Право по предназначению

Светлана Иневатова

Право по предназначению

Глава

Глава I

Погрешность

Сура посмотрела на часы, когда анализатор в третий раз за вечер прекратил работу и потребовал калибровки. До этого она не следила за временем: на столе стояли две исследовательские культуры, в журнале оставалась незакрытая контрольная серия, а через сорок семь минут предстояло снять следующий показатель. Старый прибор решил, что именно сейчас ему необходимо проверить себя, и медленно заполнял полоску на экране, словно нарочно растягивал ожидание. Сура постучала по краю панели, скорее от досады, чем в надежде ускорить процесс. Она знала, что никакого толка от этого не будет.

На часах было двадцать один сорок три. Сура ещё несколько секунд разглядывала цифры, пытаясь понять, чем они её тревожат, а потом вспомнила обещание, данное утром дочери.

— Чёрт, — выдохнула она.

Техник за соседним столом поднял голову. Уже полчаса он разбирался с охлаждающим блоком, негромко ругался на его устройство и по временам прикладывал ухо к корпусу, будто надеялся услышать объяснение неполадки.

— Если это из-за анализатора, я его уже предупреждал, — сказал он. — У нас с ним договор: я не лезу в его электронные мозги, а он не вмешивается в мою личную жизнь. Правда, соблюдать договор пока пытаюсь только я.

— Дело не в анализаторе. Мне нужно домой.

Он положил отвёртку. По тому, как техник посмотрел сначала на неё, затем на лабораторные часы, Сура поняла: новость прозвучала для него не менее странно, чем сообщение о завершении исследования посреди рабочего дня.

— Сейчас? Ты же сама собиралась сидеть до утра, если вторая культура подтвердит отклонение.

Сура снова посмотрела на прибор. При нормальном ходе серии следующая точка измерения приходилась на двадцать два тридцать. Автоматическая запись сохранилась бы и без неё, но оставлять контроль на кого-то другого ей не нравилось. Если температура в боксе сместится хотя бы на две десятых, завтра придётся выяснять, что именно произошло: ошибка датчика, работа охлаждения или реакция самой культуры. Она могла бы задержаться ещё на сорок минут, снять показатель лично и вернуться домой с чистой совестью. Эта мысль показалась настолько разумной, что Сура почти потянулась за журналом.

Деметра просила прийти к десяти. Не Роман просил, не начальство напоминало о семейных обязанностях — дочь сама заглянула утром в лабораторную сумку и строго уточнила время. Сура согласилась, не придав разговору особого значения, и теперь вдруг обнаружила, что сама назначенная девочкой граница важнее удобного завершения опыта.

— Автоматический замер пройдёт в половине одиннадцатого, — сказала она, снимая перчатки. — После калибровки проверь, чтобы запись шла на оба накопителя. Если отклонение повторится, оставь всё как есть, ничего не перенастраивай. Утром я сама разберусь.

— Сура, я работаю здесь не первый день. И, если что, умею отличать показания датчика от собственных фантазий.

— Иногда по нашим отчётам это неочевидно.

Техник хмыкнул, возвращая отвёртку в корпус блока. Сура записала последние показатели, отметила время калибровки и перечитала запись. Привычное желание довести работу до конца никуда не исчезло. Ей не нравилось оставлять в середине вечера хорошо идущую серию, но ещё меньше хотелось увидеть, как Деметра вновь начинает вести счёт невыполненным обещаниям. Сура закрыла журнал, надела куртку и направилась к двери. Возле самого выхода она всё-таки вернулась, чтобы проверить крепление исследовательского бокса, чем заслужила выразительный взгляд техника.

— Иди уже, — сказал он. — Я присмотрю и за прибором, и за твоим бесценным спокойствием.

Она не стала отвечать. Стоило задержаться ещё на один спор — и у неё нашлась бы причина остаться до следующего измерения.

Лабораторный корпус между сменами казался непривычно просторным. Большинство дневных сотрудников разошлись, ночные ещё не заполнили коридоры привычным шумом; где-то за стеной гудела вентиляция, женщина в серой форме везла тележку с контейнерами и тихо напевала незнакомую песню. Сура прошла вдоль окон. За стеклом Тарба жила обычной вечерней жизнью: в жилых секторах горел свет, по внутренней дороге двигались редкие машины, возле перехода дежурил патруль. Дальше виднелась тёмная линия защитных сооружений. Город выглядел надёжным, хотя уцелевшие после Катастрофы люди давно знали цену этому впечатлению.

