Вслед за апрелем. Том 3. Гранит

— Ну, ничего. Всем ведь понравиться невозможно. Остальные же, как и я, решили иначе.

— Да. Мужу удалось согласовать издание сборника.

— Ну вот! Как здорово! Поздравляю! У меня явно есть вкус. Когда ждать выпуска?

— Не знаю. Нужно придумать название и написать ещё несколько произведений. А мне стало так трудно писать. Особенно в этом городе — вдали от привычной жизни.

— Твоя жизнь — музыка. Моя — новая роль. Всё остальное — декорации и зрители. Не более.

— Так и было, но потом… — прервалась я, пытаясь понять, с каких пор муза стала посещать меня всё реже и реже.

— Потом ты оказалась в кресле? — сокрушённо спросила Галя, но тут же смутилась, сбивчиво извинившись.

— Нет, нет. В кресло я попала ещё до того, как научилась играть. А это… — я внезапно осознала, что сочинения стали писаться с трудом с того дня, как В.Д. сделал мне предложение. — Это случилось почти год назад. Я расскажу тебе как-нибудь. Как-нибудь потом, Грета.

— Хорошо. А сколько ещё нужно композиций?

— Десять. А лучше двадцать.

— Так много?!

— Ну да… Хотя в СК Владимиру сказали, что сборник можно издать и с тем, что есть. Но муж говорил, что лучше сразу написать наперёд — у них должен быть выбор. Ты же знаешь, какая везде цензура.

— Раз сказали «можно издать» — пусть издают! А потом напишешь ещё. Станет даже проще — первые слушатели, поклонники, счастье от того, что даришь людям нечто прекрасное. По себе знаю: как только стала чаще появляться на сцене нашего театра — народ стал так ждать моих ролей, а у меня невесть откуда брались силы играть ещё чаще и лучше. Так что не медли, Эльза! Действуй!

— Этими вопросами занимается Владимир.

— Но он ведь в море, а время идёт. Обратись к членам СК и договорись сама. Хочешь, съездим вместе? Завтра же после моих проб и твоей учёбы.

— Не стоит. У Владимира больше шансов с ними сладить. У него там связи — бывшие сокурсники. А я… я вообще мало что могу в своём положении…

— Ты можешь всё! Как и любой из нас, покуда жив.

Как у неё всё просто. Похоже, судьба ещё не обламывала ей крылья. Оттого и выглядит в свои двадцать пять не старше меня, а может и Машеньки.

— Знаешь, бабушка часто рассказывала мне об Ольге Садовской11 — знаменитой артистке, служившей ещё в Императорских театрах. Как-то ей посчастливилось попасть на один из спектаклей с участием Ольги Осиповны. В последние годы жизни она выступала в кресле — не могла передвигаться по сцене, и бабушка была так впечатлена этим фактом и, конечно, её редким, актёрским и вокально-музыкальным талантом, что сделала всё, чтобы и я однажды смогла блистать на сцене. Несмотря ни на что. Ведь я была такой неуклюжей и невзрачной, а ещё жутко картавила, а голос… ну, сама слышишь — своеобразный. Вопреки протестам отца и матери бабушка водила меня учиться и часто вспоминала об Ольге Осиповне, а я по крупицам собирала вехи из биографии Садовской и рассказывала ей. Мы читали, как замечательно сыграла она Кабаниху, как раз из «Грозы», опираясь на трость, похожую на царский посох. Садовская, кстати сказать, собиралась стать пианисткой. А кресло или трость ничуть ей не мешало, даже, пожалуй, не в обиду тебе будет сказано, дополняло облик. Ведь она даже по молодости почти всегда играла роли старух. Так что не сочти за дерзость мои слова, но только тебе решать: прятаться ли за своим положением или стать для кого-то примером.

На несколько мгновений повисла тишина. Она была права, и её слова ничуть меня не задевали, но всё навалившееся за последнее время совершенно не позволяло собрать волю в кулак.

— Я выбираю второе.

— Я не сомневалась, — улыбнулась Грета, поднявшись с кресла. — А теперь, будь другом, послушай один из монологов, что планирую зачитать завтра в Кировском театре12.

— С удовольствием! Читай, — устремила я взор на Некрасову, подошедшую к стоявшему рядом буфету.

— Позволь? — потянулась она к полке с рюмками. — Реквизит.

