Ард Ри и платок Сионы

Алексей Кукушкин

Ард Ри и платок Сионы

Глава 1. «Святая Бригитта» и человек, который не умел плавать

"Мосты строят не из дерева, а из

людей"

Автор

Мартовский ветер с Ирландского моря хлестал по выцветшим парусам когга «Святая Бригитта» так, будто сам святой Патрик решил испытать судно на прочность и ветер принёс с собой запах гниющих водорослей, сырой соли и чего-то ещё, неуловимого, что опытные моряки называли «духом перемен», а простые рыбаки просто «бедой». Впрочем, старый одноглазый ветеран двадцати штормов капитан Грег, только сплюнул за борт и велел поднять парус, потому что в его мире не существовало дурных примет, а существовали только вовремя поставленные паруса и вовремя взятые взятки, и тот, кто умеет торговать и с ветром, и с таможней, никогда не останется без гроша в кармане.

На причале дублинского порта, где деревянные сваи были такими старыми, что в них застревали серебряные монеты вековой давности, стояла небольшая группа людей, и каждый из них смотрел на отходящий корабль с разной степенью тревоги. Один из них, назвавшийся, окружающим, именем Дункан Конлон, высокий, худой, с седеющими волосами, которые выбивались из-под потёртой шапки, потирал ладонями свою медную печать, которую носил на поясе как талисман и одновременно как оружие в торговых спорах.

Другой торговец - Роберт О'Мулдори, коренастый и круглолицый, то и дело крестился на видневшийся вдали шпиль собора Христа, хотя никто из команды не знал, какой именно святой ему помогает. Он сам, кажется, тоже не знал, но молился на всякий случай всем подряд, а Сиона, вдова красильщика с вечно красными пальцами и усталыми глазами, стояла чуть поодаль и молча сжимала в кармане плаща старый выцветший платок, который когда-то вышила её мать, умирая от лихорадки, и эта ткань помнила больше, чем могла бы рассказать любая книга о торговле в средневековой Ирландии.

Именно в этот момент, когда «Святая Бригитта» уже отчалила от причала на три добрых локтя (по мере дублинской гильдии, разумеется, а не по той, которой пользовались в Уотерфорде, где локоть был на два пальца короче), случилось то, что впоследствии Дункан называл «проклятием учеников», Сиона «первым уроком», а сам Роберт О'Мулдори, просто «днём, когда я понял, что моя жизнь никогда не будет скучной».

Шестнадцатилетний Конор, племянник Дункана, высокий, тощий, с руками, которые всегда были на три дюйма длиннее, чем нужно, и ногами, которые вечно путались друг в друге, как два пьяных пирата, решил, что момент отплытия, идеальное время, чтобы продемонстрировать свою ловкость и морскую выучку. Он разбежался по причалу, намереваясь грациозно перепрыгнуть на палубу, но на третьем шаге его нога зацепилась за верёвку, которой капитан Грег только что привязал пустую бочку из-под сельди, что-бы не потерялась, и он полетел вперёд, как мешок с гнилой картошкой, и приземлился носом прямо в ту самую бочку, да так громко, что чайки на соседней мачте взлетели в панике.

Бочка, которая, как оказалось, была наполнена не селёдкой, а остатками рассола и чешуи, разлетелась на две половины, и Конор оказался по пояс в липкой, солёной, смердящей жиже, которая немедленно залила его камзол (его любимый камзол, который он украл у Дункана за день до этого и который был на два размера больше). Жижа начала стекать по его штанам ручейками, пахнущими так, что даже старый портовый кот, дремавший на тумбе, открыл один глаз и с презрением отвернулся. Капитан Грег, чей единственный глаз вытаращился так, будто он увидел самого дьявола в образе этого мокрого ученика, захохотал так громко, что его капитанская шапка слетела с головы и упала в воду, где её тут же подхватило течение и понесло в сторону открытого моря, это была, как потом говорила команда, единственная потеря, о которой капитан искренне сожалел в тот день, так как, все остальные потери были менее заметными, но более значительными.

«Этот парень потопит мой корабль ещё до того, как мы доберёмся до Уотерфорда, — сказал Грег, вытирая слезы с единственного глаза и глядя на то, как его шапка уплывает в неизвестность, — если это случится, я привяжу его к мачте и сделаю из него пугало для чаек, потому что он даже на пугало не сгодится, ведь он слишком мокрый».

