Полная версия
Теперь самое трудное. Нужно отделить костный нарост от здоровой кости. В Москве я делала это специальным долотом — осторожно, выверенно, по миллиметру, с ассистентом, который держал отсос и зажимы. Здесь — ножом. Беру глубокий вдох, прицеливаюсь, представляю, что это не живая кость, а муляж из ординатуры, где можно ошибаться и переделывать. Пальцы не дрожат — замерли в ожидании команды от мозга, который работает на пределе.
— Не дёргайся, — предупреждаю шёпотом. — Сейчас будет больнее всего. Держись. Я быстро. Обещаю.
Он не отвечает. Только закрывает глаза. Глубоко вздыхает — грудью, животом, всем телом — и замирает. Я чувствую, как он напрягся, как каждая мышца превратилась в камень, как кровь быстрее побежала по венам, разгоняя адреналин. Но он не дёргается. Даже пальцы на правой руке не шевелятся.
Я режу. Кость поддаётся с хрустом — противный звук, от которого мурашки бегут по спине, волосы встают дыбом, а внутри всё переворачивается, как при виде открытого перелома. В Москве я привыкла к звукам пилы и дрели, но там они были механическими, безжизненными. Здесь — живая кость, живой хруст, живая боль. Велеслав стонет — первый звук, который он издал за всю операцию, глухой, сдавленный, как звериный рык. Но не двигается. Даже веки не дрогнули. Только желваки ходят быстрее.
Отсекаю нарост, вынимаю его пинцетом — самодельным, из согнутой серебряной нити, которую Радосвета держала в огне, чтобы обеззаразить. Кладу на тряпицу — кусочек кости размером с лесной орех, шершавый, белый, с красными прожилками крови. Смотрю на него и думаю: десять лет эта кость давила на нерв. Десять лет он терпел боль. И никто не помог. Ни один знахарь, ни один ведун, ни один кузнец, который «правит кости». А я, чужая из другого мира, взяла нож и сделала.
— Готово, — выдыхаю, чувствуя, как пот течёт по лицу, заливает глаза, щиплет. — Самое страшное позади. Теперь только промыть и зашить.
Промываю рану снова. Серебро светится ярче — теперь, когда источник боли удалён, магия работает быстрее, активнее, как будто рана сама тянется к серебру, как будто Жива радуется освобождённому месту. Края раны начинают затягиваться, но я не даю им сомкнуться — нужно подшить мышцы, иначе будет грыжа, и всё придётся переделывать заново. А второй раз он может не выдержать.
Беру иглу — костяную, тонкую, заточенную о камень до остроты, с серебряной нитью, которую я с вечера прокипятила в мёде. Вдеваю нить в ушко с третьей попытки — пальцы скользкие от крови, потные от напряжения, дрожат мелкой дрожью. Накладываю швы на мышцы — мелкие, частые, как учили в ординатуре, на курсах хирургии кисти, где профессор говорил: «Каждый шов — это судьба пациента. Небрежность убьёт». Каждый стежок — усилие, потому что игла тупая, а нить тонкая и рвётся, если слишком сильно тянуть. Но я справляюсь. Пальцы помнят, как это делается, даже если инструменты из другого века, даже если свет коптит, даже если пациент — огромный мужчина с железной выдержкой, который может в любой момент потерять сознание от боли.
Велеслав открывает глаза. Смотрит на меня — не на свою руку, не на рану, не на кровь, а на моё лицо. В его взгляде — вопрос. Немой, тяжёлый, как камень на дне реки, как тот самый нарост, который я только что вырезала.
«Кто ты?» — одними губами, без звука. Я читаю по губам — в операционной это полезный навык, когда все в масках и шапочках, и слышно только писк мониторов.
Не отвечаю. Не могу. Взвар остыл, горло сжалось в тугой узел, голос пропал, остался только сип, как у пациента с отёком лёгких. Да и не о чем говорить. Я — врач. Это всё, что ему нужно знать. Всё, что я могу ему дать.
