Вслед за апрелем. Том 3. Гранит

Достав чистый лист, я принялась писать очередное письмо, адрес для отправки которого мне по-прежнему не известен. Маша мирно дремала в кресле, пока я с неистовой болью изливала всё отчаяние последних часов на бумагу. Я просто писала о случившемся, обо всех своих мыслях и воспоминаниях о В.Д. начиная с нашего первого занятия музыкой и заканчивая его последними весточками с Балтики. Как то восхищение, что испытывала к нему с самого первого урока, за один единственный вечер потухло, словно разбитая лампочка.

«…

Именно в тот вечер, когда он сделал мне предложение, я впервые предположила где-то очень-очень глубоко в подсознании подобный исход, Володенька, но быстро отогнала прочь мрачные и глупые, как казалось тогда, подозрения. Он ведь так часто говорил, что будем создавать шедевры, а я наивно верила, что учитель станет надёжным, опытным помощником в моих начинаниях. В какой момент он решил всё присвоить? Неужели в тот самый день, когда впервые увиделись после смерти его жены и моего отца? В тот самый день, когда в первый раз показала ему черновики? После долгих месяцев переживаний от настигнувших утрат? Неужели тогда?! Неужели после тех горестей он задумал, что пора отыграться? Пора пойти ва-банк, судьбе наперекор? Пора взять хитростью и силой то, что сам создать не способен?! Именно тогда он и стал завоёвывать моё доверие. Доверие матери. Производить впечатление искреннего, участливого человека, мужчины, готового стать нашей опорой, едва ли не более надёжной, чем был отец. Вот только те, кто служат другим, зачастую как сапожники без сапог. У него же всегда всё было на мази, как обычно бывает у заправских шкурников. У тех, что умело притворяются и ведут свою, одним им выгодную игру.

Ты наверняка всё понял бы, Вова, без сомнения увидел бы подлую суть моего будущего мужа, как видел её Мишка. А я дура, просто наивная дура, и продолжаю ею оставаться.

Потом я ещё несколько раз ловила себя на мыслях о его возможном плагиате, но едва ли не всякий раз иронично и с неким смущением от них отмахивалась, ведь мои творения виделись такими примитивными, не достойными внимания или нуждающимися в доработке. Я верила в непререкаемый авторитет, в абсолютную верность каждого его совета. А он лишь пускался в рассуждения, давая пищу моей музе. Ей ведь просто был нужен кто-то вроде него — не только готовый послушать и высказать мнение, но способный подтолкнуть к новой мысли, новому открытию. И тогда она расцветала, и вела меня за собой по бесконечно длинной и прекрасной дороге звуков, их сочетаний и мотивов, и тайной, но в то же время такой очевидной, сути. Я считала себя открытием В.Д. и в этом, в отличие от много другого, пожалуй, не ошибалась. Помню, как мама, после нашего рассказа о моём трудоустройстве в «Озёрный рай» и об искренней, восторженной похвале Осипова, сказала, что учитель и дерево познаются по плоду. Тогда Завадский поглядел на меня со столь очевидной, нескрываемой гордостью, что по телу пробежали мурашки, а душа будто улетела куда-то ввысь. Прости, если это задело тебя, мой милый, но чувства к нему ни капли не похожи на наши. Его глаза в тот миг словно сказали матери, что он оказался куда более плодовитым, чем она. Я же с того дня всё сильнее и жарче мечтала оправдать его самые смелые надежды, в то время как он мечтал осуществить свои.

А его предложение… он ведь сделал его после поездки сюда — в Ленинград. И только здесь признался, что уже показывал мои сочинения членам СК. Он переписывал с моих черновиков, что регулярно давала ему для «доработки». Он обещал показать их и показал, но почти год молчал об этом! Потому он и решил жениться — чтобы иметь постоянный доступ к этим записям, возможность в любой момент их присвоить и греться в лучах восхищения.

Вот только настоящий учитель — ни в коей мере не эгоист. Он проводник, но не пассажир. Он не может и не должен выезжать на открытом им же таланте. Учителя создают душу, но мой учитель убил её. Убил наповал одним единственным выстрелом в спину. Забрал самое дорогое и единственно стоящее из всего, что у меня было. Отнял всё, чем жила, чем утешалась и во что верила, предложив взамен лишь мираж — рояль, принадлежавший его семье, и крышу над головой, которых способен в любой момент лишить. Эдакое зазеркалье с видимостью благополучной жизни. Жизни, где я в одиночку упорно и неустанно засевала эту нетронутую целину. И только теперь я намертво запомнила главный, преподанный Владимиром Дмитриевичем урок — больше никогда не строить никаких иллюзий и ничего не ждать. Ни от жизни, ни от людей, ни от себя, ни от собственного творчества, плоды которого, может в одночасье пожать кто-то другой, оставив на моём поле лишь плевелы.

