Ард Ри и платок Сионы

Порт Уотерфорд встречал торговцев запахом мокрого камня, гнилых водорослей и чего-то сладковатого, что доносилось с рыночной площади, где торговки продавали вяленую треску и медовые лепёшки. Запах смешивался с густым дыханием порта, в котором сотни судов грузили и разгружали товары со всей Ирландии, а из-за моря везли: шерсть из Коннахта, кожи из Корка, лес из Уэльса и серебро из Дублина. Каждый торговец знал, что в этом городе цена на любой товар определяется не только его качеством, но и тем, насколько ловко ты умеешь обходить таможенные пошлины.

Дункан стоял на палубе и смотрел на город, который он знал как свои пять пальцев, каждый переулок, каждый кабак, каждую лавку, где можно было продать или купить что-то, не задавая лишних вопросов. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась та особая настороженность, которую испытывает человек, который собирается провернуть сделку, о которой не должен знать никто, кроме его партнёров.

Роберт тем временем пересчитывал мешки с рыбой, которые лежали в трюме, и его губы шевелились, как будто он читал молитву, на самом деле он подсчитывал, сколько фунтов товара у них есть и сколько они заявят на таможне, потому что в этом разрыве и заключалась их прибыль, ведь он знал, что если разрыв будет слишком большим, таможенник, который имел нюх на обман не хуже, чем портовые собаки, мог потребовать проверки, и тогда всё рухнет.

«У нас сто двадцать мешков, — сказал он, подходя к Дункану, — но мы заявим только девяносто пять, остальные я спрятал за фальш-перегородкой, которую Грег сделал ещё в прошлом году, и если нас не будут проверять слишком тщательно, мы пройдём».

Дункан кивнул, но в голове его уже крутился другой план, более рискованный, но и более прибыльный, и он знал, что Роберт его не одобрит, поэтому решил пока ничего не говорить, пока не поговорит с Мейв.

Сиона сидела на корме, держа в руках свой платок, который она начала вышивать накануне, и добавляла на нём новые детали: маленькую чайку, которая парила над лодкой, и несколько капель дождя, которые падали с неба, и её пальцы двигались с той же лёгкостью, с которой когда-то двигались пальцы её матери, когда та учила её вышивать в те далёкие времена, когда мир был проще, хотя она знала, что мир никогда не был другим, просто она была моложе и верила в то, что всё можно исправить. Конор подошёл к ней и сел рядом, глядя, как игла проходила сквозь ткань, оставляя за собой красные следы, и спросил: «Ты всегда вышиваешь, когда волнуешься?»

Сиона подняла на него глаза, и в них было что-то, что он не мог прочитать, то ли печаль, то ли удивление, то ли благодарность за то, что он заметил то, что другие не замечали.

«Я вышиваю, когда хочу запомнить, — ответила она, и её голос был тихим, как ветер, который дул с моря, — я запоминаю всё, что мы пережили, чтобы, когда мы состаримся, я могла посмотреть на этот платок и сказать: «Да, я была там, я это видела, я это вышила».

Таможня в Уотерфорде располагалась в старом здании из серого камня, которое было построено ещё при норманнах и которое видело больше взяток и обманов, чем любой храм в Ирландии. Внутри этого здания сидел человек, которого Дункан знал лично и которого боялся больше, чем всех остальных таможенников на западном побережье, вместе взятых. Этого человека звали Томас МакГрат, и он был не просто чиновником, а бывшим моряком, который потерял ногу в бою с пиратами и с тех пор посвятил свою жизнь тому, чтобы ловить таких же мошенников, как он сам когда-то был, потому что, как говорили в порту: «Лучший охотник на волков, это тот волк, который пережил все ловушки».

Когда Дункан вошёл в его кабинет, он увидел, что МакГрат сидит за столом, на котором разложены всевозможные весы и гири: железные, медные, свинцовые, и каждый из этих инструментов был проверен и перепроверен, чтобы ни один купец не мог обмануть его ни на унцию.

«Дункан Конлон, — сказал МакГрат, не поднимая головы, — я знал, что ты придёшь, потому что твой корабль уже два месяца не заходил в Уотерфорд, и это значит, что ты или что-то задумал, или что-то скрываешь. Давай не будем тратить время на любезности, просто показывай свои бумаги и говори, сколько у тебя товара».