Заканчиваю с мышцами, перехожу к коже. Накладываю наружные швы — аккуратно, ровно, чтобы рубец был тоньше, чтобы не давил на новые ткани, чтобы не пришлось резать снова через год. Серебряная нить ложится красиво, светится тускло, ровно, как гирлянда на ёлку — только ёлок здесь нет, только печь, дым и северное сияние за окном. Каждый стежок — как маленькая молитва. Не богам — своему мастерству.
— Всё, — говорю шёпотом — последним остатком тепла, которое ещё держится в горле. — Закончила. Не дёргайся, сейчас повязку наложу.
Велеслав выплёвывает ремень. На губах — кровь, прокусил в двух местах, нижняя губа распухла. Но он даже не морщится. Только смотрит на меня.
— Спасибо, — шепчет хрипло. — Не уходи.
Не отвечаю. Беру чистую тряпицу, смоченную серебряной водой, накладываю на рану. Сверху — слой мёда, липкого, тёплого, пахнущего цветами. Потом сухую повязку, фиксирую — не туго, не слабо, как учила в ординатуре. Узел сбоку, чтобы не давил на швы.
Откидываюсь на лавку, закрываю глаза. Руки дрожат — мелкой, противной дрожью, которую невозможно остановить. В ушах шумит, перед глазами плывут чёрные круги, как перед обмороком. Магия Живы вытянула из меня все силы — я чувствую это каждой клеткой, каждой мышцей, каждым нервом. В Москве после двенадцатичасовой операции я не была такой пустой. Там была усталость — физическая, привычная, знакомая. Здесь — опустошение, будто кто-то вычерпал меня до дна, будто моя жизнь перетекла в него, чтобы заживить его рану.
Радосвета подхватывает меня под локоть. Её пальцы — узловатые, горячие — впиваются в мою здоровую руку.
— Иди на лежанку, — говорит властно, не терпя возражений. — Спи. Я перевяжу. Сама. Ты сделала своё. Ты спасла его.
— Не надо… я сама… — пытаюсь сопротивляться, но тело не слушается. Ноги подкашиваются, и я оседаю на лавку, приваливаюсь к стене, чувствуя, как брёвна впиваются в спину через рубаху.
— Я сказала — спи, — Радосвета подкладывает мне под голову тулуп, пахнущий овчиной и дымом. — Он не умрёт. Я смотрела, как ты делаешь. Справлюсь.
Велеслав смотрит на меня. В его глазах — благодарность, глубокая, тяжёлая, как его боль, которую я только что вырезала. И что-то ещё, чего я не могу разобрать. Уважение? Удивление? Нежность? В Москве пациенты смотрели на меня с благодарностью, но не так. Не так, как он.
— Спи, — говорит хрипло, и его голос звучит как приказ, от которого не отмахнуться. — Я посижу. Рядом.
Уже не помню, как добираюсь до лежанки. Память вырезает кусок — темнота, пустота, только голос Радосветы: «Уснула. Спи, спи, дочка». И чья-то рука, тяжёлая, тёплая, накрывает мою. Я не отдёргиваю. Я засыпаю с ощущением, что я не одна.
Просыпаюсь от того, что кто-то поправляет на мне тулуп. Открываю глаза — в избе темно, только печь светится красным, отбрасывая пляшущие тени на потолок, на стены, на лица. На лавке у стола сидит Велеслав. Его культя перемотана чистой повязкой — белой, свежей, ровной, без единой складки. Он не спит, смотрит на огонь. Лицо спокойное, без боли, без напряжения, без той вечной гримасы, которая въелась в него за десять лет.
— Сколько времени? — спрашиваю. Голос чужой, слабый, еле слышный, шёпот, но есть — взвара не пила, а горло не сжато. Странно. В Москве после наркоза голос садился, но не так. Здесь, кажется, он остался со мной. Или я просто ещё не остыла.
— Ночь, — он поворачивается ко мне. — Ты спала шесть часов. Кричала во сне. Что-то про Москву и железную нить. Про тарзанку. И про маму.