Произнеся подобное, капитан отвернулся, чтобы скрыть улыбку, потому что в глубине души он уже понял, что этот нескладный мальчишка будет лучшим источником развлечений за всё его двадцатилетнее плавание.

Торговец Дункан Конлон, который всё это время стоял на причале и смотрел на сцену с той смесью ужаса и обречённости, которую испытывает только человек, согласившийся взять на воспитание племянника-неудачника, закрыл лицо ладонями и издал звук, похожий на стон умирающего быка. Звук был настолько красноречивым, что Мейв, стоявшая рядом и наблюдавшая за всем с непроницаемым лицом, не выдержала и усмехнулась.

«Дункан, — сказала она, похлопывая его по плечу своей грубой, покрытой мозолями ладонью, — если этот парень выживет после первого же дня, он выживет после всего, и это уже не плохое начало, по крайней мере, он запомнится капитану, а это в нашей торговле дороже, чем хорошая репутация».

Дункан поднял на неё взгляд, полный боли и отчаяния, и прошептал: «Он запомнится капитану как человек, который лишил его шапки, ведь капитан Грег носил её двадцать лет, Мейв, двадцать лет, она пережила три шторма и одно пиратское нападение, а этот дурень утопил её за три секунды, и теперь Грег будет требовать компенсацию за шапку в каждом нашем рейсе».

Мейв только пожала плечами и ответила с той невозмутимостью, которая делала её незаменимой в любых переговорах: «Значит, мы запишем эту шапку как «торговые расходы» и спишем на налоги, ведь король всё равно берёт с нас столько, что одна капитанская шапка не сделает погоды, особенно если мы скажем, что она была сделана из французского сукна и стоила пять фунтов».

Конор, тем временем, выбравшись из остатков бочки и отплёвываясь от солёной воды, которая, казалось, проникла даже в его уши и нос, попытался изобразить нечто похожее на извинение, но вместо этого его нога снова запуталась в той же самой верёвке, и он рухнул на палубу во второй раз, на этот раз лицом вниз, прямо в лужу рассола, которую он сам же и создал. Команда, состоявшая из шести матросов разного возраста и степени изношенности, застонала в унисон, и один из них, молодой парень по имени Дермот, который был известен своим умением находить смешное в любой ситуации, сказал: «Капитан, если этот парень будет так падать каждый раз, когда мы выходим в море, нам не нужно будет покупать рыбу для команды, мы просто будем собирать её с его одежды».

Грег, который наконец-то перестал смеяться и начал думать о том, как управлять судном без своей любимой шапки, нахмурил свой единственный глаз и приказал: «Тащите этого мокрого воробья на камбуз и отмойте его, пока он не начал вонять так, что рыба будет выпрыгивать из воды, чтобы не чувствовать этот запах».

Когда Конора, который теперь был похож на вымокшую до нитки крысу, вытащили и поставили на ноги, он попытался поклониться капитану в знак извинения, но, как обычно, промахнулся и чуть не свалился за борт. Его спас старый матрос по имени Паддиг, который служил на «Святой Бригитте» со дня её постройки и который, как говорили, помнил, как этот корабль выходил в своё первое плавание ещё при жизни деда капитана. Паддиг поймал Конора за шиворот, поставил на ноги и сказал с той философской невозмутимостью, которая приходит только после сорока лет на море: «Парень, ты упадёшь ещё тысячу раз, и после каждой падения ты будешь подниматься, и это главное, что нужно запомнить в этой жизни».

Юный Конор, который всё ещё был покрыт чешуёй и рассолом и который не мог понять, как его жизнь за какие-то пять минут превратилась из вполне обычной в полный фарс, спросил: «А как же мне стать хорошим купцом, если я даже на корабль не могу зайти нормально?»

Бывалый матрос Паддиг усмехнулся, обнажив коричневые остатки когда-то белых зубов, и ответил: «Хороший купец, парень, это тот, кто умеет падать и при этом зарабатывать на своих падениях, а ты, например, уже умудрился отвлечь всю команду от того, что мы вышли из порта без двух бочек солонины, которые забыли взять, и теперь капитан списал их как твою вину, а значит, ты уже стал частью бухгалтерии».