Сура прибавила шагу. Если на переходе не придётся ждать, она доберётся до дома за двенадцать минут. Деметра вряд ли уснула: Роман обещал не укладывать её раньше десяти, даже если девочка использует разрешённое время для очередной попытки доказать, что детям вообще не нужен сон. Вопрос о том, почему ради этого стоило прерывать опыт, ещё казался Суре открытым. И всё же она шла быстрее.

Дома пахло жареным луком, тёплым хлебом и чем-то сладким. Сура едва успела снять ботинки, когда из комнаты раздался топот, а следом в коридор выскочила Деметра. На ней была длинная футболка, которая когда-то доходила почти до пола, а теперь заканчивалась чуть ниже колен; волосы растрепались, ко лбу прилипла прядь, и весь её вид свидетельствовал о том, что с укладыванием сегодня придётся повозиться.

— Мама! — Девочка бросилась к ней, но на полпути остановилась и прищурилась. — Ты обещала прийти ровно в десять. А уже четыре минуты одиннадцатого.

Сура машинально проверила часы. Двадцать два ноль четыре. Не успела. От неожиданно серьёзного тона дочери она почувствовала раздражение, которое почти сразу узнала: в лаборатории её тоже выводили из себя даже небольшие нарушения графика. Несправедливо было сердиться на семилетнего ребёнка за сходство с матерью.

— Я помню. Прости, что опоздала. У прибора были другие планы на вечер, но я всё-таки ушла, — сказала Сура, присев, чтобы обнять дочь. — Ты ведь не стояла у двери все четыре минуты с секундомером?

— Секундомера у меня нет, — с достоинством ответила Дема. — Зато часы есть. И папа сказал, что после десяти считается поздно.

Из кухни показался Роман с полотенцем в руках.

— Я говорил это вчера, когда одна молодая особа пыталась убедить меня, будто половина одиннадцатого — ранний вечер. Не подозревал, что моё высказывание немедленно превратится в семейный закон.

— Потому что ты правильно сказал, — невозмутимо ответила дочь. — Мама, а ты сегодня почитаешь?

— Почитаю, если зубы уже почищены.

Дема оскорблённо выпрямилась. По её лицу Сура сразу поняла, что с зубами есть некоторые сложности, и обещание проверить их состояние заставило девочку удалиться в ванную, выражая своё недовольство громким шлёпаньем тапочек. Роман проводил её взглядом и, когда дверь закрылась, тихо рассмеялся.

— Почти успела. Она уже собиралась объявить, что ты совсем забыла дорогу домой.

— Я обещала ей десять. Не понимаю, почему согласилась на такую точность.

— Потому что она попросила. Иногда ты это делаешь, даже когда потом сама удивляешься.

Сура стянула куртку и повесила её на крючок. Ей хотелось возразить, что дело вовсе не в просьбе, но Роман уже вернулся на кухню, где на столе под перевёрнутой тарелкой ждал её ужин. Картофель, мясо, салат — всё оставалось тёплым. Роман с Деметрой поели раньше, однако он не убрал еду в холодильник и, по всей видимости, несколько раз проверял, не остыла ли она окончательно.

— Ты мог не ждать и не возиться с моим ужином, — сказала Сура, усаживаясь за стол. — Я вполне способна разогреть еду.

— Это замечательное открытие, — отозвался Роман. — Обязательно сообщу в Академию. Но я всё равно предпочёл, чтобы ты сегодня поела нормально, а не стоя возле открытого холодильника.

Он сел напротив и вновь раскрыл папку, с которой работал до её прихода. Некоторое время они молчали, каждый занятый своим: Роман делал пометки карандашом, Сура ела и прислушивалась к шуму воды в ванной. Вокруг были вещи, к которым она давно привыкла и которые обычно даже не замечала. Царапина возле края стола осталась после того, как пятилетняя Деметра решила самостоятельно открыть консервную банку ножом. Старая чашка Романа с повреждённой ручкой пережила уже два предложения её выбросить и одно неудачное падение. Из детской доносилось пение, затем громкий стук; судя по звуку, дочь снова пыталась добраться до верхней полки без помощи взрослых.