— Извини, — шепчу, чувствуя, как внутри всё сжимается. Мама — это боль, которую я ношу с собой тридцать лет. — Кошмары. В моём мире тоже бывают кошмары.
— Не извиняйся, — он качает головой. — Ты имеешь право на кошмары. Ты имеешь право на всё. Ты меня спасла.
— А ты всё сидишь? — пытаюсь сесть, но тело не слушается — мышцы как вата, как будто их заменили на чужие, не мои.
— Жду, — пожимает плечами. — Ты сказала, за раной надо смотреть. Сказала, что если начнёт краснеть или гноиться — сразу резать снова. Я не хочу резать снова.
Не помню, чтобы говорила. Но пусть будет. Пусть сидит. Его присутствие греет лучше печи, лучше взвара, лучше любого тулупа.
Сажусь, кутаясь в тулуп. Внутри — пустота, но не та, от которой хочется умереть, а та, после которой приходят силы. Как после долгого сна, когда просыпаешься и не понимаешь, где ты, но знаешь — жива. Знаешь — сделала.
— Как рука? — спрашиваю, кивая на культю.
— Не болит, — он смотрит на повязку удивлённо, даже растерянно, как ребёнок, который впервые увидел снег. — В первый раз за десять лет не болит. Ни стреляет, ни ноет, ничего. Ни днём, ни ночью. Ты убрала. Просто взяла и убрала.
— Ещё будет болеть, — говорю, кашлянув, прочищая горло. — Когда заживать начнёт. Чесаться будет. Ткани восстанавливаются — это нормально, это хорошо. Но тот, костный — ушёл навсегда. Его больше нет.
Он кивает. Молчит. В избе тихо, только печь потрескивает да лучины догорают, чадят, отбрасывая последние блики на потолок.
— Ты странная, — говорит наконец. — Никто не мог мне помочь. Я ходил к знахарям, к ведунам, к кузнецам, которые кости правят, к старухам, которые шепчут. Все говорили — не уберёшь, с костью не справишься, надо терпеть. А ты взяла нож и сделала. И теперь не болит.
— Я врач, — пожимаю плечами. — Это моя работа. Я училась этому десять лет. В Москве, в больницах, на трупах, на живых людях, на себе. Это не магия — это навык. Это знание, где резать, чтобы не убить.
— Работа, — он повторяет слово, будто пробует на вкус, перекатывает на языке, как незнакомое блюдо. — Хорошая работа. Дорогая работа. Я тебе должен.
— Ничего ты мне не должен, — отмахиваюсь. — Я лечу не за деньги. Не за серебро. Не за мясо.
— А за что?
— За то, что ты есть, — говорю, и сама удивляюсь своим словам. Они вылетают раньше, чем я успеваю их обдумать. — За то, что ты защищаешь меня. За то, что не бросил. За то, что смотришь на меня, как на человека.
Он смотрит на меня долго. В его глазах — что-то новое, тёплое, чего я раньше не видела. Не благодарность. Не удивление. Что-то большее.
Встаёт, идёт к двери. Останавливается на пороге, как всегда.
— Спасибо, — говорит. — Не уходи. Оставайся здесь. Со мной.
Уходит, не попрощавшись. Дверь закрывается. Я смотрю на дверь, потом на стол.
На столе — кружка с мёдом, янтарным, тягучим, пахнущим цветами и дымом. Рядом — записка на бересте. Корявым почерком, с нажимом, буквы прыгают, съезжают вниз, как будто рука не слушалась: «Спасибо. Не уходи».
Беру записку в руки, читаю снова. Потом ещё раз. В Москве никто не писал мне записок. Пациенты благодарили устно, формально, открытками к праздникам. Ленка присылала голосовые сообщения с кучей смайликов и восклицательных знаков. А здесь — береста, уголь и человек, который не умеет говорить о чувствах, но умеет их писать. Который десять лет терпел боль — и написал «спасибо» тому, кто её убрал.
Улыбаюсь. Первый раз за много дней — не дежурную улыбку врача для пациента, а настоящую, от которой теплеет внутри, от которой глаза становятся мокрыми. В Москве я разучилась улыбаться. Здесь учусь заново.