Либбет.

10 декабря 1940 г.»

Глава 6

— Во поле берёзка стояла

Добросовестно отгуляв свой как никогда мучительный двухдневный больничный, я собралась в Римкор. Нежелание видеть одногруппников, по сути просто донёсших до меня свершившийся факт, сегодня было особенно сильным. Любая их фраза казалась насмешкой, хотя, разумеется, они не могли знать правды и просто с лёгкой завистью подшучивали, называя женой композитора. В довершение всего я совсем не готова к занятиям и даже не просила Зиночку узнать для меня домашнее задание. А никто из сокурсников, само собой, ко мне не заходил. Они и не знали толком, где живу. Да даже какая-нибудь Синицына и Антошина знали мой адрес в Энгельсе и целых пару раз приносили мне домашние задания, когда болела гриппом. А тут… Ну да, когда эти двое ко мне приходили, я ещё не была инвалидкой. Кресло всё меняет. Давно пора привыкнуть.

— Ценник! — резко воскликнула Ковалёва, везя меня мимо витрины с проклятущими красными туфельками, ещё больше испортившими настроение своим безупречным лоском. Прилипнув носом к витрине, Маруся громко присвистнула: — Фьиу! И сказать страшно.

— Ну-ка отойди, посмотрю, — процедила я, радуясь хотя бы тому, что магазин ещё закрыт, и та воображала точно не заметит, что я снова таращусь на эти туфли. — Ах! Почти три моих стипендии! Повышенных, между прочим, которые мне не светят…

— В ентом магазине хозяин натуральный жлобень. Почитай, как наш, — рассмеялась Маша.

— Ну, туфли-то и вправду хорошие, — с грустью вздохнула я и почему-то в очередной раз представила себя в них и красном платье, бодро шагающую по набережной. Эх, какая же неистребимая дурь…

В Римкоре с порога пришлось выслушивать беззлобные, но оттого не менее ранящие реплики сокурсников и сокурсниц. Они острили о «головокружительном успехе», приведшем на кушетку медпункта, и о «двухдневном обмывании сборника», в моём случае, очевидно, слезами. Учёба шла из рук вон плохо, даром что боль в суставах от ушиба уже прошла. Позавчерашний технический зачёт теперь придётся пересдавать в пятницу вместе с парой отъявленных разгильдяев, а в понедельник будет итоговый музыкальный диктант, являющийся допуском к предстоящим экзаменам. Я не слушала лекцию по чтению ансамблевых партитур, уткнувшись в черновики с сочинениями. Не знаю, зачем вообще взяла эту папку с собой. Может, для того, чтобы вспоминать те блаженные секунды, когда ноты становились в нужном порядке, складываясь в единые гармоничные напевы. Вот «Лесной дух» — мой первенец. Он родился на третий день после похорон отца. Мать готова была придушить меня за то, что играю. Но я не могла, решительно не могла остановиться. Этот изрядно помятый листок, наверное, третий или даже четвёртый вариант. Первые два были так исчирканы Завадским, что едва было можно прочесть. Тогда я писала ещё очень безграмотно. Это относительно новая работа под названием «Родной город». Среди холодной серости гранита я не могла не отдать дань памяти своему милому городку. В оставшейся дома тетради имеются даже стихи на некоторые из мелодий, в том числе и на эту. Их никто не видел и не увидит. Будто Лизы, что лишилась способности ходить, вообще не существовало. Будто она утонула в Волге той самой холодной весной. И я не могу, не могу, как ни пытаюсь себя заставить, не жалеть о том, что этого не случилось.

— Завадская! — раздался привычно-умилительный голос Якова Иосифовича. — В чём же у нас с вами обстоят основные трудности чтения ансамблевых партитур?

— Т-трудности…

— Да-да, трудности! А что у вас тут за записи? — незаметно подкрался к парте профессор, бросив взгляд на лежащие на ней черновики. — Раскладкой песен на ноты будете заниматься у Шевчука в следующем семестре. На время. Или дома. На досуге. Кстати, что там Владимир Дмитриевич? Когда явится в отпуск?