В другое время такая домашняя суета успокаивала. Сегодня же Сура продолжала мысленно возвращаться к оставленным культурам. Она прикидывала, насколько мог измениться температурный режим после калибровки, и уже составляла план проверки, если автоматический замер покажет расхождение. В какой-то момент она перестала различать строчки перед Романом и значения, которые сама воображала на экране анализатора.

— Ты опять считаешь что-то в лаборатории, — заметил Роман, не поднимая голоса. — Я вижу по твоему лицу. Тебе сейчас можно задать вопрос о жизни на других планетах, а ты ответишь, что сначала нужно проверить контрольную серию.

— Я дома, ем ужин и слушаю тебя. Это довольно убедительные признаки присутствия.

— Физического — безусловно. А мысленно ты уже добралась до своего анализатора. Что там осталось такого, без чего наука не переживёт эту ночь?

Сура изложила проблему с температурой и пропущенным личным контролем точнее, чем собиралась. Роман слушал без насмешки; он знал, что для неё разница между собственным измерением и записью прибора могла быть важнее, чем казалось человеку со стороны. Когда она закончила, он спросил только, почему в таком случае она не осталась.

Ответ был совершенно очевиден: дома ждала Деметра. И всё же Сура почему-то ощутила себя так, словно её попросили объяснить ошибку в расчётах. Она помолчала, доела ужин и понесла тарелку к раковине. Роман не стал развивать разговор. Именно это порой раздражало её сильнее всего: он не подсказывал возражений, с которыми можно было бы спорить.

Из детской раздалось требовательное «Мам!», и Сура с облегчением отозвалась, что идёт. Деметра уже сидела на кровати, укрыв ноги одеялом, и держала большую книгу с плотными страницами. Выбор Романа узнавался сразу: на каждый рисунок приходилось столько текста, что обычный ребёнок успевал уснуть задолго до конца главы. Сура устроилась рядом, и дочь без приглашения придвинулась к ней, удобно положив голову под руку.

— Папа сказал, что сегодня мы можем дочитать про путешественников до самого перевала, — сообщила Дема. — Там ещё есть картинки, так что не бойся, книга не слишком скучная.

— Меня, признаться, больше беспокоит загнутый угол страницы. Ты снова использовала книгу вместо своей закладки?

— Он сам загнулся. Наверное, когда папа закрывал, — уверенно ответила девочка, но, встретившись с материнским взглядом, всё же разгладила бумагу. — Ты замечаешь вообще всё. Папа говорит, это не всегда полезно. Ты вот заметишь чашку не на том месте, а что я устала, можешь и не заметить.

Сура подняла бровь. Семилетняя дочь умела передавать семейные разговоры с такой точностью, что иногда ей хотелось запретить Роману обсуждать хоть что-нибудь в её присутствии. Впрочем, Дема и сама прекрасно справлялась с наблюдениями. Сура открыла книгу на нужном месте и стала читать. Постепенно девочка перестала комментировать рисунки и задавать вопросы, её голова тяжелее опустилась матери на плечо, а дыхание стало медленным. Сура дочитала абзац и осторожно закрыла книгу, собираясь уйти, но Дема пошевелилась.

— Мам, ты завтра тоже поздно придёшь? — спросила она сонным голосом. — Ты всегда говоришь, что постараешься пораньше, а потом у вас опять что-нибудь ломается или кто-нибудь неправильно что-нибудь измеряет.

На завтра действительно оставались проверка серии, расчёты для экспедиционной группы и несколько обсуждений, срок которых зависел от результатов. Сура могла ответить, что непременно придёт вовремя, и дочь успокоилась бы. Однако она ещё помнила, как сама ждала взрослых, обещавших вернуться к определённому часу. Слишком много таких обещаний испарялось вместе с людьми, которые их давали.

— Постараюсь освободиться раньше, но обещать не буду. Ты знаешь, что иногда работа задерживает меня дольше, чем мы планируем.