Кивнув, я взяла из её рук одну из них и приготовилась к просмотру крохотного спектакля, продолжая думать об услышанной минуту назад истории.

— Всё это я рассказываю вам, как писателю. Можете воспользоваться, — начала Грета, став напротив меня у рояля и поставив рюмку на пюпитр. — Я вам по совести: если бы он ранил себя серьёзно, то я не стала бы жить ни одной минуты. А всё же я храбрая. Вот взяла и решила: вырву эту любовь из своего сердца, с корнем вырву, — жёстко и уверенно произнесла Грета. — Замуж выхожу. За Медведенко.

Я внимательно смотрела на изменившуюся до неузнаваемости Некрасову. Её сияющие глаза потухли, исполнившись безнадёжностью и решимостью одновременно. Речь из живой и несколько торопливой стала обстоятельной и слегка тяжёлой. Грудной, исполненный неподдельной боли голос пробирал насквозь, а каждый жест был столь уместен и органичен, что казалось, я буквально сижу перед самой сценой. В самом первом ряду. Монолог был мне не знаком, но в памяти возник тот день, когда всё-таки приняла предложение В.Д. Вот только вырвать с корнем первую любовь так и не сумела.

— Любить безнадёжно, целые годы всё ждать чего-то… А как выйду замуж, будет уже не до любви, новые заботы заглушат всё старое. И всё-таки, знаете ли, перемена. Не повторить ли нам? — взяла рюмку Грета, слегка постучав по ней аккуратным ноготком. Я инстинктивно кивнула. — Ну, вот! — Галя сделала вид, будто наполнила рюмки. — Вы не смотрите на меня так. Женщины пьют чаще, чем вы думаете. Меньшинство пьёт открыто, как я, а большинство тайно. Да. И всё водку или коньяк, — она чокнулась о мою рюмку. — Желаю вам! Вы человек простой, жалко с вами расставаться.

Некрасова так убедительно осушила рюмашку, что мне показалось, что там действительно было горячительное. Даже Пузырь с его опытом в подобных делах вряд ли был бы столь же убедителен. Сдерживая смех, я тоже приложилась к рюмке и осушила её, поставив на пюпитр рядом с пустым реквизитом Греты, ни капельки не вышедшей из образа, невзирая на мою попытку её рассмешить.

— Мой учитель не очень-то умён, но добрый человек и бедняк, и меня сильно любит. Его жалко. И его мать-старушку жалко. Ну-с, позвольте пожелать вам всего хорошего. Не поминайте лихом, — крепко пожала она мою руку. — Очень вам благодарна за ваше доброе расположение. Пришлите же мне ваши книжки, непременно с автографом. Только не пишите «многоуважаемой», а просто так: «Марье, родства не помнящей, неизвестно для чего живущей на этом свете». Прощайте! — дружелюбно и одновременно обречённо произнесла Некрасова, направившись к двери, но тут же вернулась, спросив: — Ну как тебе?

— Ты пьёшь гораздо правдоподобнее, чем наш Григорий Иваныч, — рассмеялась я. — А если серьёзно — я полностью поверила, что бежишь от несчастной любви. К нелюбимому учителю и на дно рюмки. Думаю, бабушке удалось безошибочно определить твоё призвание. Удачи завтра!

— Спасибо, Лиза!

— Прямо Маша и медведь. Откуда этот отрывок?

— Чехов. «Чайка». Монолог Маши. Катерина из Грозы наверняка худрукам и режиссёрам в ночных кошмарах снится.

— Наверное, — машинально улыбнулась я в ответ, продолжая размышлять об услышанном монологе.

— Точно тебе говорю! Каждая же Ермоловой13 себя мнит. Выходит на эстраду с трагической миной и орёт, будто её прямо с подмостков в Волгу толкают. Сама ведь такая же была, когда в студии при театре слушали. Соплячка. Жизни не нюхала, а себе туда же. Помню, доорала тогда, а худрук стаканом об стол как стукнет и говорит: «Голос-то, девка, у тебя есть, а мозгов — на копейку». Ну думаю, всё — вышвырнет. А дома ведь бабушка ждёт, верит в меня… Но он как-то вдруг стишился и выдал: «Давай-ка без крика. Без пафоса. А по-простому, по-человечески». Тогда-то и прочла ему это. Коротко и ясно. И даже не уча. Просто запомнилось почему-то, представилось вдруг: тоже замуж не по любви выйду. Так что это мой «счастливый монолог». Не подведёт!

