Полная версия
Тварь заносит лапу для второго удара — сейчас достанет до лица, до шеи.
В этот момент — удар. Не мой. Кто-то огромный, в тёмной рубахе, вылетает из темноты, сшибает тварь с ног. Одной рукой — второй у него нет, культя прижата к груди — ломает хребет твари. Коротко, жестоко, профессионально. Позвонки хрустят, как сухие ветки. Тварь визжит — высоко, тонко, почти по-человечески — рассыпается инеем, обдавая меня холодом с головы до ног.
Велеслав.
Огромный, плечистый, занимает полнеба. Левая рука — культя, перемотана грязной кожей. Светлые волосы спутаны, падают на лицо. Глаза серые, холодные, как у той твари — только живые. Он смотрит на меня долго, не мигая. Сверху вниз, потому что я на коленях, а он стоит.
— Ты, — говорит. — Опять ты. Почему ты вечно лезешь туда, где умирают?
Пытаюсь ответить — горло сжимается, изо рта только сип, свист, хрип. Взвар вылился, кружка разбилась, когда я выбегала. Осколки валяются на крыльце. Я снова немая. Не могу объяснить, что там был ребёнок. Не могу сказать, что я врач и не умею сидеть сложа руки. Просто смотрю на него снизу вверх и молчу.
Он замечает рану на моём плече — рубаха разорвана от ворота до локтя, кровь течёт по руке, капает на землю, пахнет железом и теплом. Тёмная, венозная — артерия цела, повезло. В Москве я бы наложила жгут выше раны, вызвала бригаду. Здесь — только его грубые руки и кусок рубахи.
— Дура, — говорит он без злобы. Констатирует факт.
Рвёт свою рубаху — льняную, серую, чистую — на полосы. Грубо, но умело перевязывает моё плечо. Пальцы у него грубые, с мозолями, но осторожные, почти нежные. Я смотрю на его лицо — сосредоточенное, хмурое, на лбу складка, желваки играют. Он не смотрит на меня — смотрит на рану, на повязку, на то, как кровь останавливается.
— Не умирай, — говорит хрипло. — Ты мне ещё должна. Твоё тело — моя собственность. Я тебя выкрал, я и отвечаю.
Собственность? Выкрал? Внутри — злость и страх пополам. В Москве я бы вызвала полицию, написала заявление, подала в суд за похищение и незаконное лишение свободы. Здесь — молчу, потому что не могу говорить. И потому что он только что спас мне жизнь. Во второй раз. Первый — когда украл, как он говорит, или спас, как говорит Радосвета.
Он поднимает меня на ноги — легко, будто я пушинка, хотя это тело весит килограммов сорок пять, не больше. Ведёт в избу, не выпуская моей здоровой руки. У крыльца оборачивается, смотрит в темноту.
— Кровь останови, — командует Радосвете, которая уже стоит в дверях с лучиной. — Я за воротами. Проверю, нет ли других.
Уходит, не попрощавшись. Я сижу на лавке, прижимаю здоровую руку к раненому плечу, смотрю на свои пальцы — в крови, чужой и своей. Радосвета промывает рану серебряной водой. Серебро светится молочным, тёплым, шипит, как на сковородку попало. Боль отступает, но не уходит полностью — пульсирует где-то глубоко, в мышцах.
— Повезло тебе, — говорит она. — Когти глубоко, но кость цела. Заживёт. Если серебро не подведёт.
Киваю. Смотрю на дверь, куда ушёл Велеслав. На косяке — его рука оставила след, кровавый, чёткий.
— Он тебя спас, — Радосвета усмехается, обнажая беззубые дёсны. — Второй раз. Первый — когда украл из южного княжества. Второй — сейчас. Ты ему должна.
Не отвечаю. Потому что не могу.
Через час он возвращается. Садится на лавку напротив, смотрит на меня. Радосвета уходит в сени, оставляет нас вдвоём. В избе тихо, только печь потрескивает да лучины чадят, отбрасывая жёлтые блики.
