Крэма. Но вместо маленького друга появляется... Тьер.

— Наконец-то! — он испуганно озирается вокруг. — Дин рвёт и мечет, тебя не было больше недели... Я уж думал, произошло самое страшное...

— Всё в порядке! — успокаивает его Фолк. — Ты же знаешь, Каре нужно было время, чтобы прийти в себя.

— Конечно-конечно! — поспешно соглашается Тьер и касается пальцами своего носа, привычно двигая его из стороны в сторону. — С возвращением! Я рад, что ты теперь свободна! — гнусавит он.

— Спасибо... — благодарю, облизывая пересохшие губы.

Тьер — лишь маленький фрагмент Либерти. Самые болезненные ждут меня впереди.

— Я провожу вас, а сам останусь дежурить, скоро меня должна сменить Сири. Входите же!

Спустившись, мы дожидаемся, пока Тьер закроет внешнюю дверь, и все втроём шагаем вперёд. Шаги звучат гулко, но зато наверняка заглушают удары моего сердца, которое вот-вот выскочит из груди. Стеклянные стены бывшего океанариума кажутся ещё более тёмными, чем я запомнила. А, может, за год слой ила стал действительно толще и теперь пропускает меньше солнечного света?

Добравшись до второй двери, Тьер выпускает нас наружу, а сам остаётся стеречь тоннель.

Вот и всё.

Я вернулась.

Горько-пряный аромат цветов, хвои и... минувших дней будоражит душу. Так пахнет Дом. С ноткой боли, но это ничего...

Воспоминания оживают раньше, чем мне бы хотелось.

Всё также сторожит живой коридор Кригер, привалившись к дереву: всё те же солнцезащитные очки и форма — совсем не изменился, будто только вчера я появилась на острове и пожимала его высохшую ладонь.

Память выкладывает картину осколками прошлого, словно мозаикой из Храма. Вот-вот из-за деревьев появится силуэт Магнуса, я даже как будто слышу шуршание его мантии. А здесь мы с Крэмом однажды вечером ловили сверчков. Так я и шагаю по страницам собственных воспоминаний, которые горчат, как то самое червивое яблоко...

— Эй, ты в порядке?

Вечный вопрос, на который нет правдивого ответа. Быть в порядке — как это вообще? Дышать и переставлять ноги — считается?