100 грамм смерти. Книга 2

Из дневника Эйрика Халле. Не сдавайся!

Кидаю взгляд на обшарпанные стены нашей новой квартиры. Теперь наш дом здесь. Полгода назад вышел очередной указ-удавка: всех стандартных необходимо переселить в отдельный район города.

Великое переселение во всей красе.

Регентство лютует, а народ безмолвствует. И пока происходит второе, первое никогда не прекратится. Будучи одним из тех немногих, кто это понимает, я собрал сторонников и повёл их на площадь Мира. На моём плакате чёткими буквами алого цвета было выведено:

МЫ ВСЕ ОДИНАКОВЫЕ!

ВЕРНИТЕ НАМ СВОБОДУ!

Над плакатом полночи трудилась Эм. Всё-таки у неё золотые руки. Особенно хороша она в кулинарии. Жаль, положенный нам пищевой набор снова урезали, и теперь ей приходится готовить практически из ничего.

Отправляясь на Площадь, я хотел верить, что нас услышат, и мы добьёмся хоть какого-то результата. Увы, мы не простояли и десяти минут, когда появилась полиция.

Ох и твёрдые у них дубинки...

Под натиском ударов я пытался прикрыться транспарантом, пока одна из дубинок не проделала дыру в слове свобода. Вышло символично, ничего не скажешь!

Хотя это не самое страшное. Гораздо страшнее то, что теперь мы живём в мире, где осудить могут даже за мысли. Если твоё мнение расходится с общепринятым, тебя автоматически запишут в неугодные и будут тыкать пальцем. Не согласен с линией Регентства? Значит, предатель... Из двух точек зрения есть единственно верная, а вторая — опухоль на теле общества, которую нужно нещадно вырезать.

Конечно, арест последовал незамедлительно. Меня, как организатора пикета, затаскали по судам. Сегодня прошло последнее заседание, и я, с ворохом предписаний и ограничений, оказался свободен. Только от свободы практически ничего не осталось — она выдохлась, как выдохлось шампанское, которое мы с Эм пили в день нашей свадьбы и которое нам уже никогда не суждено испить.

С поникшей головой я вернулся домой, точнее — сюда, ибо дом мой навсегда останется там, откуда нас заставили уйти. Эм встретила меня картофельной похлёбкой и тёплыми объятиями.

— Не сдавайся! — шептала она, зарываясь у меня на груди.

Я прижимал её к себе, а в голове пойманным мотыльком билась мысль: ещё немного, и нас окончательно превратят в рабов. С тем же успехом я мог выйти на площадь с девственно белым листом — итог был бы тот же. Не дают говорить. Не дают думать. Не дают дышать.

Глава 11. Чужие тайны и противоборство

— Эй… — ко мне подходит Аниса и разглядывает меня своими огромными глазами, которые сегодня загадочно блестят. — Ты сегодня где дежуришь?

— В Теплице.

С тех пор как я вернулась, прошло две недели, так что теперь я снова в строю, снова могу работать в полную силу, хотя вечерами и чувствую себя измочаленной тряпкой, но зато сразу же засыпаю, оказавшись в кровати.

Но и проблемы никуда не делись. Раньше я радовалась любому дежурству, сейчас же любое раздражает. Как может быть, что ты задыхаешься там, где дышалось когда-то свободнее всего? Яблоко продолжает горчить, и мне нестерпимо хочется его выбросить.

Единственное, что я себе позволяю — так это навестить Шпанса. Каждое утро я захожу к нему после завтрака и только потом иду на работу. Илва поворчала, конечно, но препятствовать не стала.

Ужинаю я у себя, а обедать стараюсь с кем-то из своих: Тьер и Аниса всегда мне рады, да и маленький Крэм — тоже. Пожалуй, только его щебетание и не выводит меня из себя, а наоборот, даёт ощущение жизни.