— Ты немая, — говорит. — Я знал. Зимня всегда была немой. Но ты понимаешь меня. Кивай или мотай головой.
Киваю. Осторожно, чтобы не потревожить плечо.
— Ты не Зимня, — он наклоняет голову, и светлые пряди падают на лицо. — Зимня боялась. Зимня пряталась в углу, когда я приходил. А ты лезешь на тварей с кочергой, как бешеная. Кто ты?
Молчу. Не могу ответить.
— Ладно, — он встаёт, поправляет ремень. — Завтра приду. Принесу мясо. Ешь, поправляйся.
Уходит, не попрощавшись. Дверь закрывается, и в избе становится теплее — или это мне только кажется.
Радосвета возвращается, подкладывает дрова в печь.
— Ты упала в неё, когда Зимня умерла, — говорит она тихо, глядя на огонь. — Как будто кто-то позвал. Как будто нить дёрнулась. Железная нить. Портал.
Нить. Железная нить. Вспоминаю тарзанку. Стальной трос, блестящий, многожильный. Белая полоска краски через каждые десять сантиметров. Кто-то дёрнул за этот трос, и я упала сюда. Не случайно. Зачем?
Плечо болит, повязка набухла кровью,но серебро сделало своё дело — рана чистая, края розовые, не гноятся. В Москве я бы назначила себе антибиотики и перевязки. Здесь — только серебро и покой. И ещё этот странный, хмурый человек, который называет меня своей собственностью, но смотрит так, будто я — единственное живое в его мёртвом мире.
Утром на столике у лежанки стоит цветок. Живокость, синяя, свежая, с каплями росы. Стебель срезан неровно — детской рукой. Рядом — записка на бересте детским почерком, корявыми буквами: «Спасибо, что спасла. Милава».
Сжимаю цветок в пальцах, вдыхаю запах — горьковатый, травяной, с лёгкой сладостью. В Москве я не получала цветов от пациентов. Только официальные благодарности в приказе, сухие, формальные. И открытки к Новому году — с подписью «коллектив отделения». Здесь — живая девочка принесла мне цветок. Потому что я спасла её. Не за деньги, не за премию, не за благодарность в приказе. Просто потому что не могла иначе.
Первый раз за долгое время я чувствую, что не зря здесь оказалась. Не зря я врач. Не зря я прыгнула с той тарзанки.
Глава 4. Собственность
После вчерашнего я почти не сплю. Плечо болит — когти твари разодрали мышцы глубже, чем казалось сначала. Повязка набухла сукровицей, но серебро сделало своё дело: края раны розовые, чистые, без гноя. В Москве я бы назначила себе антибиотики, перевязки с левомеколем и ушла на больничный. Здесь — только тишина, потрескивание печи и мысли, которые не дают уснуть. Мысли о нём. О Велеславе.
О том, как он сломал хребет твари одной рукой — коротко, жестоко, без колебаний. О том, как перевязывал моё плечо — грубо, но осторожно, пальцы дрожали, хотя лицо оставалось спокойным. О том, что он сказал: «Ты мне ещё должна. Твоё тело — моя собственность. Я тебя выкрал, я и отвечаю». Собственность. Выкрал. В Москве я бы вызвала полицию, написала заявление, подала в суд за похищение и незаконное лишение свободы. Здесь — молчу, потому что он спас мне жизнь. И потому что без него я бы не выжила.
Радосвета встаёт затемно, гремит горшками в сенях. Я сижу на лежанке, смотрю на свои руки — чужие, длиннопалые, с мозолями на подушечках от непривычной работы. Сегодня я должна получить ответы. Не могу больше жить в неведении, гадать, почему этот хмурый однорукий княжич таскает меня за собой два года и называет своей вещью.
Когда она входит с миской каши, я беру кружку с взваром — глина тёплая, шершавая, привычная — и делаю большой глоток. Мёд, мята, душица. Горло оттаивает, голос возвращается, металлический, скрежещущий.
