Вслед за апрелем. Том 3. Гранит

Нет, похоже, на сей раз выход ещё есть. Под струнами стояли обе шкатулки Полянской. Я спрятала их от Маши в тот же день, когда этот полевой лекарственный одуванчик появился в нашем доме, а потом, не раз убедившись в её честности, всё время забывала достать. Странно, что вор не полез в такой очевидный тайник. А может, оставил на десерт. К тому же украшения ещё нужно продать, а под подушкой уже лежат целых три сотни. Лежали. Достав шкатулки, я подъехала к пюпитру, где в щели за нотами были ключи. Открыв ларчики и убедившись, что всё цело, я достала лазуритовую брошь, янтарные бусы, парочку серебряных подвесок и серёжек к ним. Стало грустно и будто стыдно перед покойной Полянской за то, что вынуждена пожертвовать её подарками.

— Вот это нужно отнести в ломбард. Например, в скупку, что проезжаем по пути в Римкор. Интересно, какие там цены. Хотя я всё равно понятия не имею, что по чём. Знаю только, что нам нужны три сотни. Сможешь сторговаться?

Наивный взгляд Маши не требовал пояснений. Ощущая, как от температуры, усиливаемой безвинным стыдом и едва поутихшим страхом, по спине катится холодный пот, я еле слышно произнесла:

— Помоги одеться.

— Да ты что?! Куды?! Я сама… сама попробую.

— Всё нормально. Вдвоём-то оно всё равно легче. Ты, главное, больше молчи, а то точно решат, что две деревенские простофили, — усмехнулась я, в очередной раз напоминая Марусе о её нескладной речи и о срочной необходимости научиться излагать мысли грамотно. Она давно не обижалась на подобные колкости, но и переучиваться не спешила.

После долгих уговоров на поход к скупщику Ковалёва, наконец, сдалась и помогла собраться. По дороге она почём зря ругала то себя, то Иваныча, то его закадычных друзей, то высказывала неприятные предположения относительно Рауш и организованного ею денежного сбора, а когда я велела успокоиться, принялась вздыхать о предстоящей продаже приданого и любопытствовать, насколько дороги мне эти несколько украшений. Я отвечала, что мне дорога лишь память, а брошь из лазурита была воспоминанием далеко не лучшим. Однажды она подвела меня, так пусть выручает теперь. Не торгуясь, мы получили триста двадцать семь рублей. Я не пыталась прикинуть, насколько сильно продешевила — такие размышления под стать моему дорогому супругу. Главное, что мы завезли задаток бригадиру и завтра с утра рабочие приступят к чистке дымохода и восстановят тягу, затем займутся ремонтом кровли, а уж потом проводкой.

— Так что, Машенька, к выходным, а может, и раньше, у нас уже будет тепло, — резюмировала я, кивнув на прощание прорабу и резво съехав по трапу на тротуар. Какое замечательное у них крыльцо! Надо будет попросить ребят сделать настил и у нас. Завадский и в этом деле не предпринял никаких мер.

— Угу. Тебе мёрзнуть никак. Сейчас-то что, не озябла? Уже больше часа по городу катаемси.

— Во мне кипит злость. На вора, — рассмеялась я, старательно продолжая гасить подобие ненависти в сердце и сомнения относительно Рауш. — Тем и греюсь.

— Усё в толк не возьму, кто мог такое сотворить?! С Иванычем-то, конечно, понятно… пропойца есть пропойца. Но что если… если всё-таки ента… Обнакновенная домушенница, а про театр буки забивала? — опять принялась за старое Маша, скрестив мошенницу с домушницей.