Сиона, которая не проронила ни слова за всё это время, стояла на палубе и наблюдала за этим хаосом с выражением лица, которое нельзя было прочитать, ведь она видела много неудачников в своей жизни, но этот мальчишка был особенным, потому что его неуклюжесть была настолько искренней и полной, что невозможно было не почувствовать к нему чего-то, что было больше, чем жалость. Она подошла к нему, когда Паддиг закончил свою речь, и, вынув из кармана свой платок (тот самый, вышитый матерью), протянула его Конору со словами: «Вытри лицо, ты похож на привидение, которое утонуло в бочке с огурцами».

Конор взял платок, который оказался тонким и выцветшим, но всё ещё пахнущим чем-то тёплым и далёким, и вытер лицо, оставив на ткани рыжие пятна от ржавого рассола; когда он вернул его обратно, он увидел, что на платке была вышита надпись, которую он не мог прочитать полностью, но которая заканчивалась словами: «…помнила, что есть красота даже в умирающем цветке». Он не понял, что это значит, но почему-то эти слова остались в его голове, как заноза, которая сама собой не выйдет.

Когда «Святая Бригитта» наконец набрала ход и Дублин начал исчезать в дымке утреннего тумана, Дункан и Роберт стояли на корме и обсуждали то, что было предметом их главной тревоги: не Конор, не бочки и даже не капитанская шапка, а письмо, которое они получили от красильщика Колина из Даунпатрика несколько дней назад. Это письмо, написанное на тонком пергаменте мелким, аккуратным почерком человека, который привык считать каждую каплю краски и каждую монету, лежало у Дункана за пазухой, и он то и дело касался его рукой, проверяя, не потерялось ли оно в суматохе.

«Колин хочет серебра, — сказал Дункан, обращаясь больше к себе, чем к Роберту, — не просто серебра, а двадцать четыре фунта стерлингов, он пишет, что его красители продаются как горячие пирожки в Уэльсе, и ему нужно сырьё для новых закупок, но если мы отдадим ему серебро, у нас не останется денег на лес, который мы планировали взять в Пемброке».

Роберт, который в этот момент крестился на очередной проплывающий мимо шпиль, на секунду отвлёкся от своих занятий и сказал: «А ты предложи ему не серебро, а рыбу, у нас есть те две бочки солонины, которые забыли взять, и если мы напишем, что это серебро, Колин не проверит, потому что он в Даунпатрике, а мы в Дублине, и расстояния между нами достаточно, чтобы забыть, о чём мы договаривались».

Дункан посмотрел на Роберта с тем выражением, которое появлялось на его лице каждый раз, когда его партнёр предлагал нечто настолько гениальное и одновременно настолько безумное, что это могло сработать только в том случае, если все обстоятельства сложатся именно так, как они задумали, а в истории их совместной торговли такие совпадения случались раз в десять лет и всегда заканчивались либо огромной прибылью, либо огромным скандалом.

«Ты предлагаешь продать Колину солёную рыбу под видом серебра? — спросил он, понижая голос до шёпота, так как рядом стояли матросы, которым не следовало знать о таких подробностях сделок. — Ты понимаешь, что Колин не дурак, он взвесит груз, и если вместо двадцати четырёх фунтов серебра он получит двадцать четыре фунта рыбы, он либо убьёт нас при следующей встрече, либо расскажет всем купцам в Даунпатрике, что мы мошенники».

Роберт усмехнулся своей фирменной усмешкой, которая появлялась на его лице каждый раз, когда он чувствовал, что его план гениален, и сказал: «Мы положим рыбу в кожаные мешки, которые мы привезли из Корка, они пахнут не рыбой, а кожей, и если мы добавим туда немного серебряной пыли, которую я сохранил от прошлой плавки, Колин сначала поверит, а когда распечатает мешки, мы уже будем в другом порту, и он не сможет нас найти».

Дункан вздохнул, потому что он знал, что этот план был настолько же безумен, насколько и типичен для Роберта, и что если они попытаются его осуществить, то либо получат огромную прибыль, либо потеряют всё, включая репутацию, которую они зарабатывали последние пять лет.