Фолка почти не вижу — он всё время где-то пропадает, но оно и к лучшему. Дин после той судьбоносной прогулки больше ко мне не подходит, хотя иногда я и ловлю его взгляды на себе, но стоит посмотреть в ответ, он тут же отворачивается.

— Приходи после работы ко мне? — почему-то шёпотом просит Аниса. — Тьер как раз будет дежурить у Биргера в ночь. Мне очень нужно с кем-то поговорить. Нет, не так… — увидев мой удивлённый взгляд, она торопится объясниться: — Мне нужно поговорить с тобой… И только с тобой. Непременно. Придёшь?

И снова эти бездонные глаза-колодцы. Я хоть и сторонюсь людей, но ей отказать не могу. Аниса и Крэм — единственные, с кем я хоть как-то могу общаться, не считая Шпанса.

— Ладно… Загляну на полчасика.

С некоторых пор я полюбила одиночество и наслаждаюсь им каждую свободную минуту, поэтому решаю не задерживаться у Анисы.

***

— Так ты ещё не уверена?

— Нет. Слишком мало времени прошло...

Наш разговор состоялся тем же вечером. Сначала — тягостное молчание, затем дежурная беседа о том, что произошло за прошедший год. Только как я могла говорить о случившемся? Аниса такая хрупкая, такая ранимая. Мне не хотелось её расстраивать, особенно теперь...

— Я знаю, тебе не по себе здесь, на острове. Всё изменилось. Я смотрю на тебя, Кара, и мечтаю увидеть ту беззаботную счастливую девчонку, какой ты была прошлым летом…

Аниса протягивает мне кружку с чаем. Мы сидим в их с Тьером номере: я пью чай, а Аниса что-то усердно шьёт.

— Ты хочешь слишком многого… — я отхлёбываю горячий чай, обжигаясь.

— Знаю… Тебе многое пришлось пережить, но ведь мы-то всё те же. И если тогда ты чувствовала себя здесь, как дома, то и сейчас можешь.

Я задумываюсь. Нет, не о том, чтобы снова стать счастливой, а о том, что известно Анисе и другим о моём исчезновении. Но решаю молчать. Ни к чему эти склоки, тем более что без Магнуса здесь и так всё изменилось: кажется, если поднесёшь спичку, вспыхнет весь остров.

— Спасибо, мне просто нужно время. Понимаешь?..

— Как ни понять…

— А теперь я пойду… Я ещё не совсем пришла в себя и к вечеру сильно устаю, — оправдываюсь, отставляя чашку.

— Да, конечно! — Аниса кладёт шитьё на стол. — Я тебя провожу.

***

Утро только-только просыпается, будто кто-то капнул розовой краски и спешно размазал по небу.

Сегодня я специально встала пораньше — у меня грандиозные планы. Хочу успеть до завтрака пройти полосу препятствий в Тренажёрке. Мечтаю восстановить силы и вернуть былую форму.

Иду по лесу, почти не обращая внимания на молчаливых стражей с густыми ветвями. В прошлом году я вздрагивала от любого шороха, теперь же твёрдо шагаю к цели.

А вот и Ферма.

Огибаю её и оказываюсь почти в полной темноте — деревья здесь растут ещё гуще, и солнечные лучи почти не проникают сюда, но мне это даже нравится...

Вот впереди вырастают очертания бывшего склада с заколоченными окнами. Запоздало соображаю, что тренировка в темноте чревата падением, сломанной рукой или даже сломанной шеей...

«Ничего... Можно начать с чего-то попроще, а потом уже взяться за полосу препятствий... — успокаиваю себя. — Главное, что-то делать, иначе я просто сойду с ума...»

Внутри темно, хоть глаз выколи. По памяти пробираюсь к тренажёрам, когда позади раздаётся едва уловимый шорох. Резко оборачиваюсь и, в скудных лучах света, пробивающихся сквозь щели в окнах, вижу силуэт человека.

— Решила немного попотеть, Карамелька?..