Кулаки в очередной раз сжались в бестолковом гневе. В этот раз задевала отнюдь не собственная наивность — я почти привыкла быть обманутой, но поражало то, что даже такие, казалось бы, кристально честные люди могли оказаться совсем иными. Ведь если насчёт Завадского у меня всё же порой бывали сомнения, то здесь…

— Да какая теперь разница? Одно будет хорошей проверкой: приедет в пятницу — значит, точно не воровка, — буркнула я, ощущая внутри брезгливость и грусть оттого, что недоверие уродует душу, заставляя подозревать всех и каждого. — Вези вон туда — в хозтовары. Деньги ещё остались. Купим замки. Завтра попрошу ребят сменить.

— Ах! Замки! И как я сразу-то не прочухала, Маруся бестолковая?! Он же мог сабе копию ключа сделать! Вот шельма! А когда успел-то?!

— А сразу почти. Как к нам прибыл. Мы его тогда ещё на рынок отправили, а сами твою маму проведывать поехали. Помнишь?

— Точно! Какая же Лиза у тебя всё-таки хорошая памить!

— Толку-то… А может и пропойца тот, что Гришку Пузырём называл, ключи сделал, — додумывала истину я, пытаясь хотя бы в собственном воображении оправдать Стеклова и окончательно исключить из подозреваемых Рауш.

— Можа, — тотчас охотно подтвердила мои предположения Маруся. — Он ведь, колдырь тот-то, к нам потом больше не приходил.

— Точно! А все, кто приходил к Иванычу позже, слишком хорошо успели пропить мозги, чтобы до такого додуматься. Могли только сказать тому гаду, что я собрала с соседей деньги на ремонт. А может и Иваныч сказал… или тот пройдоха дал ему ключ и велел принести деньги.

— Но Иваныч чересчур честный, чтобы вот так…

— А ещё очень исполнительный. Людям угождать любит.

— Угу, — с досадой подтвердила Маша и ввезла меня в магазин. Быстро купив три замка в гостиную и спальни, я тотчас довольно распорядилась:

— А теперь в кулинарию. Денег ещё на пирожные хватит. Нужно же нам как-то себя побаловать после случившегося.

Маша по обыкновению начала отнекиваться от угощения, но я точно знала, что, кроме меня, никто не предложит ей подобную вкуснятину. Купив пирожные, мы выехали обратно, на тротуар и направились вдоль имевшихся в каждом доме магазинов и лавок. Книги, сувениры, веера и шляпки. Чего только нет?! В Энгельсе такую красоту не увидишь даже на ярмарке, а тут она буквально на каждом шагу. Вот только цены написаны так мелко, что обязательно надо остановиться и приглядеться. А в это время сидящие по ту сторону витрины продавцы будут таращиться на таких, как мы, словно на диковинку, коей кажутся для нас их товары. Обойдутся. И так ясно, что всё безумно дорого. По крайней мере, для нас, едва сумевших наскрести грошей на парочку эклеров. В одной из витрин я увидела красные лакированные туфельки на изящном каблучке. К чему их выставили?! Не сезон же. Наверное, чтобы желающие до лета в аккурат сумели накопить нужную сумму, которую, разумеется, снова не видно.

— Завези-ка меня ещё сюда, Машенька, — кивнула я на дверь магазина.

— В обувной?!

— Ну да.

— Никак за красными тухлями?! — усмехнулась Ковалёва.

— Всенепременно, — чуть сердито буркнула я, про себя отметив её внимательность. Хотя, пожалуй, было невозможно не заметить, что таращусь на них, едва не сворачивая шею. — Просто хочу поглядеть, сколько за такие просят, и прикинуть, стоят ли они того, а то может, дурят народ почём зря. На витринах-то оно всё красиво.

Маша с трудом перетащила кресло через излишне высокий порог, и мы оказались внутри со вкусом обставленной и украшенной живыми цветами лавки. Сотни полок с сапогами и полусапожками, каждая пара которых была по-своему симпатичной. Разнообразие вызвало ошеломление, а голова слегка закружилась. На каблучках, отороченные мехом или украшенные отстрочкой — каждая пара была необычайно женственной и элегантной. Особенно умиляла обувь небольшого размера, которую могла бы носить я. Невольно опустив глаза на собственные кирзачи на плоской подошве, что были велики мне на два размера и широки в голени, я горько вздохнула. Из моей обувки виднелись две пары толстых шерстяных носков, что была вынуждена носить из-за опасения отморозить лишённые чувствительности ноги. Ковалёва подвезла кресло к витрине и потянулась к красным туфелькам, тут же отметив:

— Цены нигде нетути. Но на вид, что царские черевички! А размер, поди, твой. Тридцать пятый?