Прячу записку в кисет на поясе, рядом с серебряными нитями, иглами и сушёным мхом. Моим «тревожным чемоданчиком», который стал ещё дороже.
В дверях появляется Милава. Глаза красные, опухшие, на щеках — грязные разводы от слёз. Она стоит, переминается с ноги на ногу, теребит край рубахи.
— Я подглядывала, — шепчет. — В щёлку. Я видела, как ты резала. Как кровь текла. Как он терпел.
— Зачем? — спрашиваю. — Зачем ты смотрела?
— Чтобы не бояться, — она всхлипывает. — Я хочу быть как ты. Не бояться крови. Не бояться боли.
— Бояться надо, — говорю, подзывая её к себе. — Я тоже боюсь. Каждый раз боюсь. Но страх не должен мешать. Ты поняла?
— Поняла, — кивает, вытирает нос рукавом. — Ты теперь моя мама?
— Нет, — качаю головой. — Я твой учитель. А учитель — это тот, кто учит не бояться. Или бояться правильно.
Радосвета заходит, ставит на стол миску с кашей.
— Ешь, — говорит. — Обоим. Силы нужны.
Милава садится рядом со мной, прижимается плечом. Тёплая, живая. Я глажу её по голове, путаные косички.
За окном розовеет рассвет — новый день, холодный, серый, но живой. Я смотрю на свои руки — в ссадинах, в бинтах, в мозолях. Они сделали сегодня то, чего не должны были уметь. Они резали, шили, спасали. И они не дрожат.
Глава 6. Голос из тепла.
После операции прошло три дня. Велеслав приходит каждый вечер — сидит на лавке, молчит, смотрит на огонь. Я проверяю культю — рана заживает чисто, швы держат, серебро светится молочным, но не ярко, магия успокоилась, как вода в озере после бури. Он почти не морщится, когда я надавливаю на края рубца, проверяя, нет ли под ним воспаления. В Москве я сказала бы «отличная динамика, пациент идёт на поправку». Здесь говорят «боги миловали», хотя, кажется, боги тут ни при чём — только мои руки и его железное терпение.
Сегодня утром я проснулась раньше обычного. В избе тихо, Радосвета ещё спит в сенях — слышу её тихое похрапывание, мерное, спокойное, как дыхание большого зверя. Печь прогорела, в горнице прохладно, но не холодно — воздух свежий, пахнет дымом и сухой травой. На столике у лежанки стоит кружка — глина тёплая, пар идёт. Кто-то поставил, пока я спала. Радосвета? Или он? Велеслав иногда заходит на рассвете, проверяет, жива ли, и уходит. Я замечала следы его сапог на снегу у крыльца — большие, глубокие, с чётким рисунком, будто он стоял и ждал, прежде чем уйти.
Беру кружку, пью. Мёд, мята, душица. Горло оттаивает, голос возвращается — металлический, скрежещущий, но мой.
— Спасибо, — говорю в пустоту.
Никто не отвечает.
Встаю, иду к кадке с водой. Мою руки — долго, тщательно, с щёлоком. Вода холодная, обжигает пальцы. В Москве я не задумывалась о том, что вода может быть драгоценностью. Здесь каждое ведро — труд. Каждое мытьё — роскошь. Тру щёлоком между пальцами, под ногтями, смываю грязь, которая въелась за ночь. Потом вытираюсь тряпицей, грубой, жёсткой, пахнущей льном и дымом.
Возвращаюсь к столу, сажусь. Кружка ещё полная — пью маленькими глотками, наслаждаюсь теплом, которое разливается по горлу, спускается в грудь, в живот. И вдруг замечаю: взвар уже остыл. Совсем. А голос не пропал.
— Проверяю, — шепчу. — Раз, два, три. Слышно?
Слышно. Горло не сжимается, слова выходят легко, почти как в Москве. Только голос чужой — металлический, с хрипотцой, с непривычным резонансом. Но он работает. Я говорю — и меня слышат.