— Расскажи о нём, — говорю твёрдо. — О Велеславе. Всё, что знаешь. Зачем он меня украл? Почему называет своей собственностью? Почему два года живёт в лесу, а я здесь?
Радосвета садится напротив, поправляет повязку на глазу. Единственный глаз смотрит на меня долго, изучающе, как рентгеновский снимок.
— Зимню сосватали за него, когда ей было пять, ему двенадцать, — говорит она не спеша, перебирая сухие травы в плошке. — Дети не виделись. Обычное дело — князья договариваются, детей женят, чтобы родню не резать. Никто не спрашивал ни её, ни его. Зимня была немой, проклятой — кому какое дело до её желаний?
— И что дальше? — спрашиваю, хотя внутри уже всё сжимается в ком.
— Через десять лет Велеслав стал изгнанником. История долгая, не моя, — она отмахивается узловатой рукой. — Но перед уходом из южного княжества он забрал Зимню с собой. Сказал, что спасает от жертвоприношения.
— Жертвоприношения? — переспрашиваю. В Москве я слышала это слово только в исторических книгах и фильмах ужасов. Здесь оно звучит иначе — твёрдо, обыденно, как «операция» или «реанимация».
— Её хотели принести в жертву Перуну, — Радосвета крестится на свой византийский крест. — Кровь Зимни — особенная. Она — дитя метели, рождённая в метель, когда грань между мирами тонкая. Таких используют в обрядах, чтобы остановить Стужу. Велеслав не позволил. Он сказал: «Я уже видел смерть. Не хочу видеть ещё одну».
Дитя метели. Мост между мирами. Я слышала это уже — от неё, от него. Вспоминаю тарзанку, стальной трос, вспышку, лица. Женщина в белом платке. Мужчина с бородой. Девочка с косами. Может, поэтому меня закинуло именно в это тело. Потому что Зимня — проводник. А я — та, кто пришёл по зову. Та, кто нужна здесь.
— Два года они живут на Севере, — продолжает Радосвета, подкладывая дрова в печь. — Он в лесу, в землянке, которую сам вырыл в склоне оврага. Она здесь, в святилище. Он не прикасался к тебе. Ни разу.
— Почему? — спрашиваю. Внутри — странное чувство. Облегчение? Разочарование? Не разберу. В Москве у меня не было мужчин, которых я боялась или ждала. Только пациенты, коллеги, случайные знакомства, которые ничем не заканчивались.
— Говорит, что ты — обуза, но не бросает, — она усмехается, обнажая беззубые дёсны. — Странный человек. Мог бы оставить здесь одну — не убежала бы. Куда бежать? Кругом лес, Стужа, твари. Но приходит, проверяет, жива ли. Приносит мясо, дрова, рыбу. Два года таскает тебя за собой, как котёнка. И не трогает.
— Может, он не интересуется женщинами? — предполагаю, хотя сама не верю. В его взгляде, когда он смотрел на меня вчера, было что-то, что не вяжется с равнодушием.
— Интересуется, — Радосвета качает головой. — Просто боится. Он считает себя проклятым. Боится, что Стужа придёт за тобой, если он будет рядом. Или что он сам притянет её своей болью. Он думает, что он — магнит для холода. Что всё, к чему он прикасается, замерзает.
Болью. Я видела эту боль вчера, когда он рассказывал о невесте. В том, как отвернулся, как напряглись плечи, как культя дёрнулась — нервный жест, который он не может контролировать. В его голосе, глухом, как подземный камень. В глазах, которые смотрели в огонь, но видели что-то другое — ледяную статую, которую он не смог спасти.
— Он говорил о Милане, — тихо говорю, глядя на свои руки. — О своей невесте. О том, как Стужа заморозила её в день свадьбы.
— Значит, доверяет, — Радосвета кивает, и седые пряди выбиваются из пучка. — Он никому не рассказывает о ней. Даже мне. Ты первая. За два года — первая, кому он открылся.