— Н-да, мой, — процедила я, взяв у Маши невероятно лёгкую и изящную туфельку и принявшись её разглядывать. Толку-то… Даже если бы они стоили сущие копейки, мне безразлично какой он! Зря мы вообще сюда зашли. Чёртово любопытство!

— Новинка. Финская фабрика. Пока есть весь размерный ряд, — пояснила подошедшая молодая, модно одетая и весьма манерная продавщица, переводя недоумевающий взгляд то на меня, то на Марусю. — Весной будут на всех модницах города.

— Дорого? — робко спросила я.

— Прибалтика дешёвой не бывает, но качество всегда на высоте! — высокопарно растягивая слова, проговаривала девица, брезгливо рассматривая мои кирзачи с носками и с недоумением окидывая взором кресло. — Лично я привыкла к хорошей обуви.

— К такому привыкнуть несложно. Так сколько же за них просят?

— Самой интересно. Только вчера получили, ждём цену. Но себе точно буду брать, — довольно резюмировала она и тут же с насмешкой во взгляде спросила: — А вам они зачем?

Мне стало гораздо более дурно и жарко, чем всего несколько секунд назад. Её взгляд и вполне резонный вопрос задел так больно, что я с яростью всучила ей туфельку и крутанула колёса коляски в направлении выхода. Бестактная торгашка! Могла бы хотя бы из приличия ответить, чтобы заехали, к примеру, через пару часов или завтра. Хотя к чему? Я явно тут больше не появлюсь, и мы обе это прекрасно понимали.

Маша устремилась за мной к двери, что-то прошипев продавщице, и, едва мы оказались за порогом, принялась бранить её последними словами. Я же тихонько, украдкой от Ковалёвой, плакала, глядя на обездвиженные конечности, стоящие на подножке, будто на постаменте — и отнюдь не таком, который красовался в витрине… зато обувь ему вполне под стать.

За ароматным чаем с эклером, щедро наполненным воздушным кремом, я почти успокоилась, на время позабыв о своём опрометчивом визите в обувную лавку и о краже. В конце концов, я всё же не знаю страшной цены туфелек, а что касается воровства — так эти деньги — гроши, по сравнению с тем, сколько украл у меня Завадский. Но, тем не менее, я непременно усвою и сегодняшние уроки. Ведь однажды я уже пыталась срубить деревце не по себе. И сейчас — вместо того чтобы продолжать грезить, пора заняться самыми что ни на есть насущными вопросами, а именно: перестать ждать своего благоверного, чтобы дать Стеклову от ворот поворот, если у этого пьянчуги ещё хватит наглости здесь появиться. А сочувствие и доброта снова сыграли со мной злую шутку. Порой так не хватает той суровости, что покинула меня вместе с отмершими конечностями.

На следующее утро самочувствие стало значительно хуже — температура держалась на отметке 39,8 и почти не спадала. Взять на лекарства деньги, предназначавшиеся для расчёта с рабочими, я не имела права. А снова относить в скупку что-то из приданого было страшно: мало ли, что ещё могло случиться, а в моём положении оставаться без гроша в кармане категорически нельзя. Терпеть своё полуживое состояние было ещё более мучительно из-за Машиных причитаний. Она подняла на уши почти всех соседей. И некоторые, как оказалось, скрывали за маской равнодушия вполне себе добрые сердца. Надежда, из комнаты рядом с кухней, дала сироп из шиповника, которым поила при простудах парочку своих сорванцов, а ещё целый литр водки для растирки, ведь имеющиеся скудные запасы мы с Гретой благополучно выпили. Фёдор, живущий рядом с Надеждой, вызвал врача на дом и помог выдворить начавшего упираться Пузыря. А Зиночка, вместе с пожилой матерью обитавшая в левой половине бывшей столовой (разделённой на две «комнаты» перегородкой из фанеры) и работавшая швеёй в ателье неподалёку от Римкора, охотно заскочила на кафедру и взяла у сокурсников домашние задания, передав справку о моей болезни декану. В четверг на помощь пришёл Геннадий Андреевич, принеся мне какой-то целебный отвар и поставив парочку уколов.