— Странно, — бормочу, касаясь пальцами шеи, нащупывая пульс — ровный, спокойный. — Раньше без тепла не могла. Словно кто-то завязывал узел на горле, а теперь развязал.
В Москве я согревалась кофе — чёрным, крепким, обжигающим, он прогонял сон, поднимал давление, но не трогал холод внутри, который жил под рёбрами. Я согревалась работой — сменами по четырнадцать часов, операциями, беготнёй по коридорам, криками пациентов и запахом антисептика. Адреналин грел лучше любого кофе. Это помогало не думать, не чувствовать, не замечать, что я одна. А теперь я согреваюсь им. Его молчанием, его тяжёлым взглядом, тем, как он сидит рядом и ничего не требует, просто дышит. Странно: взвар остыл, а голос не пропал. Тепло не снаружи. Внутри.
Входит Радосвета, шаркая лаптями по земляному полу. Смотрит на меня, на кружку, на моё лицо. Единственный глаз — внимательный, живой, с лучистыми морщинками.
— Говоришь, — констатирует.
— Говорю, — киваю. — Взвар холодный. А голос есть.
Она садится напротив, поправляет повязку на глазу, кряхтит.
— Значит, тепло внутри, — говорит. — Не взваром греешься — чем-то другим. Не печью. Не солнцем.
— Чем?
— Не знаю, — она пожимает плечами, и седые пряди выбиваются из пучка. — Может, им. Может, собой. Ты изменилась за эти дни. Стала теплее. Раньше от тебя холодом веяло, как от Зимни. А теперь — как от печки.
Не отвечаю. Внутри — странное чувство. Будто я и правда согрелась. Не от печи, не от взвара. От него. От его молчаливого присутствия. От того, как он смотрит на меня, когда думает, что я не вижу. От того, как его пальцы дрожали, когда он перевязывал моё плечо.
Радосвета ставит на стол миску с кашей, садится рядом.
— Сегодня людей будет много, — говорит. — Слух о тебе идёт по всему святилищу. Просят и просят. Уже с утра трое ждут у ворот.
— Пусть приходят, — киваю. — Я готова.
День проходит в работе. Пять человек — с ранами, с кашлем, с больными суставами, с зубной болью, с ожогами. Я принимаю их, лечу, перевязываю, объясняю жестами и словами. Голос не пропадает — я говорю без взвара, и это странно, но приятно. Не нужно бегать к печи каждые полчаса. Не нужно бояться, что замолчу посреди разговора. Внутри — уверенность, которой не было раньше.
Женщина с ожогом — кипятком облилась, на руке волдыри. Промываю серебром, смазываю мёдом, перевязываю. Мужчина с больной спиной — старый радикулит, даю настой коры ивы, показываю, какие травы заваривать. Девочка с ангиной — горло красное, гнойные пробки, полоскание солью и серебром. Старуха с кашлем — пневмония, серебро, мёд, хрен, постельный режим. Парень с порезом — глубоко, до мышцы, накладываю швы, серебряные нити.
К вечеру я валюсь с ног, но внутри — удовлетворение. Я сделала то, для чего рождена. Я лечила. Я помогала. Я была врачом.
Вечером, когда уже темнеет и за окном загорается северное сияние — зелёное, размытое, текучее, как краска по воде, — слышу шаги за дверью. Тяжёлые, уверенные, с глухим стуком сапог. Сердце пропускает удар — и снова бьётся ровно, как метроном.
Входит Велеслав. Садится на лавку напротив, смотрит на меня. Я смотрю на него. В избе тихо, только печь потрескивает да лучины чадят, отбрасывая жёлтые блики на стены.
— Руку давай, — говорю. — Проверю.
Протягивает культю. Разматываю повязку — аккуратно, не торопясь, пальцами, чтобы не потревожить швы. Под ней — розовый, гладкий рубец, швы ровные, без воспаления. Серебро блестит тускло, но держит хорошо. Кожа вокруг чистая, отёка нет, температуры нет — прикладываю тыльную сторону ладони, чувствую нормальное тепло. Заживает лучше, чем я ожидала. Даже в Москве я не всегда видела такое быстрое заживление.