Не знаю, что на это ответить. Внутри — тепло, которое не связано ни с печью, ни со взваром. Странное, пугающее тепло. В Москве я не была никому нужна. Пациенты благодарили, коллеги уважали, но никто не доверял мне свою боль. А здесь — этот хмурый, однорукий, проклятый княжич рассказал мне о самом страшном дне своей жизни. Потому что я спросила. Потому что он поверил.
Допиваю взвар, встаю. Иду к кадке с водой — мою руки, долго, тщательно, с щёлоком. Вода холодная, обжигает пальцы, но я не вздрагиваю — привыкла. В Москве я мыла руки перед каждой операцией двадцать минут, до скрипа, до трещин на костяшках. Антисептик пах спиртом и хлоргексидином, сушил кожу. Здесь — щёлок из золы, жирный, без запаха. Грязь отходит с трудом — въелась в кожу за годы работы по хозяйству. Но я тру, между пальцами, под ногтями, потому что чистота здесь — единственная защита от заражения.
Выхожу на площадь. Ветер северный, колючий, пахнет снегом — хотя снега ещё нет, только сухая, промёрзшая земля. Небо серое, низкое, давит на макушку. Люди уже ждут — трое, с больными, с детьми. Женщина с ожогом на руке — кипятком облилась. Мужчина с больной спиной — старый радикулит, наверное. Девочка с ангиной — горло красное, гнойные пробки на миндалинах.
Принимаю их молча, жестами, потому что взвар остыл, а новый не успела заварить. Руки работают сами — промывают, перевязывают, накладывают швы. Женщине с ожогом — серебряная вода и мёд. Мужчине — настой коры ивы и покой. Девочке — полоскание солью и серебром.
К полудню всё заканчивается. Люди уходят, благодарят кланяясь. Я возвращаюсь в избу. Радосвета топит печь заново — к вечеру будет холодно, северное сияние обещает мороз.
— Велеслав придёт сегодня? — спрашиваю, садясь на лавку.
— Придёт, — она усмехается, помешивая в горшке. — Он всегда приходит, когда ты работаешь. Стоит за частоколом, смотрит. Следит, чтобы никто не обидел.
— Следит за мной? — уточняю, хотя уже знаю ответ.
— Оберегает, — поправляет она. — Для него это разное.
Вечером, когда уже темнеет и за окном загорается северное сияние — зелёное, размытое, текучее, как краска по воде, — слышу шаги за дверью. Тяжёлые, уверенные, с глухим стуком сапог по земляному полу в сенях. Сердце пропускает удар — и снова бьётся ровно, как метроном.
Входит Велеслав. Бросает на стол тушку зайца — свежую, ещё тёплую, шкурка мягкая, серая, глаза стеклянные. Садится на лавку напротив, смотрит на меня. Молчит. Я смотрю на него. В избе тихо, только печь потрескивает да лучины чадят, отбрасывая жёлтые блики на стены.
Он крупный — даже на лавке сидит, как скала. Плечи широкие, рубаха натянута на груди. Волосы светлые, почти белые, спутанные, падают на лицо — никогда не расчёсывает, наверное. Глаза серые, усталые, с тёмными кругами — не спит. Левая рука — культя, перемотана старой, грязной кожей. Правая — сильная, с татуировкой на тыльной стороне ладони, синий обережный круг.
Пытаюсь спросить жестами — показываю на него, потом на себя, потом на дверь. «Зачем ты меня украл?» Руки дрожат — не от страха, от волнения. В Москве я умела говорить с пациентами, объяснять сложные вещи простыми словами. Здесь — только жесты и взгляды.
Он понимает без слов. Смотрит на огонь в печи, молчит минуту. Потом отвечает, голос низкий, глухой, как подземный камень:
— Тебя хотели принести в жертву Перуну. Твоя кровь — особенная. Ты — дитя метели, а метель — это мост между мирами. Я не хотел, чтобы тебя убили. Вот и всё.