После полудня в пятницу, продолжая лежать в постели с опустившейся до отметки 37,8 температурой, я ждала Генриетту. Разумеется, визит в СК по состоянию здоровья будет перенесён. В висках в такт дребезжанию секундной стрелки ходиков бился пульс. Хотелось верить, что не напрасно выгнала Григория Ивановича, лишив беднягу последнего, не бог весть какого, но заработка и возможности оплачивать ночлежку. Конечно, я выдала ему расчётные за пару отработанных дней в декабре, но этого чрезвычайно мало, ведь Стеклову вряд ли удастся в ближайшее время найти хоть какую-то работёнку. По этому поводу он бесконечно долго причитал, когда сказала об увольнении, и было очень не похоже, что этот безобидный и, по сути, очень несчастный человек оказался вором. Где же ты, Грета?! Неужели я ошиблась не в Иваныче, а в тебе?!

Бросив взгляд на стоявшие на тумбе у моей кровати часы, показывающие уже без четверти два, Маша разочарованно выдохнула:

— Выходит — она! Домушенница…

Генриетта Рауш, Галина Некрасова — сколько ещё у неё «псевдонимов»? Сколько ролей и заранее разученных монологов? Придётся написать Вове о том, что новая дружба, похоже, обернулась очередным разочарованием, и его соотечественница — вовсе не артистка, а самая обыкновенная аферистка. Я обессилено вздохнула, отвернувшись к стене. Казалось бы, после многочисленных подлостей Завадского впору перестать сокрушаться, разочаровываться или удивляться подобному. Но тогда это будет означать, что я привыкла. А если к такому нужно привыкать, зачем тогда жить? Зачем жить среди лжецов и предателей, снова и снова натыкаясь на плевелы16 вместо зёрен и, в конце концов, и вовсе перестав искать стоящее среди сорняков? Нет, не могу и не хочу так жить! Из последних сил я ударила кулаком в стену, провыв нечто бессвязное, и едва расслышала стук в дверь гостиной.

— Лиза, Маша, вы дома? — раздался из коридора голос Генриетты, и я, измученная исполненными отчаянием думами, тотчас заплакала от счастья, с запозданием ощутив, как ноет рука от удара о стену.

Рауш влетела в гостиную как на крыльях. Она принесла нам с Машенькой билеты на какую-то постановку, название которой я упустила из виду, а ещё коробку конфет, что уже успели вручить поклонники. Она опоздала из-за затянувшейся репетиции и была очень расстроена оттого, что я заболела. И огорчилась ещё больше, узнав о краже и о том, как пришлось выходить из положения. Рассмеявшись, Некрасова предположила, что наверняка была объектом наших подозрений, а мы с Машей, разумеется, принялись отнекиваться. На наши возражения Грета сказала, что актрисы мы крайне неважные, и она на нашем месте тоже не исключала бы такой версии, и обиды вовсе не держит.

— У вас заметно потеплело!

— Ага, и свет не моргает. А ну-ка, Машенька, — кивнула я Ковалёвой, и та победно щёлкнула выключателем.

— Здорово!

— Завтра ребята сделают на крыльце настил! Бесплатно! После ремонта кровли как раз остались доски.