Дема вздохнула, повернулась на другой бок и какое-то время молчала. Сура решила, что разговор окончен, но девочка вдруг приподнялась на локте и посмотрела на неё совсем иначе — настороженно, будто вопрос, который она давно носила в себе, наконец перестал помещаться внутри.

— А когда ты уедешь? Я вчера видела, как ты складывала вещи. Ты сказала, что просто разбираешь шкаф, только шкаф обычно не разбирают прямо в походный рюкзак.

Сура не ожидала, что дочь так внимательно следит за подготовкой. О возможной поездке она с Романом говорила тихо, надеясь хотя бы до окончательного решения обойтись без семейной тревоги. Но Деметре уже исполнилось семь: в этом возрасте человек многое замечает, даже когда взрослые уверены, что удачно скрывают главное.

— Экспедицию ещё согласовывают, — объяснила Сура. — Возможно, мне придётся на время уехать из Тарбы. Мы будем работать в нескольких местах, и пока я сама не знаю, где именно окажусь и сколько это займёт.

— Ты же всегда знаешь, — возразила Дема. — Даже когда я что-нибудь потеряю, ты знаешь, где искать. А где будешь ты сама, не знаешь?

— Иногда сначала нужно отправиться в дорогу, чтобы получить ответ. Это часть моей работы.

Девочка молчала так долго, что Сура почти решила вернуться к книге. Потом Деметра тихо спросила, вернётся ли мама домой. Вопрос прозвучал не как просьба объяснить расписание экспедиции. Она хотела услышать одно-единственное слово, после которого можно было бы спокойно уснуть.

Сура помнила другую спальню: железные кровати вдоль стены, потерявшие цвет одеяла и женщину из приюта, которая временами приносила старые книги. Та несколько месяцев обещала прийти на следующей неделе и действительно приходила. Потом её перевели, не предупредив детей. Вначале Сура спрашивала, когда женщина вернётся; затем перестала. Она слишком рано узнала, как легко взрослые произносят утешительные слова и как мало иногда от них зависит.

— Я вернусь, как только смогу, — наконец сказала она. — Не знаю, когда именно, и не хочу придумывать срок, который потом не смогу выполнить.

— «Когда смогу» — это ведь не то же самое, что «да», — заметила Деметра, и Сура услышала в её голосе разочарование. — Мне нужно знать, ты вернёшься или нет.

— Я понимаю, что тебе нужен точный ответ. Но у меня его пока нет, Дема. Я не стану тебя обманывать, даже если правда тебе сейчас совсем не нравится.

Дочь отвернулась к стене. Сура поправила сползшее одеяло и положила ладонь ей на спину. Девочка не отодвинулась, но больше ничего не спросила. Сура просидела рядом дольше, чем требовалось, пока дыхание наконец не стало ровным. Ей хотелось сказать что-то другое, ласковое и безусловное, однако любое обещание казалось заранее опасным. Она убрала руку и вышла, осторожно прикрыв дверь.

Роман ждал её на кухне. Папка с бумагами уже лежала закрытой, пустая чашка стояла перед ним, и он смотрел в темноту за окном, где под фонарём блестело мокрое покрытие дорожки. Сура знала, что он всё слышал, даже если не мог разобрать слов. В их небольшой квартире трудно было сохранить тайну, особенно ту, которая уже успела поселиться в каждом разговоре.

— Ты сказал ей об экспедиции? — спросила Сура, садясь напротив.

— Нет. Она живёт с нами, замечает рюкзаки и умеет считать дни. Этого оказалось достаточно, — ответил он. — Сегодня ещё спросила, почему ты третий вечер подряд рассматриваешь карты северных маршрутов. Я сказал, что лучше поговорить с тобой. Не уверен, что помог нам обоим.

Сура провела пальцем по краю стола, нащупала знакомую царапину и назвала дату отъезда: четверг. Роман кивнул без удивления, словно услышал окончательное подтверждение давно сделанного расчёта. Она почувствовала раздражение от его спокойствия. Ей хотелось хотя бы услышать вопрос, почему всё решено так быстро, — тогда появилась бы возможность рассказать о ценности экспедиции, условиях допуска и редком шансе попасть туда, куда из Тарбы нельзя отправить отдельную исследовательскую группу.