— Почему ты? — спрашиваю вслух. Голос металлический, скрежещущий, но разборчивый. — Почему не кто-то другой? Ты же изгнанник. Тебе какое дело до чужой девушки?
— Потому что я уже видел смерть, — он пожимает плечами, и культя дёргается — нервный жест, который он не может контролировать. — Не хотел видеть ещё одну. Особенно — невинную. Особенно — такую же, как она.
Молчу. Смотрю на его культю — левая рука отсутствует чуть выше локтя, повязка старая, серая, пропиталась потом и грязью. Шрамы на лице — три параллельные полосы от когтей, старые, белые, почти незаметные в полумраке. Нос с горбинкой — сломан в юности, неправильно сросся. Дышит, наверное, с трудом, особенно в холод.
Показываю на культю. «Как это случилось?» Жест короткий, понятный — рука, потом отсекающее движение. Он сжимает правую руку в кулак, желваки ходят на скулах. Отворачивается к окну — плечи напряжены, спина сутулая, будто ему тяжело сидеть прямо.
— Стужа, — говорит. — Я пытался её остановить. Она забрала руку. И невесту.
— Невесту? — переспрашиваю, хотя уже знаю. Мне нужно, чтобы он сам сказал. Чтобы услышать это из его уст, не от Радосветы, не от чужих людей.
— Милана, — он смотрит в окно, но я вижу — он не видит ни неба, ни сосен, ни зелёного сияния. Он там, десять лет назад. В день своей свадьбы. — Она была моей невестой. Любили друг друга с детства. В день свадьбы пришла Стужа. Милана выбежала навстречу, чтобы защитить меня. Крикнула: «Уходи, я задержу». Глупая, смелая, безумная женщина. Стужа заморозила её заживо. Я пытался отбить, рубил лёд топором. Стужа забрала мою руку и её жизнь.
Он замолкает. В избе тихо — только печь потрескивает да лучины чадят. Я смотрю на него. На его спину — широкую, но сутулую, с проступающими лопатками. На шрамы, которые просвечивают сквозь рубаху — старые, белые полосы, рубцы от плетей. На культю, которую он прижимает к груди, как будто она всё ещё болит, как будто он всё ещё чувствует ту руку, которой нет.
Внутри — не жалость. Он не из тех, кого можно жалеть. Он не сломленный, нет — он закалённый. Десять лет одиночества, боли, борьбы. Он не сдался. Он выжил. Понимание. Я тоже теряла. Бабушку, которая умерла у меня на руках от рака поджелудочной, когда я была на первом курсе. Я тогда ничего не умела, даже обезболивающее не могла подобрать правильно. Сидела у её кровати, держала за руку, и чувствовала, как тепло уходит. Как пульс становится слабее, реже, пока не останавливается совсем.
И пациентов, которых не смогла спасти. Мальчика двенадцати лет, сбитого мотоциклистом — его я вспоминала на мосту, перед прыжком. Женщину с сепсисом, которую привезли слишком поздно. Старика с инфарктом, который умер на столе, когда я уже зашивала. Каждый раз — чувство вины, которое не уходит. Оно живёт где-то под рёбрами, напоминает о себе по ночам, когда не можешь уснуть.
Встаю, подхожу к нему. Беру его культю — осторожно, пальцами, как беру руку пациента перед осмотром. Он вздрагивает, но не отдёргивает. Только смотрит на меня сверху вниз — настороженно, как зверь, который не понимает, чего от него хотят. Глаза серые, тяжёлые, но в них мелькает что-то живое. Любопытство? Надежда?
Осматриваю рубец. Старый, бугристый, неправильный — кость внутри срослась криво, я чувствую это пальцами. Она давит на нерв, на мышцы. В Москве я видела такие после неудачных ампутаций. Пациенты жаловались на боль, на онемение, на то, что рука «стреляет» при перемене погоды, при подъёме тяжестей, при усталости. Здесь никто не жаловался — просто терпели. Годами. Десять лет.