Генриетта была очень рада, что наш быт, наконец, налаживается, а ещё сказала, что если бы не кража, я ещё долго терпела бы Пузыря и его вечно пьяных дружков, но, как говорится: «не было бы счастья…». В СК мы договорились сходить в следующую пятницу. Надеюсь, к тому времени я, наконец, выздоровею. А сегодня Грета предложила отпустить уставшую от хлопот со мной Машеньку в гости к своим и остаться у меня на выходные, всячески способствуя скорейшему выздоровлению, в том числе с применением терапии искусством. Но самая действенная терапия уже была проведена в эти самые минуты: плевелы, хоть и с запозданием, но оказались выдернуты, а зёрна остались, и теперь у меня есть совершенно замечательная подруга. Даже две!

***

Маша везла кресло по коридорам Римкора, а я думала о том, как наверстать пропущенное за неделю. Как же всё-таки невовремя меня угораздило слечь — на носу столько проверочных работ и экзаменов. А ещё хватило ума двинуть кулаком в стену! Теперь из-за с трудом разгибающихся пальцев наверняка завалю технический зачёт. Лучше бы головой в стену двинула. Ей всё равно пользуюсь куда реже.

— Смотрите, это она — его жена, — раздавались голоса идущих навстречу студентов, странно и восхищённо глядевших на меня. Что с ними такое? — нервно озиралась я, привыкшая быть невидимкой. Нет, они определённо смотрят в мою сторону и говорят обо мне. Но что, что же могло произойти? Едва Ковалёва ввезла моё кресло в кабинет, где уже были некоторые однокурсники, как почти все разом ринулись ко мне навстречу:

— Поздравляем, Лизавета! Какая музыка! Твой муж — талант! Мы так тебя ждали. Скажи, он ведь планирует сделать записи? На Ленмузтресте17, наверное? Там Клавдию Шульженко18 записывали! Точно! И Утёсова19! Вот здорово! А он прибыл или ещё в море? А то его тут Евгений Сергеевич с Левинсоном так ждут! Самолично поздравить хотят. Теперь точно со службы уйдёт! На кой ему в море маяться — без инструмента? Ага. Наверняка будет создание записей контролировать! — предполагал наш староста вместе с приятелями. — «Холодная весна» — такое романтичное и печальное название. Наверное, ты придумала? — чуть хихикали девчата. — Ну чего молчишь? А чего ей с нами разговаривать? Жена композитора!

Ещё не до конца понимая суть происходящего, я не чувствовала ничего, кроме невообразимой боли и вместе с тем полного оцепенения. Будто парализованы были не только ноги, но каждая клетка, каждый мускул, каждый волосок и каждый нерв. Я подняла взор на бледную, как потолок аудитории, Машу. Она пристально глядела на меня с застывшим на лице ужасом. А сокурсники всё прибывали, продолжая гудеть надо мной, подобно рою пчёл.

— Да она вне себя от счастья — вот язык и проглотила! А может, завидно. Ха-ха-ха! Так учиться надо! Он-то, говорят, уже публиковался, когда в Энгельсе был!