Фолк.

Вот он подходит ближе, размахивая футболкой. Опять снял...

— А ты что здесь делаешь? — спрашиваю хрипло, будто в одночасье простыла.

— То же, что и ты... Решил потренироваться.

— Я надеялась, что в такую рань, здесь никого не будет...

— Как и я... С чего хочешь начать?

Память услужливо подсовывает пыльную коробку с пазлами и вываливает в руки тот самый, от которого сердце сжимается от тоски: вот мы с Дином стоим напротив мишеней, он кладёт руки мне на талию, выравнивая корпус...

— Э... Думала пройти полосу препятствий, но ещё слишком темно...

— Это верно... Давай, я пока лучше погоняю тебя на матах?

«Откажись! — уговаривает внутренний голос. — К добру это точно не приведёт...»

Вместо ответа скидываю ботинки и ступаю на мат. Ступням становится холодно, а вот щёки отчего-то горят... Принимаю стойку. Фолк встаёт напротив. Секунда, и он делает коварный выпад, ставит подножку и вот я уже в его руках, в нескольких сантиметрах от поверхности мата.

Фолк смотрит на меня. Не отпускает, но и не позволяет подняться...

— И что дальше? — шепчу я на выдохе.

— Ничего из того, о чём ты подумала... — произносит он, склоняясь ещё ниже.

— Но ты даже не знаешь, о чём я подумала... — возражаю, затаив дыхание.

— Конечно, знаю... Ты думаешь, поцелую я тебя или нет... И ненавидишь себя за эти мысли.

Я вспыхиваю. А потом резко сгибаю ногу в колене и исхитряюсь нанести удар ему в живот. Охнув, Фолк рывком поднимает меня, прижимая к своей обнажённой груди, от которой исходит такой жар, что мне самой становится невероятно жарко.

— Отпусти, самоуверенный ты сукин сын...

Он вдруг выпускает меня и отступает на шаг. Я едва удерживаюсь, чтобы не упасть.

— Не бойся… Я не претендую даже на самый пыльный уголок твоего сердца, Карамелька... — пусть его лицо и скрыто в темноте, но я точно знаю, что он сейчас улыбается. — Для меня там слишком мало места — не развернуться, так что… Давай-ка, теперь твоя очередь нападать.

Что ж, ладно!

С остервенением бросаюсь на Фолка и, сильно толкнув в грудь, отправляю его на мат, но в последний момент он хватает меня за запястье и тянет за собой, так что я валюсь на него сверху. Чужие руки крепко обхватывают талию — теперь я в ловушке — прочно прижата к мужской груди.

— Что же тебя так беспокоит? — шепчет он мягко.

«Твоя близость...» — чуть не выпаливаю я, но прикусываю язык, вовремя спохватившись.

— Ну давай же, выплесни всё, что накопилось! Ты ведь вырвалась на свободу, так пользуйся ею налево и направо! — подначивает Фолк, ещё крепче прижимая меня к себе.

— Как у тебя всё легко… — качаю головой. — Но я не чувствую себя свободной... Как будто до сих пор в Кульпе... А это всё... только сон.

— Свобода у тебя в голове, Карамелька! Тебе нужно это принять.

— Отпусти меня, пожалуйста...

Фолк тут же убирает руки с моей талии, но там, где кожи касались его пальцы, я продолжаю ощущать лёгкое покалывание. И не двигаюсь с места. Сама не знаю, почему.

— Всё не так просто...

— Я ведь уже говорил тебе, что просто в этой жизни ничего не бывает... — неожиданно он протягивает руку к моему лицу и убирает непокорную прядь волос со лба. — И у всего, что с нами происходит, всегда две стороны медали, Карамелька. Как бы там ни было, но Кульпа сделала тебя сильнее. Помни об этом.

Внезапно солнечный луч, пробравшись сквозь щель в окне, замирает на его лице. Сейчас я даже могу разглядеть чёрные крапинки в его серых, словно дым, глазах. Я будто растворяюсь в них. Или тону.