— Я ещё не подтвердила участие окончательно, — заметила она. — Координатор ждёт ответа до завтра. После северного участка маршрут может измениться; у нас несколько старых исследовательских точек, часть архивов вообще никогда не переносили в городские хранилища. Если данные подтвердятся, мы получим доступ к материалам, которых здесь нет и, возможно, уже не будет. Ты понимаешь, почему я не могу просто отказаться от такого предложения?

— Понимаю. Ты рассказывала мне об этих материалах всю неделю, — сказал Роман. — Я только не понимаю, почему ты говоришь о поездке так, будто это единственный способ уехать из нашей жизни. Речь ведь о нескольких месяцах, если верить документам. А ты сама не веришь этому сроку и ждёшь, что я сделаю вид, будто ничего не замечаю.

Сура развернулась к нему всем корпусом. Взрослым было бы легко ответить неправдой: назвать предусмотренный договором срок, добавить время на дорогу, пообещать приехать к определённому числу. Роман даже помог бы ей поверить, если бы решил, что сейчас это необходимо. Но тогда она сама не смогла бы объяснить, почему всё чаще представляла не возвращение домой, а новые маршруты, новые станции и исследования, для которых ещё не существовало даже названий.

— Я действительно не знаю, сколько продлится работа, — призналась она. — Может быть, мы вернёмся к концу сезона. А может, после первого участка появятся причины идти дальше. Я не хочу обманывать тебя только ради того, чтобы этот разговор закончился проще.

Роман некоторое время изучал её лицо. Он редко повышал голос, даже когда сердился, и Сура иногда предпочла бы открытую ссору тому, как спокойно он умел задавать вопросы.

— Ты хочешь уйти от нас? — спросил он наконец. — Не поехать в экспедицию. Не получить новые данные. Именно уйти. Мне нужно понимать, ждём ли мы тебя дома или постепенно привыкаем к тому, что однажды ты перестанешь возвращаться.

Она не ожидала, что вопрос будет сформулирован настолько точно. Сура посмотрела на стол, на чашку с повреждённой ручкой, на закрытую дверь детской. Все вещи были на привычных местах, и от этого ей стало ещё труднее объяснить беспокойство, которое преследовало её последние месяцы.

— Я хочу поехать, Роман. Остальное пока не знаю. Я люблю вас, и это не попытка сказать, что вы мне мешаете. Но за последние годы я стала отказываться от вещей, которыми раньше непременно занялась бы. Отказывалась не потому, что исследование плохо подготовлено или риск недопустим. Просто сначала думала о том, кто заберёт Дему из школы, что будет с вами, если меня задержат за пределами города, сколько времени я снова не проведу дома. Сначала такое казалось естественным. Потом я заметила, что принимаю решения ещё до того, как успеваю оценить саму работу.

— Ты описываешь семью, — тихо сказал Роман. — Она действительно меняет наши решения. Я тоже выбираю работу с оглядкой на вас обеих и не считаю каждый раз, что у меня отняли часть жизни.

— Для тебя это устроено иначе. Ты умеешь оставлять незавершённый вопрос до утра и не возвращаться к нему за ужином. У меня так не получается. Сегодня я ушла из лаборатории ради обещания Деме, а всю дорогу домой думала, что потеряла точку измерения. И хуже всего то, что ничего страшного не случится. Прибор сохранит запись, завтра я всё проверю. Ты прав, если хочешь сказать, что не стоило переживать. Но я уже переживаю. И боюсь однажды обнаружить, что важные для меня вещи я перестала делать не потому, что выбрала другое, а потому, что привыкла отступать заранее.

Роман откинулся на спинку стула. Его лицо не выражало ни осуждения, ни сочувствия, которых она ожидала. Он подумал, прежде чем ответить, и именно эта неторопливость заставила её слушать внимательнее.

— Я не хочу, чтобы ты однажды поняла, что прожила чужую жизнь, — сказал он. — Но и ты попробуй услышать меня. Иногда по-настоящему важным оказывается не тот проект, который нельзя повторить, а человек, которому ты обещала прийти к десяти. Ты всё время говоришь об ограничениях, словно семья — это ещё одна неисправность, которую нужно устранить, прежде чем работа пойдёт как следует. А потом удивляешься, что мы чувствуем себя ненужными, даже когда ты сидишь рядом.