— К Новому году, — сквозь зубы буркнула я, не представляя, куда к тому времени можно деться.

— Чудесно! Пусть обязательно заглянет ко мне на чай. Есть предложение относительно звукозаписей. Не забудь передать. Обязательно! — настойчиво повторял наш еврейчик или Лёвушка, как студенты ласково звали за глаза всеми любимого дедушку Левинсона. Профессор умудрился нисколько не утратить душевного равновесия за долгие, долгие годы преподавательской деятельности.

— Передам.

— С учётом его вечной занятости — оно точно его заинтересует. Такие дела быстро не делаются, но способ всё ускорить есть! Так что там с трудностями, Лизавета?

— Я не знаю.

— Лиза, Лиза, Лизавета, я люблю тебя за это. И за это и за то, что почистила пальто, — шутливо продекламировал Левинсон, по обыкновению рассмешив учащихся. — А что у нас, ребятки, с Лизонькой?

— Так от радости учёба на ум не идёт! Сборник-то Завадский ей посвятил. Вы разве не видали?

Посвятил… мне?! Они говорили что-то ещё, но я больше не разбирала ни голосов, ни слов. Мне — украденный у меня же сборник! Просто верх бесстыдства и подлости! Остаток лекции и последующих занятий я провела в полной отрешённости. К счастью, Яков Иосифович больше меня не спрашивал и не поставил за занятие плохой отметки. Остальные преподаватели сегодня меня и вовсе не трогали, а с последней лекции по музыкальной теории вообще отпустили по причине «болезненного и пугающего всех присутствующих вида». Но ведь так не будет продолжаться до конца семестра. Мне нужно прийти в себя и собраться, иначе не только лишусь сборника, но и стану кандидаткой на отчисление. Маша понуро поднялась с последней парты и, подойдя ко мне, повезла кресло по коридору к гардеробной. Теперь моё появление уже не вызывает столь бурного ажиотажа, как три дня назад, но любопытные взгляды по-прежнему ощущаются даже спиной.

— Вези к Александринке.

— Но тебе же к завтряму столько усего готовить?! Успросють точно.

— Плевать. Хочу увидеть Грету. Поделится… радостью.

— А вдруг её там нетути?

— Ты опять за своё. Может, хватит?! Она же достала нам билеты! — с жаром возмутилась я, а следом глухо пробурчала. — А главный вор у нас даже не постоялец. И без актёрского образования справляется на ура. И берёт не только деньгами.

— Да я же ничаво! Просто вдруг у неё выходной сегодня, — принялась оправдываться Маруся.

— А если выходной — значит, сама к нам заглянет.

— Ага, делать ей больше нечего, — процедила Машенька, ревновавшая меня к Генриетте, хотя прекрасно понимала, что я без неё никуда, причём в самом прямом смысле.

Езды до театра, по сравнению с нашим основным путём, было всего ничего. И как раз по дороге к дому. Теперь воспринимать это помещение как дом стало ещё труднее. Мысли снова вернулись к Завадскому и его «щедрому жесту» посвятить мне сборник. Я впервые за эти дни уловила внутри жар ненависти. Тошнотворный и липкий. Уловила, как коробит нутро от воспоминаний о муже! А ведь это чувство уже мне знакомо. Однажды оно вот также разъедало душу и лишало сил. Но Вилфрид Гесс — это другое. Даже в той клевете не было его прямого, единоличного участия. Но тут… Нас ведь все эти годы объединяло нечто особенное, нечто большее, чем желание научить и научиться. По крайней мере, мне так казалось. И так было с моей стороны. Нет, я точно не испытывала к нему даже подобия самого прекрасного и высокого чувства, и теперь благодарна своему сердцу хотя бы за это. Маша говорила что-то об обеде или ужине, потом об одном из моих одногруппников — Кольке, который, похоже, ей нравился, потом о Генриетте и о том, что она по-прежнему не очень-то ей доверяет. Если бы я могла поддерживать беседы, как прежде, если бы могла сутками напролёт не думать об одном и том же. Как долго это будет продолжаться?! У меня уже не осталось сил.

— Гляди, какой мужик важный у коляске, — попыталась хоть как-то развеселить и отвлечь меня Маруся, кивая на главный фасад Александринки с каким-то, вероятно, древнегреческим героем, правящим колесницей, запряжённой четырьмя лошадьми. Я равнодушно гукнула. Меня не забавляло и не интересовало абсолютно ничего. Хотелось сбежать от В.Д., чтобы он больше никогда меня не нашёл. Если бы Грета помогла мне, если бы нашла для меня хоть какой-то угол. Она ведь смогла разойтись со своим благоверным, смогла начать всё с нуля. Но разве я имею право её обременять? Вешаться ярмом на шею той, что сама ещё толком не встала на ноги?!