В этот момент к ним подошла Мейв, которая, как оказалось, стояла за их спинами и слушала весь разговор с тем выражением лица, которое она обычно использовала, когда знала что-то, чего не знали они и это что-то, судя по её спокойствию, было для неё не сюрпризом.

«Вы оба такие же хитрые, как две лисы, которые пытаются украсть одного и того же цыплёнка, — сказала она, скрестив руки на груди, — но вы забываете, что Колин тоже не святой, он торгует красками уже двадцать лет, и он знает все ваши уловки, потому что он сам ими пользовался, когда был моложе».

Она подошла ближе и добавила шёпотом, так чтобы никто из матросов не слышал: «И кроме того, я слышала, что у него теперь новый весовщик, который проверяет каждый груз, и этот весовщик получил задание от самого епископа Даунпатрика следить за честностью торговцев, потому что в прошлом году там был скандал с фальшивым серебром, и вы не хотите оказаться в центре второго такого скандала».

Дункан побледнел, потому что он слышал о том скандале, когда три купца были выгнаны из города и лишены права торговать в любом порту Ирландии, и их имена были вырезаны на позорном столбе на центральной площади, и с тех пор никто не смел обманывать кого бы то ни было в Даунпатрике.

Роберт, который всегда был более авантюрным, чем его партнёр, усмехнулся и сказал: «Епископский весовщик, это серьёзно, но мы не будем обманывать на весе, мы будем обманывать на содержании, ведь рыба в мешках из кожи Корка, это не фальшивое серебро, это просто… другая ценность».

Мейв посмотрела на него с той смесью восхищения и презрения, которую она испытывала ко всем мужчинам в их компании, когда они начинали говорить о своих планах, и сказала: «Ты когда-нибудь видел, что бывает, когда епископский весовщик находит рыбу вместо серебра? Он не просто выгоняет купцов из города, он проклинает их на пять поколений вперёд, и если ты думаешь, что сможешь вести дела в епархии Даунпатрика после такого проклятия, ты ошибаешься; я не буду частью этого, если только мы не добавим в сделку что-то, что сделает её честной хотя бы на бумаге».

Она вынула из своего пояса маленький пергаментный свиток и развернула его перед ними, это было письмо от английского купца, того самого, который торговал лесом в Пемброке, и в нём говорилось, что он готов продать им партию дуба по сниженной цене, если они согласятся перевезти его на своём корабле и оплатить половину стоимости сразу.

«Вот что мы скажем Колину, — сказала Мейв, тыча пальцем в письмо, — мы скажем, что у нас есть лес, который мы продаём в Уэльсе, и если он даст нам серебро сейчас, мы отдадим ему половину прибыли от сделки, это честно, и весовщик не сможет ничего сказать, потому что это будет не рыба, а настоящий бизнес».

Дункан задумался, в этом плане было что-то, что отличало его от обычных схем Роберта, а именно то, что он предлагал не обманывать, а договариваться; это было необычно для их компании и потому вызывало одновременно и надежду, и страх.

«Ты предлагаешь нам стать честными купцами на один день? — спросил он с иронией, но в голосе его уже слышалась искренняя заинтересованность. — Это будет первый день в нашей истории, и я не уверен, что мы выдержим такой удар по нашей репутации».

Мейв засмеялась, её смех был громким и резким, как крик чайки, и он прозвучал по всей палубе, заставив матросов обернуться: «Мы не будем честными, Дункан, мы будем просто чуть менее нечестными, чем обычно, достаточно, чтобы нас не проклял епископ, но достаточно, чтобы мы всё равно получили прибыль; это называется искусство компромисса, и если ты не научишься этому искусству, ты никогда не станешь великим купцом».

Она свернула свиток и спрятала его обратно за пояс, и в её движении было столько уверенности, что Дункан вдруг понял, что эта женщина знает что-то, чего не знают они, и это что-то касалось не только торговли, но и всего остального: жизни, смерти, выживания, того, как смотреть на мир, когда ты потеряла всё и всё равно продолжаешь идти вперёд.