— У тебя внутри костный нарост, — говорю, не отпуская его культю. — Осколки кости, которые срослись неправильно. Они давят на нерв. Поэтому болит. Поэтому рука стреляет, когда ты устаёшь или мёрзнешь.
Он смотрит на меня недоверчиво, исподлобья. Серые глаза сужаются.
— Откуда знаешь? — спрашивает хрипло.
— Я врач, — пожимаю плечами. — Я видела такое. В моём мире мы делаем операцию, убираем лишнюю кость, подшиваем мышцы. Боль уходит. Полностью. Навсегда.
Показываю жестами: режу, убираю, зашиваю. Потом показываю на него, потом на себя. «Нужно резать. Я могу убрать боль».
Он смотрит долго, не мигая. Потом переводит взгляд на мои руки — на пальцы, которые только что ощупывали его культю. На мозоли, на ссадины, на длинные, тонкие пальцы, которые умеют держать скальпель — или нож.
— Ты — лекарь? — спрашивает. — Откуда ты взялась, немая?
Не отвечаю. Иду к столу, беру нож — тот самый, которым вчера резала панариций девочке и сегодня промывала рану женщине. Проверяю лезвие пальцем. Остро — точила о камень с утра, мелкозернистый песчаник, даёт хорошую кромку. Достаю серебряные нити из кисета на поясе, кладу рядом. Иглы костяные — для вышивки, неудобные, тупые, но других нет. Мёд в плошке — липкий, тёплый, пахнет цветами. Чистые тряпицы, которые сама нарезала и прокипятила в воде.
Он смотрит на мои приготовления, и в его глазах — не страх, не сомнение. Тяжёлое, долгое раздумье. Он взвешивает что-то, о чём я не знаю.
— Ты серьёзно? — спрашивает.
Киваю. Внутри — страх, холодный, липкий, как адреналин перед сложной операцией. Я не оперировала без наркоза, без ассистента, без нормального освещения, без антибиотиков. Я не оперировала в чужом теле, чужими руками, под угрозой, что пациент дёрнется или умрёт от болевого шока. Но я врач. Я не имею права бояться. Пациент не должен видеть страха. Это первое правило, которое я выучила на первом курсе.
— Будет больно, — предупреждаю. — Очень больно. Я без наркоза, но буду быстро. Ты должен лежать смирно. Если дёрнешься — могу повредить сосуд, и ты умрёшь от кровопотери. Зажми в зубах ремень.
Он садится на лавку, протягивает культю. Правой рукой берёт с лавки сыромятный ремень, закусывает. Лицо спокойное, только на лбу выступает пот, и вены на шее вздуваются.
— Делай, — мычит сквозь ремень. — Всё равно хуже не будет.
Беру нож. Руки не дрожат — только внутри колотится сердце, как бешеное, где-то в горле. Первая операция в новом мире. Не на муляже, не на трупе. На живом человеке, который смотрит мне в глаза и доверяет. Который назвал меня своей собственностью — и доверил свою боль.
За окном зелёное сияние разливается по небу, пульсирует, как живое сердце. Лучины горят ровно, света достаточно. Радосвета стоит в дверях, готовая подать всё, что нужно.
— Режь, — шепчет она. — Не бойся.
Я не боюсь. Я врач.
В Москве я сделала тысячи разрезов. Под наркозом, с ассистентами, с мониторами, которые пищат, с запасной бригадой на случай кровотечения. Здесь — только нож, его дыхание и мои чужие пальцы, которые ещё не привыкли к этому телу. Ошибиться нельзя. Он умрёт — и я останусь одна. Без него, без его хмурого взгляда, без того, как он сказал «ты мне ещё должна». Без тепла, которое он дарит просто тем, что сидит напротив. Страх сжимает горло, но я не могу остановиться. Я не имею права. Ни перед ним. Ни перед собой.
Первый разрез.
Глава 5. Скальпель и серебро.