Кр-рых...

Быстрее пули скатываюсь с Фолка и поднимаюсь на ноги. Он продолжает лежать, ещё и руки под голову положил, точно загорает на пляже.

Смотрю на дверь. В проёме, громко переговариваясь, появляются близнецы. Заметив нас, они сначала замирают как вкопанные, но потом, переглянувшись, направляются к полосе препятствий, о которой я начисто забыла.

Из дневника Эйрика Халле. Неугодный

Вчера опять испоганили дверь. На прошлой неделе это была краска, теперь — глубокие борозды, сложенные в буквы, которые просто так не сотрёшь. Но куда глубже отметины, оставшиеся в душе.

Неугодный.

Новомодное слово, взятое в оборот сотрудниками ЭпиЦентра, где и я не так давно трудился, освещая новости.

Больше новостей нет. Они испарились, рассеялись, оставив лишь воспоминания... Работы меня тоже лишили, хотя, наверное, я бы всё равно ушёл рано или поздно. А теперь вот это. Бедная Эм в прошлый раз полночи отмывала дверь, а что прикажете делать теперь? Установить новую? А смысл? Они всё равно вернутся. И, вполне возможно, в их руках будут уже спички. Но меня пугает даже не это. Я боюсь за Эм. Боюсь, что однажды они зайдут куда дальше и вырежут ненавистные буквы прямо на её нежной коже...

Но Эм удивила меня, сказав, что эта надпись лишь показывает, кто есть кто в этом мире.

— А ты разве ещё не заметил?.. — спросила она за скудным ужином. — Лично я прислушиваюсь к тому, что говорят неугодные, ведь им действительно есть что сказать.

Я задумался. Даже вилку отложил. И понял, что так и есть. Я охотно слушаю тех, кто по какой-то причине был признан неугодным, хотя, возможно, всё потому, что они вещают то, что близко мне по духу?

— Так что я даже горжусь этой надписью на двери... — с улыбкой добавила Эм, беря меня за руку.

И в этот самый миг я снова убедился, как же мне сказочно повезло жениться однажды на этой прекрасной женщине.

Глава 12. Новое горе

Новое горе посетило остров. Сегодня с утра Шпанса не стало. Я, как обычно, пришла его проведать, но вместо привычного кашля услышала тишину. Протяжную. Тягучую.

Шпанс неподвижно лежал на кровати, глаза — в потолок, а на губах застыла едва заметная усмешка, как будто он улыбался в лицо смерти. Старый чертяка…

Я подошла ближе и коснулась его небритой впалой щеки. Пальцы обожгло холодом — жизнь уже покинула его тело. Главный генератор сгорел и ремонту не подлежит. Рядом на столе сиротливо покоились все эти схемы и провода, в ожидании своего хозяина, который уже никогда не вернётся.

В памяти всплыла наша первая встреча на Либерти — тогда я побаивалась его и сторонилась. А потом был поход в Музей, и именно в то время я узнала его ближе. Назвать нас друзьями было бы не совсем верно. И всё-таки мы были близки. Теперь его нет, и ничего не попишешь.

Сегодняшний обед проходит в молчании. Смерть начисто отбивает желание чесать языком.

Ви-Ви, конечно, постаралась на славу — приготовила только то, что так любил наш гений… Грибной суп. Рагу с мясом. Я смотрю на боковой столик, где в прошлом году обычно трапезничал Шпанс, и сердце сводит судорогой. Стол давно пустует — в последние месяцы Шпанс ел у себя, но сегодня наша повариха выставила тарелки в последний раз, как дань уважения и памяти старому учёному. От еды аппетитно поднимается пар, но Шпансу уже никогда не отведать замечательной стряпни Ви-Ви.