Дункан положил на стол пергаментный свиток с перечнем груза, который был написан аккуратным почерком Роберта, и в этом перечне значилось девяносто пять мешков с рыбой, двадцать бочек с солью и пять тюков с шерстью, которые они планировали продать местным ткачам, всё честно, всё в соответствии с правилами, и Дункан знал, что МакГрат не найдёт ошибок, потому что в этом списке не было ошибок, а было только то, что ему нужно было видеть. МакГрат пробежал глазами по списку, затем поднял голову и посмотрел на Дункана своими маленькими, острыми глазами, которые, казалось, видели не только то, что лежало на столе, но и то, что происходило в голове его собеседника.

«Девяносто пять мешков с рыбой, — сказал он, и его голос был таким же острым, как его взгляд, — это на двадцать мешков меньше, чем ты обычно привозишь, Дункан. Ты что, потерял часть груза по дороге, или ты просто решил, что я стал хуже считать?»

Дункан замер, потому что он знал, что МакГрат заметит несоответствие, но он не ожидал, что тот заметит его так быстро, и ему нужно было найти ответ, который был бы правдоподобным и не вызвал бы подозрений.

«Мы продали часть рыбы в Дублине, — сказал он, стараясь говорить как можно более спокойно, — там оказался хороший спрос на сельдь, и мы не могли упустить возможность заработать, потому что, как вы знаете, торговля, это не только привозить и увозить, но и вовремя продавать».

МакГрат усмехнулся и его усмешка была похожа на лай старой, уставшей собаки, которая уже сто раз слышала эту историю и сто раз её разоблачала, и в этой усмешке было что-то, что заставило Дункана покрыться холодным потом.

«В Дублине, говоришь? — переспросил он, вставая из-за стола и подходя к окну, которое выходило на гавань, где стояла «Святая Бригитта». — Я слышал, что в Дублине сейчас плохие времена для сельди, потому что рыбаки в этом году выловили слишком много, и цена упала почти вдвое. Если ты продал там свою рыбу, ты либо самый глупый купец в Ирландии, либо ты лжёшь мне, Дункан, а я не люблю, когда мне лгут».

В этот момент в кабинет постучали, и на пороге появилась Мейв, она решила не ждать, пока Дункан провалит переговоры, и пришла сама, зная, что её присутствие может изменить исход разговора, потому что у неё был особый талант разговаривать с таможенниками так, как будто они были её старыми друзьями.

«Томас, — сказала она, входя в кабинет с улыбкой, которая могла растопить даже самое холодное сердце, — ты всё такой же подозрительный, как и в тот день, когда я впервые тебя увидела, помнишь, это было десять лет назад, когда ты только пришёл на эту должность, и я тогда сказала тебе, что ты станешь самым честным таможенником в Ирландии, и я не ошиблась».

МакГрат удивлённо поднял брови, потому что он не ожидал увидеть Мейв, и, хотя он знал, что она была одной из лучших переговорщиц в порту, он также знал, что она никогда не врала ему по-настоящему, а всегда оставляла ему путь для отступления, и этот путь был именно тем, что он искал.

Мейв села на стул напротив стола, скрестила руки на груди и начала говорить, медленно и уверенно, как человек, который знает, что он должен сказать, чтобы его собеседник поверил ему.

«Мы действительно продали часть рыбы в Дублине, — сказала она, — потому что, когда мы пришли в порт, мы встретили одного купца из Бристоля, который предложил нам цену выше, чем мы могли бы получить здесь, но мы не продали всю рыбу, потому что знали, что у тебя здесь тоже есть покупатели, и мы не хотим оставлять тебя без дела, поэтому у нас осталось девяносто пять мешков, и мы привезли их тебе».

Она говорила так убедительно, что МакГрат на мгновение задумался, и в его глазах мелькнуло что-то, что могло быть сомнением, но это мгновение быстро прошло, и он снова стал тем проницательным таможенником, которого все боялись.

«А что насчёт соли? — спросил он, возвращаясь к столу и садясь на своё место, — у тебя двадцать бочек, но я знаю, что ты обычно привозишь двадцать пять! Куда подевались остальные пять?»

Мейв посмотрела на Дункана, который сидел бледный и молчал, и поняла, что ей придётся взять инициативу в свои руки, потому что её партнёр был близок к тому, чтобы сознаться во всём, что было бы катастрофой.