— Хорошо, — одобряю. — Заживает правильно. Через седмицу можно будет снять нити. Но повязку меняй каждый день, не забывай.
— Ты говорила, — он кивает. — Я помню.
Накладываю новую повязку — не туго, не слабо, узел сбоку. Показываю, как завязывать, хотя он уже умеет. Пальцы у него грубые, с мозолями, но послушные, движения точные.
— Молодец, — говорю. — Учишься быстро.
— Ты хорошо учишь, — он смотрит на меня, и в его взгляде — что-то тёплое, почти нежное, чего я раньше не замечала. — Ты заговорила.
— Я всегда говорю, — пожимаю плечами.
— Нет, — он качает головой, и светлые пряди падают на лицо. — Ты молчала. Когда я пришёл в первый раз — ты молчала. Потом говорила только с кружкой, пила взвар и говорила. А сейчас говоришь просто так. Без взвара.
Смотрю на стол. Кружка стоит полная, остывшая, мёд осел на дне. Я не притрагивалась к ней с тех пор, как он вошёл. И голос не пропал. Горло не сжимается, слова не застревают, нет того противного удушья, которое накатывало раньше.
— Странно, — бормочу, касаясь пальцами шеи, проверяя пульс на сонной артерии — ровный, спокойный. — Раньше без взвара не могла. Словно кто-то завязывал узел на горле, а теперь развязал. Может, магия перестала работать? Или я привыкла?
— Ты заговорила, потому что я пришёл, — он говорит это спокойно, как факт, как диагноз, который не требует подтверждения. — Тепло. Живое тепло. Я читал об этом в старых рукописях, которые нашёл в землянке. Немой обретает голос рядом с тем, кто дорог. Кто согревает изнутри. Не взваром — душой.
— Ты мне не дорог, — отвечаю слишком быстро, чувствуя, как кровь приливает к щекам, как внутри всё переворачивается. — Ты пациент. Просто пациент.
— Пациент, — он повторяет слово, будто пробует на вкус, перекатывает на языке. — Хорошее слово. Но я тебя согрел. И ты заговорила. Это не магия — это… не знаю. Просто так работает.
Не знаю, что ответить. Потому что он прав. Взвар давно остыл, я выпила его залпом, когда он раздевался, и с тех пор прошёл уже час. А голос всё ещё здесь. Горло не сжимается, слова выходят легко, почти как в Москве. Внутри — тепло, которое не связано с огнём, с печью, с взваром. Тепло от его присутствия, от его взгляда, от того, что он сидит напротив и смотрит на меня, не отводя глаз.
В Москве никто не согревал меня. Даже Ленка, даже пациенты, даже случайные попутчики в метро. Я была одна в пустой квартире с центральным отоплением, но мёрзла. Здесь я в избе с земляным полом и бычьим пузырём на окнах — и мне тепло.
— Ладно, — сдаюсь. — Может быть. Но не думай, что я буду петь тебе песни.
— Не буду, — он усмехается, уголок рта поднимается вверх. — Ты плохо поёшь.
— Откуда знаешь?
— Ты мурлыкала во сне, — он говорит это без тени насмешки, просто констатирует. — Вчера, когда я сидел здесь после операции. Ты уснула на лежанке и мурлыкала что-то тихое. Но фальшиво. И слова были странные. Про белые халаты и железную птицу.
Внутри — вспышка стыда и чего-то ещё, похожего на смущение. В Москве никто не слышал, как я пою. Даже Ленка. Я пела только в душе, когда думала, что никого нет, и в машине, в пробках, под радио.
— Неважно, — бормочу, отворачиваясь к печи. — Ты хотел спросить что-то? Зачем пришёл на самом деле? Не повязку же проверять.
— Откуда ты пришла? — он смотрит прямо, не отводя взгляд. — Не из этого мира. Я знаю. Ты говорила про Москву, про тарзанку. Теперь, когда ты можешь говорить без взвара, расскажи. Всё. Я хочу знать.