Мы похоронили его за хижиной Рагны. Там нашёл свой приют и Магнус. Теперь вот и Шпанс покоится там, под деревом Мудрости. Десять лет на острове никто не умирал — только за его пределами, например, родители Крэма. Но не так давно смерть отыскала сюда дорогу и не желает покидать эти места.

— Пусть у Шпанса всё сложится там, наверху… — глухо произносит Ви-Ви, утирая глаза салфеткой. — А у нас — здесь…

— Хватит уже рыдать… От смерти никто не застрахован! — Илва демонстративно встаёт из-за стола. — Поели? Так давайте уже беритесь за работу.

Как я и думала, у этой женщины сердце высечено из камня. Магнус был суров и категоричен, но всегда старался поддерживать атмосферу дружбы и единения на острове. Илва соткана из другого материала. Настоящий алмаз: внешность прекрасной богини, а характер — беспощадной воительницы.

Я едва себя сдерживаю, чтобы не вспылить и не высказать всё, что о ней думаю. Пожалуй, хуже Илвы только Тина. Та, кстати, уже покинула столовую. Фолк прав. Всё изменилось. Все изменились. Я — так вообще другой человек. Так стоит ли удивляться?

***

Работа сегодня валится из рук. На глаза то и дело наворачиваются слёзы. Ви-Ви всё понимает — сама платок из рук ни разу не выпустила, поэтому не наседает. Даже когда я разбиваю тарелку, не отчитывает, а только печально качает головой. Тьер тоже не причитает, хотя и занят чисткой желудей, которые просто ненавидит. Даже Бубба — и тот молчит, драит себе молча кастрюли.

Мои мысли всё время возвращаются к Шпансу. Если мне так тяжело далась его смерть, каково было Дину узнать о гибели собственного отца? Ничего не могу с собой поделать — сердце смягчается, и прежние чувства пробиваются на поверхность души.

Знаю, что буду жалеть, хотя… если не сделаю этого, буду жалеть ещё больше. Поэтому, когда Ви-Ви предлагает мне уйти пораньше, решительно снимаю фартук и отправляюсь на поиски Дина.

Ноги сами несут к дереву Мудрости. Издали замечаю поникшую фигуру. Дин застыл над могилой Магнуса.

Встаю рядом, нахожу его ладонь и несмело сжимаю.

Дин поворачивается ко мне — в глазах тоска и боль.

— Я скучаю по нему… — произносит он одними губами, но я всё равно его слышу. Сердцем.

— Знаю…

Я лишь крепче сжимаю его руку. Сегодня я просто не могу иначе. А завтра… Кому какое дело, что будет завтра?

Глава 13. Правда

Вот уже несколько дней мы с Дином гуляем по вечерам, разговариваем, иногда я даже позволяю себя обнять. Нет, прежнего трепета от его прикосновений я не ощущаю, но ведь Фолк прав — я изменилась. Значит, нужно приспосабливаться к новой жизни и к новым чувствам — тоже.

О самом Фолке я стараюсь не думать. Слишком уж он беспечный и непокорный. И вечно норовит влезть ко мне в голову, а то и в душу, да потоптаться там, как следует.

— Эй, о чём задумалась?.. — Дин берёт меня за руку, и я кожей ощущаю тепло его пальцев. Приятно.

— Уже ни о чём… — улыбаюсь в ответ.

Слова ни к чему. Мир обрёл привычные очертания, и я наслаждаюсь моментом: ведь уже завтра он может снова рассыпаться.

— Дин, я тебя везде ищу… — к нам спешит Илва, перепрыгивая через три ступеньки крыльца. В лучах заходящего солнца она походит на сурового воина. — Ты должен это увидеть. Немедленно...

— Что такое?

— Просто пойдём со мной! — она хватает Дина за руку и тянет за собой. — Нужно успеть до отключения генератора.

— Да что стряслось?..

— Сейчас увидишь…

— Хорошо. — Дин поворачивается ко мне. — Кара, ты составишь нам компанию?