«Остальные пять бочек мы оставили в Корке, — сказала она с той же уверенностью, — потому что тамошний купец предложил нам за них цену, которая была выше, чем здесь, и мы подумали, что нам выгоднее продать их там, чем везти сюда, но если ты хочешь, мы можем привезти их в следующий раз, когда будем проходить через Уотерфорд».

МакГрат долго смотрел на неё, потом перевёл взгляд на Дункана, потом снова на неё, и, наконец, сказал: «Хорошо, Мейв, я верю тебе, потому что ты всегда говорила мне правду, но если я узнаю, что ты меня обманываешь, я не буду больше с тобой разговаривать, а просто арестую твой корабль и оставлю его здесь, пока ты не заплатишь полную пошлину за весь груз, который ты на самом деле привезла».

Когда они вышли из кабинета МакГрата, Дункан выдохнул так глубоко, как будто он не дышал всё это время, и сказал Мейв: «Ты спасла меня, если бы не ты, я бы провалился, и мы бы потеряли всё, потому что он знает, что я лгу, он всегда знает, когда я лгу».

Мейв усмехнулась и ответила: «Томас не знает, когда ты лжёшь, он просто знает, что ты всегда лжёшь, и это его главное оружие, но он не знает, что иногда ложь может быть честнее правды, потому что иногда правда слишком жестока, чтобы её говорить, и в этом разница между ним и нами».

Она посмотрела на гавань, где «Святая Бригитта» стояла на якоре, и добавила: «Мы прошли первый этап, но у нас есть ещё два дня, чтобы продать товар и уйти до того, как кто-то начнёт задавать дополнительные вопросы. Я предлагаю начать с рынка, там есть один купец, который покупает рыбу оптом и не задаёт вопросов о происхождении, если ему дают хорошую цену».

Рынок в Уотерфорде был таким же шумным и хаотичным, как и любой другой ирландский рынок, здесь кричали торговки, мычали коровы, пахло свежим хлебом и старыми сапогами, и всё это смешалось в такой густой шум, что человек, попавший сюда впервые, мог бы потерять ориентацию и забыть, зачем он сюда пришёл.

Конор, который впервые в жизни попал на такой большой рынок, вертел головой во все стороны, пытаясь увидеть всё сразу, и его глаза горели таким любопытством, что Сиона, которая шла рядом, не выдержала и усмехнулась: «Не пытайся увидеть всё сразу, ты всё равно не запомнишь; просто смотри на продавцов, те, кто молчит, обычно продают самый лучший товар, а те, кто кричит, пытаются продать то, что не купят даже крысы».

Конор последовал её совету и заметил, что в углу площади, под навесом, стоял человек, который не кричал и не махал руками, он просто сидел и смотрел на проходящих мимо людей, и за его спиной лежали мешки, которые выглядели так же таинственно, как и он сам.

Дункан подошёл к этому человеку и сказал: «Здравствуй, Малахия, я слышал, что ты покупаешь рыбу оптом по хорошей цене», и человек, который оказался тем самым купцом, о котором говорила Мейв, поднял на него свои усталые глаза и ответил: «Я покупаю только то, что могу перепродать, Дункан, и если ты привёз мне рыбу, которая не была заявлена на таможне, я могу заплатить тебе на два пенса за фунт веса меньше, потому что я должен компенсировать свои риски; но если ты привёз мне рыбу, которая прошла таможню, я заплачу тебе ту цену, которую ты просишь, потому что мне не нужно бояться, что меня арестуют».

Дункан задумался, потому что у него была и та, и другая рыба, заявленная и незаявленная, и ему нужно было решить, сколько и что он хочет продать, потому что если он продаст слишком много незаявленной рыбы, это вызовет подозрения, а если слишком мало, он не заработает достаточно, чтобы окупить все расходы на плавание.

Мейв подошла к Дункану и прошептала ему на ухо: «Продай ему половину заявленной и половину незаявленной, но скажи, что вся рыба заявлена; он поверит, потому что он хочет верить, и мы получим хорошую цену за обе партии, а если кто-то спросит, мы скажем, что Малахия купил у нас только заявленную рыбу, и у нас есть документы».