Я тепло улыбнулась Гале, с воодушевлённой ностальгией вспомнившей начало своего творческого пути, но тут же, ненароком вздохнув, произнесла:

— Забавно. Владимир ведь тоже мой учитель. По музыке. Но он, напротив, чересчур умён. И это тоже был брак не по любви. Расчёт. Не могла больше обременять сестру и мать.

— Ну надо же… Вот и «счастливый монолог»… Зря я…

— Ну что ты?! Тебе ведь было нужно чьё-то мнение. К тому же теперь я поняла, что именно после его предложения, и особенно после того, как его приняла, музыка стала сочиняться всё труднее. Он поставил мне руки, он же их и обрубил.

Грета окинула меня сочувствующим взором:

— Обижает?

— Трудно сказать, как это называется… Подлость, наверное.

— Изменяет?

— И это тоже, хотя и задевает, пожалуй, менее всего прочего, — отозвалась я, вспоминая, в сущности, несчастную Ильину, которой он действительно был дорог, но, несмотря на все обещания, оставил в прошлой жизни.

— А может, нам взаправду? — шутя, кивнула на рюмки Грета. — И плевать, что ещё не вечер.

— А почему бы и нет? — серьёзно отозвалась я. — В буфете есть водка. Брала на случай, если простынем. В этом доме тяжело оставаться в добром здравии. Во всех смыслах.

— Похоже, ты права, — согласилась Галя, достав водку и разлив в рюмки. — За знакомство и дружбу!

— За дружбу, Грета!

Рюмашки опустели, и мы обе дружно сморщились и захохотали.

— По правде, Грета — не просто сценический псевдоним. Меня зовут Генриетта. Генриетта Рауш. Некрасовой Галиной стала после свадьбы. Сейчас так надёжнее.

Я понимающе кивнула, но вместе с тем, очевидно, взглянула на Грету с недоумением относительно её супруга.

— Мы развелись, — пояснила она. — Застала его с коллегой. Он тоже актёр. Слишком хорошо вжился в роль. Не стала мешать их счастью. И уехала. Покорять Ленинград.

— Ты любила его? — спросила я, совершенно не сумев уловить её чувств.

Галя безрадостно рассмеялась и кивнула.

— Видимо, бабушка действительно не ошиблась. Брак по любви. Толку-то, — прошептала она, быстро смахнув слезу. — А ты? Раз с мужем по расчёту, наверняка был возлюбленный?

— Был и остаётся. Он по-прежнему живёт в моём сердце.

— Но твой учитель, похоже, оказался храбрее, — кивнула она на кресло.

Я покачала головой:

— Его это не пугало, хотя был совсем юн. Отца расстреляли как врага народа. А его самого, наверное, сослали. С последней встречи минуло три с половиной года.

— Бедная моя Эльза, — сокрушённо проронила Грета, взяв в ладонь мою руку.

— Он тоже звал меня на немецкий лад — Либбет. Вальдемар Гесс. Вы соотечественники.

— Ну, надо же! Но эта история… Знаю не меньше пары десятков похожих. Это так страшно, так жестоко. Их ссылали только потому, что немцы. Записывали в нацисты и готово.

— Так и есть. Интернационализм по большей части встречается на плакатах. А на деле непохожих на остальных просто лишают свободы и жизни. Он ведь только окончил школу, имел столько планов на будущее. Прекрасно рисовал и фотографировал, ходил с братьями в аэроклуб. Мечтал о небе.

— Как жаль! Но, может, его дальнейшая судьба не будет так сурова.

— Может. Он такого точно не заслуживает. У Володеньки очень доброе сердце, Грета, и чистая, стремящаяся лишь к свету, душа. Две последние композиции, что сыграла — посвящены ему.

— Очень красивые и грустные. Наверное, как и он сам?

Я кивнула.

— Сумрачный германский гений. Как у Блока.

Я пожала плечами, смущённо улыбнувшись.

— А каков из себя?

— Высокий, светловолосый, зеленоглазый.

— Ох! Типичный ариец, — лукаво подмигнула Грета. — Небось и девки сохли, а выбрал тебя?