Маша ввезла моё кресло в холл, и мысли резко сменились страхом, разбавленным острым ощущением того, что нахожусь совершенно не в своей тарелке. Чувством, острота которого здесь ещё более сильна, чем в том злополучном обувном магазине. Какое великолепие! Высокий, сводчатый потолок, украшенный причудливыми завитками барельефов, бронзовые бюсты каких-то театральных деятелей, золотые подсвечники, красные ковры. Немногочисленный народ внутри уверенно сновал кто куда, и только мы, как вкопанные, застыли рядом с входом.

— Ну красотища! — внезапно выдала Ковалёва и решительно покатила растерянную и будто бы даже напуганную меня в сторону билетной кассы. — Сейчас узнаем про нашу актрису.

Даже не думала, что стану такой жалкой трусихой. Коряво и нелепо Маша спросила про Некрасову. Распотешенная деревенским говором Ковалёвой билетёрша со снисходительной улыбкой объяснила нам, что репетиции спектакля, где участвует Галина, проводятся вечерами, а сейчас она, скорее всего, трудится неподалёку — в овощном магазине. Похоже, теперь Маша, наконец, убедилась, что Грета действительно здесь играет, а не просто купила нам по билету для отвода глаз, и при удобном случае умыкнёт всё, что пока уцелело.

В крошечном магазинчике, пропахшем сыростью погреба, было многолюдно. Галина с трудом поспевала взвешивать корнеплоды и кочаны капусты людям, заскочившим в обеденный перерыв. Тяжёлая работа всего за несколько минувших дней оставила на лице этой красавицы заметную усталость, на натруженных руках отчётливо выступили вены. Она с некой неловкостью кивнула нам, чтобы подождали, когда народ немного рассосётся. Ждать пришлось долго — часа полтора точно, но мне сейчас было плевать на трату времени. Пояснения относительно того, почему она здесь оказалась, не требовались, однако всё же были даны, хоть и в весьма краткой форме, чётко подтвердив мои догадки о том, что в театре ей светит мизерная оплата и эпизодические роли, максимум второй состав. Она произвела впечатление на режиссёра и некоторых коллег, но пройдёт ещё немало времени, прежде чем ей доверят нечто серьёзное. Иные пути через гримёрки и «протекции» нужных людей были для неё немыслимы. А окажись это иначе, она больше не была бы моей подругой. Но, к счастью, Грета пошла другим — правильным, но, увы, более сложным путём. Подобный путь следовало бы выбрать и мне. И тогда моя музыка была бы моей, пусть и оставшись почти никому неизвестной.

— Я сама бы зашла к тебе в пятницу и отвезла в СК, — слегка сурово произнесла Рауш, чуть выйдя из-за прилавка и вопросительно глядя на моё лицо, вероятно, по-прежнему одутловатое, пускай и не настолько, как было утром или парой дней ранее.

— В СК больше не надо. Опоздала я.

— Как? Что ещё за новости?! — строго проговорила Грета. — Я уже успела написать младшей сестре, что подружилась с девушкой-композитором, и она тоже будет ждать, когда услышит твою музыку на пластинках.

— Она её услышит, многие услышат. Вот только автором буду не я.

— То есть как? Ты продала свои сочинения?!

— Продала. Без собственного согласия и без оплаты.

— Да говори ты уже по-человечески, хватит загадки загадывать!

— Муж её, ирод распроклятый, всю музыку хап и загробастыл, — сказала за меня Маша то, в чём признаться не хватало духу. Предположить такого Грета совершенно не могла, ведь я ровным счётом ничего не рассказывала ей о деяниях Завадского, рассчитывая, что подлости исчерпаны, и мы сможем начать относительно нормальную жизнь.

— Это такая шутка?!

— Да какие уж тута шутки?! — возмутилась Маруся, кивая на меня. — Не есть вон ничего три дня и почти не спить.

— Ах, Лизонька, — кинулась мне на шею Рауш, и мы обе громко всхлипнули. — Нет, так не годится, — быстро отпрянула Генриетта. — Нельзя падать духом! Надо доказать, что ты — автор!