— Я никогда не говорила, что вы мне не нужны.

— Нет. Поэтому я и пытаюсь разговаривать с тобой, а не спорить с человеком, который уже решил нас бросить. Я знаю, что ты любишь Дему. Знаю, что со мной тебе не приходится притворяться удобной и правильной. Только иногда этого знания мало. Ей семь лет, и она не сможет понять твой выбор так, как понимаем его мы. Для неё ты просто будешь далеко, когда придёт пятница или случится что-нибудь важное.

Сура вспомнила лицо дочери, когда та просила назвать день возвращения. В приюте ожидание было особой разновидностью времени. Ты можешь исправно ходить на занятия, есть, убирать за собой и даже смеяться, а какая-то часть тебя всё равно проверяет дверь, потому что однажды взрослый обещал прийти. Она помнила девочку с соседней кровати: та нашла на улице красивую заколку, спрятала в неисправный шкафчик и на следующий день обнаружила, что вещь исчезла. Девочка долго плакала, потом перестала и больше никогда ничего не оставляла без присмотра. Суре казалось, что она сама избежала такой зависимости от случайных обещаний. Но теперь оказалось, что желание не потерять важное может превратиться в страх вообще что-либо выбрать.

— Я не хочу однажды обнаружить, что отказалась от необходимой работы только потому, что боялась причинить вам боль, — сказала она. — Если так будет продолжаться, я стану злиться на вас за решения, которые сама же принимаю. Понимаешь? Ты этого не заслуживаешь. Дема — тем более.

Роман провёл ладонью по лицу. Впервые за вечер Сура заметила, как он устал.

— А если то, что ты называешь необходимой работой, отнимает у тебя возможность узнать собственную дочь? — спросил он. — Я не прошу отказаться от науки. Я прошу не обращаться с семьёй так, будто она появилась в расчётах совершенно случайно. Ты можешь уехать, можешь остаться, можешь выбрать другой маршрут. Но каждая из этих возможностей имеет цену, и заплатим за неё не только мы с тобой.

Ей захотелось сказать, что любой серьёзный шаг требует жертв, что никому не гарантирована спокойная жизнь и что ожидание тоже бывает губительным. Все эти доводы были разумными и привычными. Однако перед глазами стояла Деметра, маленькая, упрямая, с загнутой страницей книги на коленях. Сура промолчала.

— Если я попрошу тебя не ехать, — спросил Роман после паузы, — ты останешься?

Она представила, как утром отправляет отказ, остаётся в лаборатории и постепенно возвращается к обычному расписанию. Экспедиция уйдёт, отчёты будут приходить с запозданием, а важные находки станут результатами чужой работы. Через год появится другая возможность или не появится вовсе. Но рядом будет Роман, Деметра пойдёт на свой школьный показ, а они продолжат жить в квартире с царапиной на столе и старой чашкой. Сура не могла сразу понять, какой из этих вариантов пугает её сильнее.

— Возможно, останусь, — ответила она честно. — Если ты действительно попросишь, мне будет очень трудно уехать. Только я не знаю, что почувствую потом.

— Именно поэтому я и не стану просить, — сказал Роман. — Не хочу, чтобы через пять лет ты оглянулась назад и решила, что отказалась от своей жизни из-за меня. И не хочу, чтобы Дема росла рядом с матерью, которая считает собственное присутствие дома чужой победой над собой.

Сура посмотрела на него с возмущением. Ей показалось, что он только что приписал ей чувства, которых ещё не было и, может быть, никогда бы не возникло.

— Ты всё время говоришь, что я должна учитывать семью, а теперь сам отказываешься влиять на моё решение. Разве это не одно и то же противоречие? Я могу остаться потому, что ты попросишь, но не имею права уехать потому, что сама этого хочу?

— Имеешь право на оба решения. Только я не хочу принимать их вместо тебя. Если останешься — мне важно, чтобы это был твой выбор. И если уедешь, тоже. Я тебя не удерживаю, Сура, но не собираюсь делать вид, что нам с Демой будет легко.