— Сохли по его младшему брату. А он был неприметным и всегда сутулился — стеснялся собственной высоты. И таким худеньким. В первую встречу и мне не понравился. А потом даже его веснушки казались россыпью золота, а родинка на правом плече так часто грезилась во сне. Перевёрнутая трефа. Но вместо ножки скорее ещё один кружок.

— Как четырёхлистный клевер?

— Ага, точно! Даже не думала.

— Должен бы приносить удачу.

— Не принёс. Скажи мне что-нибудь по-немецки, Грета. Я так скучала по его родной речи.

— Nur der verdient sich Freiheit wie das Leben, Der täglich sie erobern muß.

— Красиво, — блаженно вздохнула я, вспомнив, как Вальди, забываясь, говорил со мной на родном языке и как я злилась. А теперь отдала бы всё, лишь бы услышать всё сказанное им снова. — Что-то о жизни и свободе?

— Да! Понимаешь?

— Плохо. В школе до нашего с ним знакомства немецкий меня нисколько не интересовал. А потом стало не до немецкого.

— Это очень известная фраза. Из Фауста. Гёте. «Лишь тот достоин жизни и свободы, Кто каждый день за них идёт на бой!»

— Здорово сказано! Вот только слишком категорично. Их достоин каждый. К тому же далеко не со всякой несправедливостью можно справиться.

— Но это не значит, что не нужно бороться.

— Он боролся. Не отрёкся от отца, в отличие от своего трусливого брата. Не испугался моего недуга, признался в любви и был готов сделать предложение, когда повзрослеем. Вот только одна история…

Мы налили ещё по рюмке, и я рассказала Грете всё от начала до конца — о Фриде, о том дне, когда попала под автобус, и об Але. Даже Маруся знала о произошедшем только по обрывкам моих фраз. Но, пожалуй, так правильнее. Ведь Рауш лучше известно о предательстве, чем моей юной, не испытавшей ничего подобного помощнице.

— Однажды он прочёл мне такое красивое стихотворение. Но так и не перевёл, как не просила. Это было в нашу предпоследнюю встречу. В саду. На закате, — отрывисто произносила я, а разум рисовал в памяти те багряно-фиолетовые сумерки и грустную, милую сердцу улыбку. Я будто снова ощутила тот аромат гвоздик и пионов, уловила робкое прикосновение ветерка и тёплой ладони моего Володеньки. — Мы оба будто чувствовали, что это наш последний вечер.

— О чём оно было? Хотя бы примерно.

— О светлом дне.

— А поподробнее?

— Не знаю. Это всё, что смогла понять.

— А автор? Он не назвал автора?

— Назвал, но я давно уже забыла те длиннющие имя и фамилию. Помню только, что этот поэт — автор германского гимна.

Последние произнесённые слова вдруг показались мне невообразимо тяжёлыми. Вспомнился фильм, что пару лет назад смотрели с Орловым и Шурой, газетные статьи, что попадались на глаза позже. Я словно только что призналась в родстве с чёртом. Повисла тишина.

Грета прищурилась и словно мысленно что-то прикинула, но следом вдруг просияла и, торжественно глядя мне в глаза, с выражением и интонацией прочла:

— Ich will hinaus, ich will zu dir,

Ich will es selbst dir sagen:

Du bist mein Frühling, du nur mir

In diesen lichten Tagen.

Ich will die Rosen nicht mehr sehn,

Nicht mehr die grünen Matten,

Ich will nicht mehr zu Walde gehn,

Nach Duft und Klang und Schatten.

Ich will nicht mehr der Lüfte Zug,

Nicht mehr der Wellen Rauschen,

Ich will nicht mehr der Vögel Flug

Und ihrem Liede lauschen.

Ich will hinaus, ich will zu dir,

Ich will es selbst dir sagen:

Du bist mein Frühling, du nur mir,

In diesen lichten Tagen.

Сквозь подступающий комок слёз я едва слышно произнесла, отчётливо узнав тот ритм и звучание:

— Это оно! Оно, Генриетта. Спасибо! Спасибо тебе, моя дорогая!

— Оно называется «Любовь и весна». Перевести можно примерно так:

— Мне нужно отсюда, мне надо к тебе,

Мне нужно тебе сказать:

Ты моя весна, и только ты

В эти светлые дни.

Я не смотрю теперь на розы,

На зелень тоже не смотрю,

Я не хочу в леса,

К свежести, журчанью и прохладе.