— Да кто мне поверит?! Кто я?! Недоучка… Инвалидка из богом забытого городишки. Нет, Грета, нет. Если бы я могла от него уйти, могла работать хоть здесь — так же, как ты, в этой самой лавке, но я… я…

— Ты пишешь замечательную музыку и этим всё сказано, а он просто наглый, беспринципный вор. Так обойтись с девушкой в твоём положении, со своей собственной ученицей! Нет, нет! Это нельзя так просто оставлять! Нельзя сдаваться без боя! Слышишь?! Ты слышишь, Эльза?! — громко и с жаром восклицала Генриетта. Её лицо было красным, а сжатые в кулаки руки стали белее белого. Из подсобного помещения вдруг выглянул крупный и суровый мужчина:

— Хорош лясы точить, Галька, иди морковку перебирай, а я пока за прилавком постою. Грета кивнула здоровяку и без тени былого гнева, но с мягким добросердечием произнесла:

— Выше голову! Вечером жди в гости. Приду после репетиции.

— Не надо, я подожду до выходных, — принялась отнекиваться я, представляя, как бедняжка устанет после работы у этого ленивого верзилы, вышедшего к прилавку, когда весь народ уже разошёлся. А потом репетиции, где ей, наверняка, точно так же предстоит заносить хвосты за тамошними старожилами.

— А я хочу сегодня!

Я кивнула и впервые за эти три дня улыбнулась, наверняка осознав, насколько похожи наши с ней мытарства. И она нисколько не удачливее меня, скорее даже наоборот. Просто взрослее и обладает большим жизненным опытом и, очевидно, сильной, несгибаемой волей. А судьба, явно неоднократно посягавшая на её крылья, всякий раз получала в лоб копытом. И я буду полной размазнёй и круглой дурой, если не возьму с этой сильной девушки пример.

Грета пришла около девяти вечера, уставшая, но по обыкновению бодрая духом, о чём красноречиво говорили ясные голубые глаза. Она принесла нам с Машенькой купленные, вероятно, за последние деньги пирожные.

— Больше не пущу тебя на порог с гостинцами! Ты тратишь деньги, а мы наедаем бока!

— Уж кто бы говорил! Ты уже вот-вот насквозь начнёшь светиться.

Маша принесла нам чай, и мы трое уселись в гостиной.

— Значит, уйти от него хочешь? — с ходу перешла к делу Грета.

— А что мне остаётся?! — с ненавистью процедила я, бросив взгляд на столь отвратительное для всего существа обручальное кольцо, которое отчего-то, даже в отсутствие мужа, продолжаю носить, но с первого же дня этого брака мечтаю выбросить и солгать, что потеряла.

— Ну как что? Взять хотя бы этот замечательный инструмент. Бесплатно играть на таком тебе предложат разве что когда выпустишь сборник. Под своим именем, разумеется. Так ещё и платить будут и выступления твои загодя бронировать. А пока… Пока надо пожить. Пожить с этим подлецом и выжать из него всё, что можно!

— Но как?! Я не…

— Не такая?! Так и я не такая. И вовсе не подбиваю тебя ни на какие увёртки. Кроме одной единственной — лучшие композиции оставляешь себе, а ему что попроще. Третьесортное.

— Ну, нет… Нет, Грета. Я не могу халтурить.

— Так и не надо. А третий сорт, как всем известно, не брак.

— Да вот жа! — подключилась Маша, сияя чуть злорадной и безмерно довольной улыбкой.

— Можно и сплагиатить чутка, — не менее злорадно продолжила Рауш. — А он пусть отвечает, как автор! Всё справедливо!

— Мне кажется, после случившегося я не напишу вообще ни строчки.

— Третий сорт точно напишешь! А давай прямо сейчас! Мы поможем. Правда, Манюня?

— А чаво бы не помочь? Во поле берёзка стояла, во поле кудрявая стояла, Ой люли-люли стояла! — зазывающе запела Маша, а Грета, отодвинув меня от столика и блюдца с нетронутым пирожным, так и не вызвавшим аппетита, подвезла к роялю.

— Ну, давай! Маше нужен аккомпанемент! Что зря надрывается?!

Песня из моего первого урока музыки была такой родной и ровно настолько же чужой. Забавно слышать именно её. И беспредельно грустно. Я неловко коснулась клавиш пальцами, что филонили почти пять дней. Такой долгий перерыв, даже дольше, был у меня только в поезде, что привёз в этот унылый город. Помню, как не находила себе места, мечтая сыграть хотя бы что-нибудь, даже простейшие гаммы, а теперь столь нерационально расточаю время. Та Лиза, изнывающая от тоски по фортепиано, точно не простила бы эту, несмотря ни на какие оправдания. Я лихо воспроизвела весёлый, незамысловатый мотив куплета, потом ещё раз и ещё, чуть поменяв ритм. Потом тональность. Потом поменяла кое-что местами.