Дункан кивнул, и сделка была заключена за пять минут, мешки с рыбой пересчитали, взвесили, заплатили и погрузили на повозку Малахии, и всё это произошло так быстро, что Конор не успел даже заметить, как это случилось; он только увидел, как Дункан сунул в карман тяжёлый мешочек с монетами и сказал: «Это наше первое серебро, но не последнее».

Когда повозка Малахии скрылась за поворотом, Мейв повернулась к остальным и сказала: «Теперь нам нужно продать соль, и это будет сложнее, потому что соль контролируется церковью, и за её продажу нужно платить налог епископу. Если мы попытаемся обмануть церковь, нас проклянут не только на этом свете, но и на том, а это плохо для бизнеса».

Сиона, которая до этого момента молчала, подошла к Мейв и сказала: «Я знаю одного монаха в монастыре Святого Иоанна, он помогает мне с продажей моих красок, и он может подтвердить, что наша соль была куплена у него, если мы заплатим ему небольшую сумму, но не как налог, а как пожертвование, ведь церковь не проверяет, откуда взялась соль, если она прошла через монастырскую кладовую, и это лучший способ обойти налог».

Дункан посмотрел на Сиону с уважением, потому что он знал, что её связи в церковных кругах были её самым сильным оружием, и что без неё они бы уже давно разорились на налогах, которые требовали не только светские власти, но и духовные.

«Хорошо, — сказал он, — мы пойдём в монастырь Святого Иоанна и попросим монаха подписать нам бумагу, что наша соль была куплена у него; если он попросит пять пенсов, мы дадим ему семь, потому что, он всегда помнит тех, кто платит больше».

Когда они подошли к монастырю Святого Иоанна, который находился недалеко от центральной площади, Конор впервые в жизни увидел, как выглядят средневековые монастыри изнутри, с каменными стенами, толстыми дубовыми дверями и садом, в котором росли целебные травы и овощи для братии; здесь было тихо и спокойно, и этот покой контрастировал с шумом рынка, который они только что оставили за спиной. Монах, который встретил их у ворот, был старым и седым, с глазами, которые смотрели куда-то вдаль, и он жестом пригласил их войти и спросил: «Чего вы хотите, дети мои?»

Сиона шагнула вперёд и сказала: «Брат Брендан, я пришла к тебе с просьбой, которую ты можешь исполнить, если захочешь. Мы привезли соль из Корка, и нам нужно письмо, которое подтвердило бы, что мы купили её у монастыря, чтобы не платить налог епископа, который слишком высок для таких бедных купцов, как мы».

Монах посмотрел на неё с той мудрой улыбкой, которая появлялась на его лице каждый раз, когда он видел, что кто-то пытается обмануть церковь, но не слишком сильно, и сказал: «Я могу написать такое письмо, но цена его будет высока, Вы должны будете передать монастырю одну десятую часть соли, которую вы привезли, потому что даже у нас, святых людей, есть свои нужды».

Дункан задумался, потому что одна десятая часть была большей ценой, чем он ожидал, но он знал, что если не заплатить, они могут потерять всю соль, если власти узнают, что они пытались обойти налог; он посмотрел на Мейв, которая кивнула, на Сиону, которая улыбнулась, и сказал: «Хорошо, брат Брендан, мы согласны; мы принесём тебе десятую часть соли завтра утром, если ты дашь нам письмо сегодня».

Монах удалился вглубь монастыря и через несколько минут вернулся с пергаментом, на котором стояла печать монастыря Святого Иоанна, не печать епископа, но достаточно убедительная, чтобы таможенники и сборщики налогов не задавали вопросов, и Дункан, взяв этот пергамент, почувствовал, что его душа стала немного легче, хотя он знал, что это облегчение временное, и что вскоре ему придётся снова платить за свою хитрость.

Когда они вышли из монастыря, Конор посмотрел на Дункана и спросил: «А почему ты не сказал ему, что у нас на самом деле двадцать бочек соли, а не пятнадцать, и что мы могли бы заплатить ему за письмо больше, но он не узнает?»

Дункан усмехнулся и ответил: «Потому что, Конор, когда имеешь дело с церковью, лучше не обманывать больше, чем требуется. Они могут простить мелкую ложь, потому что знают, что все мы грешники, но если они поймают тебя на крупной лжи, они не простят тебя никогда, и тогда ты не сможешь торговать ни в одном городе Ирландии, потому что церковь контролирует всё, от налогов до человеческих душ».