Мне не нужен больше воздух,

Мне не нужен шорох волн,

Мне не нужен птиц полет,

И их песни.

Я хочу отсюда, я хочу к тебе,

Я хочу тебе сказать:

Ты моя весна, и только ты

В эти светлые дни.

— Я знаю! Знаю, как назвать мой сборник! Почти все композиции я посвятила Володеньке, а значит… — дыхание перехватило, — значит, назову его как это стихотворение. «Любовь и весна»! Пусть «Любовь и весна» будут хотя бы на страницах с нотами. Пусть вечно живут в моей музыке. А потом, когда ты устроишься в театр — мы обязательно пойдём в СК и попросим издать всё, что есть!

— Это так здорово! Ты правильно всё решила! И я уверена, что однажды он непременно услышит эту музыку и поймёт всё без слов.

Мы крепко обнялись. Как же я счастлива, что повстречала эту славную девушку. Перед сном я с радостью написала Володе о своём новом знакомстве и о том, что, наконец, знаю перевод того необычайно красивого стихотворения, что он оставил для меня загадкой.

***

Грете не удалось покорить Мариинку, но ей с лихвой удалась победа над Александринкой14. Одна беда — театр был довольно далеко от нашего дома, и ей уже предложили перебраться поближе: в одно из общежитий, где жили многие из её новоиспечённых коллег. Она, само собой, согласилась. И в эту субботу, спустя ровно неделю с момента нашего знакомства, мы с Машей опять помогали ей собирать вещи, утрамбовывая их в большой, но, увы, не бездонный, ярко-красный чемодан Mädler15 — свадебный подарок родных из Лейпцига. Она призналась, что поначалу до озноба стыдилась этой кричащей вещи, выжигавшей глаза прохожим на вокзалах. Но в письме, вложенном в посылку, тётка желала ей «лёгких дорог и яркой жизни», и это словно стало для неё оберегом. Среди непроглядной, всеобщей серости этот чемодан из нелепой заграничной вещицы превратился в упрямое напоминание о её праве на личную радость. В живой голос её далёкой родины.

— Мы обязательно будем общаться! И не смей грустить! — хмурилась Грета, стоя у входа в наш дом. — Билетами будете обеспечены! А через недельку зайду к тебе и свожу в СК. Ты говорила — по пятницам занятия кончаются уже в полдень?

— Ага.

— Ну, значит, договорились!

— Грета, пожалуйста, возьми, — протянула я ей деньги, которые она внесла вместе с остальными соседями на ремонт крыши и чистку дымохода. — Не упрямься. Ты и жить не жила, а тут…

— Через порог не дают — это во-первых, а во-вторых — инициатива наказуема, — рассмеялась Рауш, предложившая мне организовать сбор и нанять рабочих, вместо того чтобы мёрзнуть в ожидании мужа. — Для актрисы эти деньги гораздо больший пустяк, чем для студентки. А теперь пока-пока!

Грета обняла нас с Машей и, в очередной раз повторив, что ждёт в гости, махнула рукой и направилась к такси, ожидавшему у дома.

— Вот и упорхнула наша красавица.

— Упорхнула, а с ней было так весело, — вздохнула Маруся.

— Даже Иваныч ни разу не напился. Всё слушал монологи.

— Угу. Осиротели мы, — снова сокрушённо буркнула Ковалёва и, закрыв дверь, быстро покатила кресло к окну в гостиной. Машина такси уже скрылась из виду.

Глава 5 — Зёрна и плевелы

Жизнь без Генриетты стала куда скучнее, и я уже ждала пятницы и поездки в СК. В понедельник от В.Д., наконец, пришло письмо с примерной датой приезда — он сообщил, что, как и планировал, должен вырваться в Ленинград в последних числах декабря, чтобы вместе встретить Новый год. С одной стороны, я очень ждала мужа. Нужно было, наконец, выпроводить Пузыря и хоть немного позаниматься музыкой, чтобы прояснить целую кучу спорных вопросов, на которые преподаватели мне толком не отвечали. Но с другой стороны, вспоминая те дни перед отъездом В.Д., я и моё тело содрогались. То, что, по словам супруга, должно было быть добровольным, превратилось в насилие. Маша как-то порывалась меня защитить. Да что она сделает?! Он — хозяин. Слово поперёк — и выгонит на улицу. Даже собирался, да я упросила пожалеть девушку. Была бы здесь Генриетта — точно не дала бы меня в обиду… Хотя на такую красавицу муж тотчас положил бы глаз. Так что… даже хорошо, что они не пересеклись. А страшнее всего после его побывки отяжелеть. Тогда, в сентябре, мне пришлось изрядно поволноваться — не оказалась ли я в этом, ещё более прискорбном для себя, положении. Нам с Машенькой, в те дни ценой немалых усилий, удалось достать травы, мешающие зачатию, но они часто дают осечки, так что единственное спасение — наши с В.Д. редкие встречи. Значит, когда Завадский вернётся, придётся лгать о женских днях или поить его спиртным до потери памяти. В пору уже сейчас запасаться водкой.