— Ты поверишь? — усмехаюсь, смотрю на него искоса.
— Я видел, как ты лечишь, — он пожимает плечами, и культя дёргается — нервный жест. — Я видел, как серебро светится в твоих руках. Я чувствую, как Стужа отступает, когда ты рядом. Я поверю во что угодно. Даже в железных птиц.
Молчу. Смотрю на огонь в печи. Пламя лижет дрова, стреляет смолой, искры взлетают к потолку и гаснут в темноте. Внутри — страх и облегчение одновременно. Я не рассказывала никому, кроме Радосветы. Но она старая, она из другого мира, она понимает. А он — здешний, северный, однорукий княжич, который называет меня своей собственностью. Сможет ли он понять? Или подумает, что я безумна, что меня нужно сжечь или изгнать?
— В моём мире нет магии, — начинаю тихо, глядя на угли. — Совсем. Вообще. Есть техника — машины, которые ездят без лошадей, быстрее ветра. Есть электричество — свет, который зажигается кнопкой, даже ночью. Есть телефоны — маленькие коробочки, с помощью которых можно говорить с человеком за тысячи вёрст. В Москве я могла позвонить в Америку и услышать голос подруги через секунду.
— Колдовство, — он качает головой, но в голосе нет осуждения, только удивление и что-то похожее на детское любопытство.
— Не колдовство, — поправляю. — Наука. Люди придумали, как заставить природу работать на них. Мы летаем по небу в железных птицах выше облаков. Мы опускаемся на дно океана в стальных шарах. Мы лечим болезни, которые здесь убивают за день — чуму, холеру, заражение крови. У нас есть лекарства, которые убивают микробов, и вакцины, которые не дают заболеть.
— И ты пришла оттуда, — он смотрит на меня. — Как?
— Прыгнула с тарзанки, — вижу его непонимание и объясняю: — Это верёвка. Длинная, упругая, из стальных нитей. Привязываешься к тросу и прыгаешь с высоты — с моста, со скалы, с вышки. Адреналин, острые ощущения. Люди платят деньги, чтобы испытать страх. Верёвка оборвалась. Я упала в воду — и очнулась здесь. В чужом теле, в чужом мире, без голоса.
— В теле Зимни, — он кивает. — Немой, проклятой, никому не нужной. Дитя метели, которое хотели принести в жертву.
— Да, — соглашаюсь. — В теле девушки, которую ты украл два года назад у отца. Которую ты называешь своей собственностью.
— Спас, — поправляет он, и в голосе появляется сталь, жёсткая, непреклонная. — Я спас её от жертвоприношения. Её хотели зарезать на алтаре, чтобы остановить Стужу. Перерезать горло и вылить кровь на камень. Я не позволил.
— Почему? — спрашиваю прямо, глядя в глаза. — Почему ты решил её спасти? Ты мог просто уйти. Уехать на Север один. Оставить её князю. Она тебе никто — чужая, немая, проклятая. Почему ты рисковал?
— Не мог, — он смотрит на огонь, и в его глазах — тень боли, которую я уже начинаю узнавать, которая прячется где-то глубоко, под слоями лет и шрамов. — Я уже потерял одну женщину. Не хотел терять другую. Даже чужую, даже немую, даже проклятую. Смерть не разбирает, кто чужой, а кто свой.
— Я не она, — говорю тихо. — Я не Милана. Я другая. Чужая. Из другого мира. Я не твоя невеста.
— Знаю, — он переводит взгляд на меня. — Ты другая. Ты не боишься. Ты лечишь. Ты смотришь на меня, как на человека, а не как на проклятие. Ты первая, кто посмотрел на меня без страха.
В избе тихо. Лучины догорают, чадят, отбрасывают последние жёлтые блики. Радосвета давно ушла в сени — слышу, как она возится там, но не выходит. Мы одни.
— Ты говорил, я пришла по зову, — напоминаю. — Что это значит?