— Её это никак не касается! — Илва резко тормозит. Смотрит на меня с прищуром. Потом замечает наши руки и хмыкает.

Обида застревает костью в горле, но я пересиливаю себя и произношу равнодушно:

— Иди...

Дин, замешкавшись лишь на секунду, упрямо тянет меня за собой.

— У меня нет от тебя секретов. Мы идём вместе и точка!

Илва недовольно поджимает губы, но больше не спорит.

Мы проходим мимо Дома и шагаем дальше по аллее. Я гадаю, куда лежит наш путь, когда Илва неожиданно сворачивает к домику Шпанса. При виде задёрнутых шторами тёмных окон, сердце сжимается от тоски.

Стоит нам войти, Илва сразу зажигает свет. Я оглядываюсь.

Здесь ничего не изменилось.

Провода и микросхемы сиротливо застыли на столе. Рядом раскуроченный моновизор. Никто уже не починит его, никто не затолкает его внутренности назад. Шпанс был настоящим мастером. Каждый проводок для него — как сосуд в теле человека. Не имея возможности починить собственное тело, он лечил приборы с какой-то одержимостью, даже любовью. А теперь его нет.

— Вот сюда.

Илва тянет Дина к ещё одному моновизору, который оказывается исправен и даже включён...

— Ты не знал, но твой отец попросил поставить маленькую переносную камеру у входа с внешней стороны. В целях безопасности. Он об этом никому не говорил, только мне... Когда случилось то, что случилось… я приходила к Шпансу. Просила показать записи той самой ночи... Но он сказал, что камера была неисправна... После его смерти я решила проверить... Чёрт его знает, почему он не удалил всё, если решил скрыть правду. Может, болезнь сказалась...

— Включай…

Дин уже как будто не слушает Илву. Его взгляд устремлён на монитор. Я тоже почти не дышу.

— Звука нет, только картинка, но и её достаточно…

Пальцы Илвы проворно бегают по клавиатуре, которую Шпанс подключал к устройству.

— Включай же, чёрт возьми!

Дина трясёт. Я кладу руку ему на плечо, но он тут же сбрасывает её. Наконец-то на экране появляется запись. Вот Магнус выходит из тоннеля. Изображение чёрно-белое и не очень чёткое, но это, без сомнения, он. Спустя несколько минут следом появляется… Фолк.

«Это ничего не значит, — твержу я себе. — Он мог поговорить с ним и уйти…»

Судя по расслабленным позам, они и правда просто ведут разговор. Звука нет, и нам остаётся только догадываться, о чём идёт речь. В какой-то момент всё меняется. Фолк говорит что-то такое, отчего Магнус в ярости сжимает кулаки и подаётся вперёд. Но тот не отступает, даже маленького шага назад не делает.

Двое стоят лицом к лицу, доказывая что-то друг другу. Внезапно Фолк толкает собеседника в грудь, но разве такую скалу сдвинешь так просто с места? В Магнусе столько мощи и силы, куда Фолку тягаться с ним.

Магнус, словно разъярённый бык, бросается на своего пасынка и сбивает с ног. Усевшись сверху, он что-то шепчет, улыбаясь, и от улыбки его у меня мороз по коже.

По комнате расползается тишина, такая гнетущая, что мне хочется взять что-нибудь и разбить, желательно — сам моновизор… Не желаю видеть то, что должно произойти, но и не могу отвести глаз. Вот Магнус сплёвывает Фолку на грудь и произносит что-то такое, отчего у того ладони сжимаются в кулаки — одной рукой он загребает землю, а в другой оказывается щербатый камень…

Мгновенье. Удар.

Я вскрикиваю, зажимая рот ладонью. Магнус валится на Фолка. Тот сбрасывает его с себя, наклоняется, встряхивает за плечи, будто пытаясь разбудить, затем щупает пульс… Но глаза Магнуса красноречивее любого пульса — они неподвижно глядят в подёрнутое утренней дымкой небо с каким-то немым укором и удивлением, а по виску стекает струйка крови.