— Ну как? — спросила, поглядев на изумлённых девчат. — Надо бы припев добавить или пусть это он и будет. Хорошо запоминается!

В мыслях пронеслось, что финал Четвёртой симфонии Чайковского напоминает как раз эти самые напевы о стоящей во поле берёзке. Так что я буду уже не первой. Кто знает, может, именно эта мелодия тоже стояла в самом начале пути великого композитора.

— Ну, даёшь! Записывай скорее, покуда не забыла, — выдала Маша.

— Да что тут записывать-то?! Ерунда. Проще пареной репы.

— А где тут третий сорт-то?! Не пойму! Плохо старалась, — сурово и хлёстко вступила Грета, и, поочерёдно взглянув на наши недоумевающие лица, расхохоталась, захлопав в ладоши. — Это минимум второй! И весёлая! В «Холодной весне» таких было явно маловато.

— Так на то она и холодная!

— Да если уж на то пошло, то в Ленинграде её вообще нет. Ни холодной, ни тёплой. Так что ж теперь, не веселиться? Не цвести? Не творить?! Ну уж нет, увольте! Я сюда не за тем ехала, чтобы чахнуть. Я весну с собой привезла! Вот Новый год отметим и сразу весна!

— Губу раскатала, — хихикнула Маша.

— А что, нам, актрисам, всё можно! Кстати, нам же с вами на выходных на «Собаку на сене»20 идти. Так что в пятницу вечером жду в гости — дам вам несколько платьев на выбор. У меня их много, а вам наверняка и надеть на такой случай нечего.

— Это точно, — вздохнула я, удивляясь тому, как внимательно Грета всё подмечала.

— А мне твои наряды коротки будуть, — с досадой пробурчала Маша, ведь Грета была ростом чуть повыше меня, а я — аж на голову ниже Ковалёвой.

— Так у меня и длинные есть! Подберём. Главное, чтобы по плечам садились. А так ты у нас тоже тонкая, звонкая и прозрачная! Ох и подобралась же у нас компания! А ну бегом налетай на пирожные!

В пятницу мы с Гретой подобрали нам с Машей такие красивые и нарядные платья, что в них едва узнали сами себя. Мы так увлеклись примеркой, что решили остаться ночевать у Рауш в небольшой комнатке общежития, в котором проживало множество актёров, некоторых из которых нам предстояло увидеть завтра на сцене. Грета даже успела познакомить нас с несколькими из них, представляя меня как уже едва ли не знаменитого композитора. Пожалуй, теперь опустить руки и не издать по всем правилам собственный сборник будет просто непростительным конфузом.

— Что это за мужик у коляске? — подходя к Александринке, кивнула Ковалёва на снова не дающую ей покоя статую, красовавшуюся на главном фасаде театра.

— Не коляска, а квадрига, — рассмеялась Некрасова. — А этот мужик Аполлон, или Феб, сияющий и лучезарный — древнегреческий и древнеримский бог света. Покровитель искусств, муз и переселенцев. Наш бог, Эльза! И, между прочим, олицетворение мужской красоты.

— Вот уж точно, красавец, — хихикнула я, иронично поставив ударение на последний слог. — Маруся на него уже второй раз так таращится. То-то и справки наводит.

Мы дружно захохотали, особенно после того, как я шутливо отдала приказ завести мою квадригу внутрь театра, теперь уже не казавшегося таким пугающе великолепным. То есть он был по-прежнему прекрасен, но рядышком с Гретой мы уже не страшились столь пышного вида, прежде вынуждавшего счесть себя его недостойными. Спектакль нам с Машенькой очень понравился. Разумеется, Грета была прекрасно знакома с пьесой, в своём театре она даже играла в ней роль Дианы. А её муж предстал в образе Теодоро. И все друзья, приглашённые на их совместный дебют, в один голос твердили, что у молодой пары большое будущее. Вот только на деле оно оказалось слишком коротким. Не прошло и десятка спектаклей, как Теодоро променял Диану на Марселу, оставшись безродным слугой. Да, сейчас наша Грета пока не Диана, но я наверняка знаю, что Теодоро ещё обязательно будет кусать локти.