Какая же невыносимая боль! В каждом уголке тела. В голове, что пульсирует от каждой произнесённой сокурсниками фразы, в гортани, что сжимается незримой рукой, в желудке, словно готовом вот-вот извергнуть весь съеденный завтрак наружу, в сердце, бешено бьющемся и рвущемся вон из груди. Казалось, даже ноги пылали огнём и ныли, как в тот самый день — в июне тридцать седьмого, когда отбила их до синевы, в последний раз ощутив, что они у меня были. Будто даже эти мёртвые балласты ниже пояса, вспомнив ту боль, вторили всему остальному, что ещё живо. Внезапно всё вокруг закружилось: парты и скамейки, портреты известных музыкантов и композиторов, лица и силуэты обступивших меня одногруппников. Все очертания размывались, сливаясь в единое пёстрое пятно, в глазах секунда за секундой темнело, а воздух с каждым вдохом становился всё более вязким. Я очнулась от резкого удара нашатырного спирта в нос. Похоже, наш медпункт. Ну да. А вот и зловредная медичка — Валентина Макаровна. Выписала мне справку-освобождение от занятий по причине, авторитетно и безапелляционно определённой как упадок сил, вызванный ничем иным, как недоеданием. Да, Завадскому, пожалуй, только и осталось, что лишить меня кормёжки. Вот теперь-то у меня абсолютно нечего больше отнять. Все мои труды, каждый нотный знак, каждый интервал, каждый куплет… всё ушло в его жадные, загребущие руки. Именно это и было его главной целью! Главной причиной взять меня в жёны. Ни деньги и уж точно не моя юность, возможное сходство с Лидой или хоть сколько-нибудь привлекательная, несмотря на недуг, наружность. Но музыка. Моя музыка! Он знал наверняка, что она будет высоко оценена и принята. Знал, что сможет опубликовать её, выдав за свою. Ведь он уже издавал сборники, пусть и не снискал успеха. А я… я — никому не известная провинциалка, недоучка, в которой он по чистой случайности сумел разглядеть какой-то, до сих пор не понятный для большинства, потенциал.

Теперь для всех этих пижонов я ещё более жалкая. Тень выдающегося композитора, морского офицера и просто невероятного доброхота, взявшего под крыло убогое создание. Посмешище, наивно цеплявшееся за перспективы столичной жизни и лелеявшее мечты о славе. Калека, до сего дня пусть и весьма несмело, но продолжавшая верить в возможность встать на ноги. Теперь я сбита с них и повержена окончательно. То, что ощущалось в них в аудитории, наверняка, было не более чем фантомной болью, ведь они снова мертвы. Хочу исчезнуть. Быстро и бесследно. Так же как исчез тот факт, что эта музыка была моей. Что я и только я была той, кто не спал ночами, сидя за нотной тетрадью. Я, а не он! Была той, кто ловил во снах каждый фрагмент и, чтобы не забыть, напевал его до тех пор, пока не научился записывать! Я! Не он. Была той, кто порой неделями ломал голову над крохотным фрагментом, а порой залпом писал сразу по две-три мелодии! Я… но не он. Кто знает всё это? Кто докажет правду? Маша? В этот самый момент пристально и беспокойно продолжающая глядеть на меня, оставаясь всё такой же бледной, как там — в аудитории. Бедняжка так теряется на людях и стыдится своей речи, что день за днём, привозя меня сюда, уже совершает подвиг. Или мама, находящаяся в полутора тысячах вёрст отсюда? Она наверняка сказала бы, что нужно радоваться уже тому, что эту музыку вообще согласились издать. А если Генриетта? Ей, закруженной новой работой, пытающейся забыть предательство любимого мужа и начать новую жизнь, только и не хватало сейчас взяться решать мои вопросы. Почему мы так поздно встретились?! Быть может, случись наше знакомство хотя бы парой месяцев раньше, всё ещё могло бы сложиться иначе. Она отвезла бы меня в СК, и я ещё успела бы уличить мужа в плагиате. Смогла бы разоблачить его. Доказать своё авторство. Поздно. Слишком поздно!

— Ну, поднимайся! Дома лежать будешь. И бока нагуливать! А то вы, молодые, всё фигуру блюдёте. И ты туда же, — раздался насмешливый и одновременно суровый голос медсестры, взглянувшей на меня и мои свисавшие с кушетки балласты колючим, холодным взором. — В балерины всё равно не возьмут.

Маша живо подскочила и, подняв меня, усадила в кресло. Хоть кому-то угодила эта, столь раздражающая многих, худосочность. Протянув мне сумку, Ковалёва неожиданно шагнула к столу Валентины Макаровны и, укоризненно окинув взором её обрюзгшую фигуру, процедила:

— Тебя тоже не возьмуть!