Конор, который после своего позорного падения был отправлен на камбуз отмываться и теперь стоял на палубе, всё ещё мокрый, но уже немного более человечный, смотрел на эту сцену и пытался понять, о чём говорят взрослые; его юный ум, ещё не замутнённый годами обмана и торговли, не мог уловить всех тонкостей их разговора, но он понимал одно, что эти люди: его дядя Дункан, его партнёр Роберт и эта странная женщина Мейв, все они, были частью мира, в котором слова имели двойной смысл, а монеты никогда не были просто монетами. Он подошёл ближе, насколько позволяла его неуверенность, и спросил: «А что мы будем делать, если Колин всё-таки поймёт, что мы его обманываем?»

Все трое повернулись к нему, и на их лицах появились разные выражения: Дункан смотрел с усталостью, Роберт с раздражением, а Мейв с любопытством, как будто она видела в этом мальчишке нечто большее, чем просто нелепого ученика.

Мейв ответила первой: «Если он поймёт, Конор, мы скажем, что это была ошибка в расчётах, ошибка в документах, ошибка в перевозке, но никогда не говори, что это было сделано специально, потому что ошибку можно исправить, а намеренный обман можно только простить».

Она посмотрела на него так пристально, что он почувствовал себя маленьким и глупым, но в то же время в её взгляде было что-то, что говорило: «Ты ещё научишься, мальчик, ты ещё научишься».

Где-то вдали, на горизонте, уже виднелись очертания Уотерфорда, города, который славился своей торговлей и своей таможней, и в этом городе их ждала первая проверка в этом плавании: таможенник, который, по словам Грега, брал взятки только копчёной рыбой и только в определённые дни недели. Дункан, который знал все слабости всех таможенников на западном побережье, начал вспоминать, какой день недели сегодня и какая рыба у них есть на борту, и его лицо становилось всё мрачнее, потому что он понял, что день у них был неправильный, а рыба весьма неподходящего сорта.

«Сегодня вторник, — сказал он, обращаясь к Роберту, — а вторник, это день, когда таможенник в Уотерфорде берёт только треску, потому что он считает, что сельдь в этот день плохая примета, и у нас на борту нет трески, у нас есть только сельдь, которую мы везём для Колина, и если мы предложим ему сельдь, он либо повысит пошлину, либо откажется нас пропускать».

Роберт, который всегда находил выход из самых сложных ситуаций, задумался на мгновение, а затем сказал: «У нас есть Конор, он выглядит как мокрая треска после своего падения в бочку, так что мы можем сказать таможеннику, что мы везём не просто рыбу, а рыбу, которая была выловлена в священный день и потому освобождена от пошлины; если он не поверит, мы добавим, что это рыба с благословением епископа, а я знаю одного монаха в Корке, который за полпенса подпишет любую грамоту».

Конор, услышав это, почувствовал, что его участь решена, и что теперь он не просто ученик, а живое доказательство того, что его дядя и его партнёры готовы использовать всё и всех для своей выгоды, даже его позор, даже его падение, даже его мокрый камзол, который всё ещё пах солёной водой и чешуёй.

«Значит, я теперь треска? — спросил он, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой, потому что он не был уверен, смеются ли они над ним или с ним. — Я не думал, что моё первое приключение на море начнётся с того, что меня назовут рыбой».

Мейв подошла к нему и, похлопав по плечу, сказала: «Ты не просто треска, ты наша треска, и если это поможет нам пройти таможню, то ты станешь самой дорогой рыбой в этой гавани; а если мы заработаем на этой сделке, я куплю тебе новый камзол, потому что этот, как я вижу, уже никогда не отмоется».

Конор посмотрел на свой камзол, который действительно выглядел так, будто его вытащили из болота, и впервые за весь день улыбнулся широкой улыбкой, потому что он понял, эти люди, несмотря на их обман и хитрость, были его людьми, и они не дали бы ему утонуть, даже если бы он упал за борт.

Солнце уже начинало клониться к закату, когда «Святая Бригитта» вошла в воды Уотерфорда, и таможенник, толстый человек с красным носом, который подтверждал его любовь к крепкому элю, стоял на причале и ждал их с выражением лица, которое ясно говорило: «Я знаю ваши уловки, я видел их сотни раз, но я беру взятки, потому что без них моя работа слишком скучна».