Конор задумался, и в его голове что-то начало складываться, он начал понимать, что мир взрослых был намного сложнее, чем он думал, и что в этом мире нужно было не просто быть ловким, но и уметь выбирать, когда стоит обманывать, а когда лучше быть честным, даже если эта честность стоила дорого.

Остаток дня прошёл в хлопотах, они продали ещё часть товара на рынке, наняли местного возчика, чтобы перевезти оставшиеся мешки на склад, который они снимали в Уотерфорде уже несколько лет, и договорились со знакомой трактирщицей о том, что их команда будет ночевать в таверне «Золотой крюк», где подавали хороший эль и не задавали лишних вопросов.

Сиона, которая устала больше всех, сидела на скамье у стены и гладила свой платок, на котором уже появилась чайка, и когда Конор подошёл к ней, она сказала: «Сегодня был хороший день, Конор, хотя мы много лгали и обманывали; но знаешь, в чём главное искусство купца? Не в том, чтобы обмануть, а в том, чтобы обмануть так, чтобы никто не пострадал, и чтобы утром ты мог спокойно смотреть в глаза тем, кому ты лгал».

Конор сел рядом и спросил: «А можно вообще торговать честно и при этом зарабатывать?»

Сиона посмотрела на него с грустью, которая была старше её лет, и ответила: «Можно, но тогда ты будешь бедным и честным, а бедность, Конор, это тоже своего рода тюрьма, так что выбирай, либо ты будешь богатым и немного нечестным, либо бедным и честным, и в этом выборе нет ничего плохого, если ты знаешь, что выбираешь осознанно».

Ночь опустилась на Уотерфорд, и в таверне «Золотой крюк» за длинным дубовым столом сидели наши герои и пили эль, обсуждая планы на завтрашний день, им требовалось решить, сколько денег они хотят заработать на этой поездке и какие товары они хотят купить для обратного пути, потому что пустой корабль, это убыток, и каждый купец знал, что нельзя возвращаться домой без груза, который можно было бы продать с прибылью.

Роберт, который уже успел выпить три кружки, был более разговорчивым, чем обычно, и он начал рассказывать истории о своих прежних сделках, как он однажды продал королю Ирландии лошадь, которая оказалась больной, и как он убежал из замка через кухню, чтобы его не поймали; как он обманул английского купца на тридцать фунтов, просто поменяв местами надписи на мешках; и как он однажды чуть не женился на дочери графа, чтобы получить доступ к его землям, но в последний момент решил, что брак, это слишком дорогое удовольствие.

Дункан слушал его с улыбкой, потому что он знал все эти истории, и каждая из них была немного приукрашена, но в каждой была доля правды, и именно эта смесь правды и вымысла делала Роберта таким хорошим торговцем, ведь он умел продавать не только товары, но и свои истории, и никто не мог отличить, где заканчивается ложь и начинается правда.

Мейв, которая пила меньше всех, смотрела на эту сцену с той особой улыбкой, которая появлялась на её лице, когда она чувствовала, что всё идёт по плану, и шепнула Сионе: «Если завтра всё пройдёт так же хорошо, как сегодня, мы заработаем больше, чем за весь прошлый год, и сможем начать думать о том, чтобы купить тот дом у моря, о котором мы говорили».

Сиона посмотрела на неё и ответила так тихо, что никто кроме них не мог услышать: «Я думаю об этом доме каждый день, Мейв, но я также думаю о том, что нам нужно будет не просто купить его, а защитить его, потому что мир, в котором мы живём, не любит тех, кто строит счастье без обмана, он разрушает их, чтобы они не нарушали общий порядок».

Мейв поняла её и кивнула, и в этом кивке было то, что невозможно передать словами, молчаливое согласие двух женщин, которые видели слишком много горя, чтобы наивно верить в то, что счастье можно построить просто так.

Конор, который сидел в стороне и слушал разговоры взрослых, чувствовал себя одновременно и частью их мира, и чужим для него, он ещё не научился видеть двойной смысл в словах, не научился различать, когда Дункан лжёт, а когда говорит правду, не научился понимать, почему Мейв иногда улыбается, а в глазах у неё печаль; но он знал одно: он попал в удивительное место, где каждый день был похож на приключение, и где даже обычные вещи: мешок с рыбой, бочка с солью, старый платок, могли рассказывать целые истории, если знать, как их слушать.