Громко хлопнув дверью в медкабинет, Машенька резво повезла меня по коридору:

— Да чаво она понимаить, эта каракатица? Да ты бы, Лиза и балериной и певицей и…

— Я композитор… была, — едва слышно отозвалась, опустив свинцовую голову и ощущая почти полную отрешённость. Пустые и бесконечно длинные коридоры. Фортепианные этюды этажами выше. Надрывные и отрывистые стоны скрипки где-то справа. Нравоучительные интонации преподавателя по хоровому дирижированию в двести девятом. Полушутливый спор уборщицы и завхоза о каких-то вёдрах и тряпках. Из самых далёких закоулков доносилось нечто похожее на одну из моих… то есть больше не моих композиций, на счастье, всё заглушало громыхание и поскрипывание вездесущих колёс. Дыхание снова стало затруднительным, и веки непроизвольно сомкнулись. Опять удар нашатыря в нос. Валентина Макаровна дала Маше вату, пропитанную этой редкой гадостью, что мешает забыться. Провалиться в некое подобие небытия и хотя бы на время не помнить о случившемся. Гардеробная. Шуба, отчего-то кажущаяся как никогда тяжёлой, ещё больше приминая опущенные плечи. Платок, завязанный Машей непривычно туго, очевидно, дабы хоть как-то собрать в кучу растрескавшийся на части котелок. Сейчас я наверняка была бы ещё большей потехой для одногруппников и одногруппниц, носивших модные головные уборы. Меня никогда это особо не волновало. Ведь я надеялась компенсировать все свои пробелы успехом в музыке. Искупить им все неудачи. А теперь… теперь ко всем прочим добавился ещё более громадный, прискорбный, зияющий. Крыльцо. Неловкий спуск вниз по старому, давно требовавшему ремонта настилу. Мороз и ветер кажутся сейчас по-особенному неприятными. Внезапно пришло осознание, что я взмокла от пережитого. Влажными были и волосы. Потому Маша так тщательно и плотно вязала шаль. Ковалёва торопливо везла меня к автодороге. Наверное, попробует усадить на автобус. Да, после болезни мне, мокрой и едва живой, явно не пойдёт на пользу наша привычная почти что полуторачасовая поездка. Маруся остановила какую-то машину. Водитель и его спутница любезно помогли ей усадить меня на заднее сиденье. Коляска, само собой, никуда не влезала. Машенька продиктовала водителю адрес. Смутно помню, как очутилась в постели, ещё более размыто, как вернулась Ковалёва с моим транспортом. Всё казалось нереальным. Снова разделённым на «до» и «после», как уже было однажды в моей жизни.

В полусознании миновал и остаток дня, и вечер, и ночь. В какой-то момент стала ловить себя на мучительных, неотступных и почти что одинаковых мыслях. Он даже не потрудился придумать сборнику другое название! Это ведь ему совсем не нравилось. Интересно, а что в него вошло? Неужели даже те несколько черновиков, что слала ему в последних письмах? Он же почти никогда ничего и не исправлял. Только настоятельно советовал писать хоть что-нибудь в угоду коммунистам. Может, оставил какие-то композиции на будущее? Ведь не может же он после такого рассчитывать, что стану писать и дальше? Или настолько лишён совести, что полагает иначе? Что он скажет мне, когда прибудет? Как собирается смотреть в глаза? А как буду смотреть на него я, теперь воспринимающая эту обитель как клетку для мифической синей птицы или банку для золотой рыбки? Как испытывать к нему что-то, кроме нестерпимой обиды и презрения? Как жить под одним потолком с вором? Как делить с ним ложе? Я ведь не Генриетта, чтобы уехать от предателя-мужа. И куда? Куда я могу уехать? Максимум — в противоположный угол комнаты или на набережную, что отлично видна ему из окна. Мать меня не примет. У школьных друзей и Шурочки своя жизнь. Я одна. Совершенно одна с этим горем. В этой западне, в капкане, куда угодила по доброй воле.