Торговцы Дункан и Роберт приготовили свои аргументы, Конор стоял в стороне, пытаясь выглядеть максимально неубедительно, чтобы его не заметили, а Мейв и Сиона стояли у борта, наблюдая за этой сценой с той отстранённостью, которая позволяла им оставаться в стороне от основного конфликта. Капитан Грег, который всё ещё злился на Конора из-за потерянной шапки, швартовал судно с такой яростью, что казалось, будто он пытается привязать его к причалу не верёвкой, а своей ненавистью; но, несмотря на все их страхи, таможенник, осмотрев груз, взял свой привычный мешочек с монетами, кивнул и махнул рукой, разрешая им войти в порт. В этот момент все вздохнули с облегчением, потому что первый день плавания был завершён, и он не закончился катастрофой, хотя и был полон неожиданностей.

Когда они сошли на берег, оставляя команду на судне, Дункан обернулся и посмотрел на Конора, который впервые за всё время выглядел не просто нелепым, а почти человеческим; он подошёл к нему и сказал тихо, чтобы никто больше не слышал: "Ты, наверное, думаешь, что сегодняшний день был позорным, но я тебе скажу одну вещь, каждый великий купец начинал с того, что падал, и те, кто умел подниматься, становились теми, кто мог обмануть кого угодно, даже самого короля. Ты сегодня упал три раза, и ты поднялся три раза, а это значит, что у тебя есть потенциал».

Конор посмотрел на дядю с недоверием, но в глазах Дункана была такая искренность, что он вдруг поверил, что его неуклюжесть, это не проклятие, а дар, и что если он будет падать и подниматься достаточно долго, он станет кем-то, кого будут уважать, если не любить.

Именно в этот момент, когда вечерний ветер начал разгонять облака и в прорехе между ними показались первые звёзды, Сиона, которая всё это время молча смотрела на небо, вынула из кармана свой платок и, достав откуда-то маленькую иглу и катушку красных ниток, начала вышивать что-то на его углу, она вышивала не цветок и не крест, а маленькую лодку, которая плыла по волнам, и когда Конор спросил, что это значит, она ответила: «Это наша «Святая Бригитта», и это ты, и это все мы плывём, даже когда тонем, и это единственное, что имеет значение; когда я закончу этот платок, он станет моим флагом, и я буду носить его всегда».

Конор ничего не ответил, но он посмотрел на неё, на её руки с красными пятнами, на её выцветший платок и на маленькую лодку, которая начинала появляться на нём, и понял, что эта женщина сильнее, чем любой капитан или купец, которого он когда-либо видел, потому что она не просто торговала, а она помнила, и память её была глубже любого серебра или золота.

Ночь опустилась на Уотерфорд, и в таверне, которую они нашли у самой гавани, они сидели за столом, пили эль и обсуждали завтрашние планы, кому идти на рынок, кому говорить с покупателями, кому проверять бочки, и всё это было обычной рутиной для этих людей, но для Конора это было началом новой жизни, в которой он будет падать, вставать, падать снова и вставать опять, и в которой он, возможно, однажды научится не падать так часто, или хотя бы падать красиво. Он смотрел на них, на этих странных людей, которые обманывали друг друга и всех вокруг, но при этом держались вместе, и он понимал, что это и есть настоящая торговля, это и есть настоящая жизнь, и он был рад, что оказался здесь, а не в отцовской кузнице, где ему суждено было бы провести всю свою жизнь, пробивая лошадей и скучая, пока мир проходил мимо.

За окном шумело море, и казалось, что сама Ирландия дышит этим вечером, её дыхание было тёплым и влажным, как дыхание старого корабля, который видел больше, чем любой человек на этом побережье. В этом дыхании чувствовалась древняя сила страны, которая пережила и норманнов, и датчан, и теперь переживала очередного короля, который строил свои замки и требовал свои пошлины, но короли приходили и уходили, а купцы оставались, и их мелкие обманы и хитрости были тем, что делало эту страну живой и настоящей, как рыба, которую ловят в этих водах, как лес, который рубят в этих лесах, как серебро, которое прячут в этих мешках, как платок, который вышивают в тишине ночи, чтобы помнить, что даже у умирающего цветка есть своя красота.

Глава 2. Уотерфордская таможня и первая ложь