Фолк, как и я, не может отвести глаз от тела, словно пристальный взгляд способен его оживить. Затем он протягивает руку и дрожащими пальцами прикрывает ему глаза… Потом проверяет карманы мантии и выуживает… дневник Эйрика Халле. Спрятав его в карман куртки, Фолк скрывается за дверью.

В области сердца чувствую неприятное жжение. Там, где во внутреннем кармане теперь уже моей куртки, лежит тот самый блокнот с золотистым тиснением на обложке. Я должна достать его и отдать Дину, это было бы правильно, но рука не слушается. Какое-то нехорошее предчувствие заставляет меня повременить, хотя я и понимаю, что чем дольше буду тянуть, тем сложнее будет потом объясниться. Но сейчас не это важно. Важно совсем другое. Фолк… Как же он мог сотворить подобное? В голове не укладывается.

— Дин… — я нерешительно трогаю его за рукав. — Мне очень жаль… — слова застревают в горле, но я всё-таки их произношу.

— Не думаю, что тебе действительно жаль, Кара. У тебя никогда не было родных, и ты не знаешь, что значит их потерять.

Ладони становятся влажными, а на глаза наворачиваются слёзы. Его слова больно ранят, ведь когда-то он был моей семьёй, а этот остров я называла Домом. Теперь же мне снова указали на моё место. И оно где-то в самом низу.

Дин медленно поднимается со стула, напоминая дряхлого старика. В глазах — тьма.

— Я его убью…

— Нет, Дин! Так нельзя… — я взываю к голосу разума. — Мы же до конца не знаем, что между ними произошло!

Не знаю, что случилось в ту роковую ночь, но хочу верить, что у Фолка найдётся объяснение. В сознании нарывами пузырятся его недавние слова, и я цепляюсь за них, как утопающий цепляется за обломок лодки в шторм. У всего, что с нами происходит, всегда две стороны медали… И я должна увидеть их обе!

— Илва, ну хоть ты скажи…

— Дин, мальчик мой… — последние лучи заходящего солнца отражаются в её глазах огненными вспышками. — Она права. Мы должны поступить так, как поступил бы Магнус…

— Мой отец мёртв! — шипит Дин. — Из-за него…

— Вот именно. И ты — наш новый лидер. А лидер должен держать себя в руках, должен сохранять хладнокровие. Ты должен показать, что ты сын своего отца, Дин!

— Что ты предлагаешь?

— Взять его под арест и провести суд. Пусть присутствуют все жители острова, пусть знают, что он сотворил. — Теперь янтарные глаза Илвы сверкают, будто расплавленное золото. — Вот увидишь, они сами потребуют его казни. Ты укрепишь свои позиции, а Магнус будет отомщён…

Я смотрю на этих двоих, но вижу не людей, а жаждущих крови зверей. И впервые, после возвращения на остров мне становится страшно.

***

К Дому возвращаемся в полном молчании. Дин сейчас от меня дальше, чем когда-либо. Но я не могу оставить всё так. Подхожу к нему и робко беру за руку. Его пальцы напрягаются, но всё-таки он не отнимает их.

— Что бы ты там ни думал, но вы — моя семья… — произношу с нажимом. — Вы все…

— Надеюсь, что так, Кара. Ты ведь ничего от меня не скрываешь?

Он смотрит испытующе, стараясь пробраться дальше, в самую глубь, туда, где запрятана душа. До Кульпы я бы ни за что не сумела выдержать его взгляд и отвела бы глаза, выдав себя с головой. Но я уже не та что раньше.

— Что я могу от тебя скрывать?..

— Скажи честно, ты знала, что Фолк убил моего отца? Вы ведь столько времени провели наедине…

Теперь в его голосе подозрение — холодное, мерзкое, колючее. Точно я угодила в кусты терновника и никак не могу выбраться на свободу.