Первый разрез. Нож входит в кожу — легко, потому что лезвие острое, и тяжело, потому что пальцы дрожат. Не от страха — от напряжения. Кровь выступает сразу, тёмная, венозная, но не фонтанирует — артерии целы. Я делаю надрез вдоль старого рубца, как учили на курсах повторных операций в ординатуре. Убираю старые швы — серебряные нити, которые накладывала не я, а кто-то другой много лет назад. Они уже вросли в кожу, приходится поддевать кончиком ножа, тянуть, разрезать. Каждая нить выходит с влажным щелчком, и Велеслав вздрагивает, но не останавливает меня.
Радосвета подготовила всё, как я просила. Вода в котелке кипит, пар клубится, оседает на потолке. Ножи и иглы лежат на чистой тряпице — я прокипятила их дважды, чтобы убить всё, что можно убить. В моём мире стерилизация — это автоклав, температура под давлением, индикаторы стерильности. Здесь — кипяток и вера в то, что серебро добьёт остальное. Светцы с лучинами расставлены по всей избе — четыре штуки, дают жёлтый, коптящий свет, но я просила больше. Радосвета принесла ещё два из соседней избы. Теперь в избе светло, как в операционной — только ламп нет, и тени пляшут по стенам, мешаясь под руками.
Велеслав не кричит. Только сжимает правую руку в кулак так, что костяшки белеют, а ремень в зубах хрустит. Пот катится по его лицу — крупными каплями по лбу, по вискам, по щекам, капает на рубаху, на лавку, на пол. Но он не двигается. Даже мышцы не напрягает — только желваки ходят на скулах, и вены вздуваются на шее, вздуваются и пульсируют, как живые нити под тонкой кожей. В Москве пациенты под наркозом не чувствуют боли. Здесь наркоза нет — только его железная воля и мой страх ошибиться.
— Терпи, — говорю тихо, сама не зная зачем. — Я быстро. Ещё немного. Почти готова.
Он смотрит на меня. Серые глаза — спокойные, без паники, без страха. Он доверяет. Это страшнее любой боли — чужое доверие, когда ты держишь нож над его живым телом, когда одно неверное движение может оборвать всё. В Москве пациенты доверяли мне, потому что за мной стояли годы учёбы, дипломы, регалии, белый халат, который внушает уважение. Здесь — только мои руки, грязная рубаха и его вера в то, что я знаю, что делаю. Я не имею права её обмануть.
Пальцы сами находят костный нарост — твёрдый, бугристый, неправильной формы, как нарост на старом дереве, как корка на застарелой ране. Он врос в мышцы, давит на нервное окончание, которое тянется от культи к плечу, к позвоночнику, к мозгу. В моём мире я бы использовала распатор, костную пилу, кровоостанавливающие зажимы, электроокоагулятор. Здесь — только нож и серебряные нити. Радосвета подаёт мне тряпицу, вытираю кровь, чтобы видеть, что делаю. Кровь идёт, но не сильно — серебро запекает мелкие сосуды, останавливает их, как коагулятор в операционной, только медленнее и менее надёжно.
— Держи свет ближе, — командую ей. — Не шевелись. Я не могу ошибиться, не имею права.
Старуха подносит светец с лучиной почти к самой ране. Жёлтый свет коптит, пахнет дымом, чадит, щиплет глаза, но видно лучше — я различаю каждый слой мышц, каждый сантиметр кости. Углубляю разрез, обнажаю кость. Она серая, матовая, с тёмными прожилками — старая, больная кость, которая десять лет мучила его. Я вижу нарост отчётливо — он выступает над поверхностью кости, как шип, как заноза, которую нельзя вытащить без ножа.
— Серебро, — говорю, и Радосвета подаёт кружку с серебряной водой.
Промываю рану — серебро светится молочным, тёплым, шипит, вступая в реакцию с кровью. Велеслав вздрагивает, дёргается, но молчит. Только ремень скрипит на зубах, и я слышу, как скрип переходит в треск — он перегрызает кожу, прокусил уже, наверное, губу в кровь, но не издаёт ни звука. Только тяжело дышит — шумно, с хрипом.