За окнами таверны шумел вечерний Уотерфорд, кто-то кричал, кто-то смеялся, кто-то плакал, и все эти звуки сливались в один большой голос города, который жил своей жизнью, независимой от них, но они были частью этого города и этой жизни, и это давало им силу, которой они не могли найти нигде больше.

На следующее утро они проснулись рано, потому что им нужно было успеть продать оставшиеся товары до того, как начнётся вторая волна покупателей, как говорил Дункан: «Утром продают самые дорогие товары, потому что все спешат, а к обеду спешат только те, кто покупает для себя».

Рынок уже начинал оживать, и Конор в этот раз чувствовал себя увереннее, он знал, что, если он упадёт, он встанет, и что это не конец света, а просто очередное падение, которое можно превратить в шутку или выгоду, если знать, как это сделать. Он помогал Сионе таскать мешки с солью, и, как ни странно, за весь день он не упал ни разу. Это было похоже на чудо, и когда вечером они вернулись в «Золотой крюк», чтобы отпраздновать удачную сделку, Дункан похлопал его по плечу и сказал: «Ты продержался целый день без падений, это уже достижение; если так пойдёт дальше, ты станешь настоящим купцом, и тогда мы возьмём тебя в самое рискованное путешествие, туда, где обманывают не купцы, а сами короли».

Несмотря на то, что Конор знал, что это была похвала с оттенком иронии, он всё равно гордился собой, он всё-таки научился чему-то за эти два дня, и он чувствовал, что его жизнь меняется, и что даже если ему суждено вечно падать, он может падать так, что это будет смешно и даже полезно для тех, кто рядом с ним. Сиона сидела напротив него и улыбалась, и в её улыбке было что-то тёплое и успокаивающее, как тот самый платок, который она вышивала, и он знал, что пока эта женщина рядом, ему нечего бояться, потому что она умела превращать даже самые тёмные моменты в светлые. В таверне было шумно и жарко, и казалось, что весь Уотерфорд собрался здесь, чтобы отпраздновать конец недели, но для них, для этих пятерых странных людей, это был просто очередной день, прожитый с прибылью, и они знали, что завтра их ждёт новый день, новые сделки и новые обманы, и что это была их жизнь, и они не хотели бы жить иначе.

Глава 3. Письмо из Даунпатрика и серебряный спор

Утро в Уотерфорде встретило их туманом, таким густым, что даже шпиль собора Христа, который обычно был виден из любой точки гавани, исчез в молочной пелене, и только крики чаек и звон колоколов напоминали о том, что город всё ещё существует, а не растворился в этом сером мареве, которое, казалось, проникло в каждую щель, каждую доску, каждую кружку с элем. Дункан стоял на причале, глядя на «Святую Бригитту», которая покачивалась на волнах, и в его руке было письмо, которое он уже перечитал десять раз за последние два дня, это было письмо от Колина из Даунпатрика, красильщика, который просил серебра и который мог стать либо их самым прибыльным клиентом, либо их самым большим разочарованием, и он знал, что сегодня им придётся принять решение, от которого зависело всё их будущее. Роберт подошёл к нему, зевая и почёсывая затылок, и сказал: «Ты опять читаешь это письмо? Дункан, мы уже сто раз обсуждали его; Колин хочет серебро, у нас есть серебро, но мы не можем отдать его просто так, потому что нам самим нужны деньги на лес, который мы планируем купить в Уэльсе; и если мы отдадим Колину всё серебро, мы останемся ни с чем, и тогда наша поездка в Пемброк не будет иметь смысла».

Дункан кивнул, но в его глазах было что-то, что Роберт не мог прочитать, то ли сомнение, или же страх, или что-то третье, что не укладывалось в обычные рамки их партнёрства, и это беспокоило Роберта больше, чем все таможенники Ирландии, вместе взятые.

«Я не хочу отдавать ему всё серебро, — сказал Дункан, наконец поднимая глаза от пергамента, — но я боюсь, что если мы не отдадим, он найдёт другого поставщика, и мы потеряем одного из наших лучших клиентов; Колин платит вовремя и не торгуется, а таких клиентов на рынке немного, особенно в такое время, когда многие купцы пытаются обмануть друг друга».