Только первая неделя зимы, а волнение от приближающихся день за днём экзаменов уже вовсю начало давить на голову и терзать душу. В доме за минувшие дни стало ещё холоднее. Соседи так долго «ждали» друг друга, чтобы прочистить дымоход, починить крышу и проводку, что дотянули до самых морозов, и если бы не Грета, мужики так и кивали бы один на другого, кормя всех остальных завтраками. Но Рауш и в этих делах оказалась такой умницей! Случайно повстречав в одном из театров, куда ходила на пробы, ремонтную бригаду, Грета пригласила их расценить работы, а затем организовала сбор необходимой суммы. И надо сказать — в большинстве своём соседи несказанно обрадовались её инициативе. А что мешало сделать это самим?! Я ведь не раз предлагала им заняться этим вопросом, давая адрес мастеров, посоветованных Ветровским. Видимо, все ждали, что поеду договариваться сама… как самая «взрослая» и «опытная». Такой уж народ подобрался. Несговорчивый, недружный. Пара человек до сих пор бегают от меня, дабы не сдавать деньги. Похоже, большой город только разделяет. А может, дело не в этом и они всё-таки знают, кто бывший хозяин дома, а потому ждут Завадского. То ли дело у нас в Энгельсе, когда после страшного половодья в мае двадцать шестого каждый дом по улице восстанавливали гуртом, не разделяя на своё и чужое. Безразличие и разобщённость лишали сил душу, а холод и сырость — тело. Садиться за рояль, ходить на занятия и вообще делать что-либо, кроме как лежать в верхней одежде под двумя ватными одеялами, не хотелось. Ждать тех, кто до сих пор не сдал деньги, больше не было возможности. Пришлось докинуть в общий котёл все до копейки имевшиеся сбережения: 60 рублей, что удалось собрать со стипендии и сэкономленных высылаемых мужем денег. Спрятав кассу в гостиной под своей подушкой, я намеревалась сразу же после завтрашних лекций завезти аванс бригадиру, но на следующий же день слегла с температурой и решила отправить к бригадиру Машу. Она с большим нежеланием согласилась оставить одну, ведь весь день усердно дежурила у моей постели, принося чай.

— Отнесёшь сто пятьдесят. Остальные сто пятьдесят отдадим, когда будем принимать работу. Нужно, чтобы все остались довольны. А то скажут — без толку размотала их деньги.

— Угу. За ними станется. Так скидыватсы не хотели.

Я с трудом приподнялась с кровати и нервно засновала под подушкой рукой. Пусто. Сердце сжалось, в висках застучало.

— Что случилося?

— Деньги, Маша. Их украли.

— Как?! Кто?!

Я оцепенело и обессилено молчала.

— Пузырь?! Или…

Отозваться снова не было сил. Но никаких «или» быть не может! Грета точно не могла на такое пойти. Тем не менее, хочется прямо сейчас оказаться в родном Энгельсе рядом с мамой и Верочкой, и чтобы ничего этого не было. Ни замужества, ни Ленинграда, ни сырого, пропитанного плесенью дома, где пышным цветом цветут лишь гниль и равнодушие.

— А можа кто-то из дружков Иваныча… — лепетала Маша. — Но я же… я усё время комнату закрывала. Ты с утра с постели не уставала. Можа учерась. Когда гулять ходили. А он в это время у окно влез или кого из своих колдырей заставил.

Собравшись с силами, я стянула часть простыни и принялась трясти подушку, едва удерживая её в руках. Пусто. Само собой, там было пусто. Жар туманил разум, и то и дело думалось, что сплю.

— Так как у окно? Высоко. И люди ходють. А комнату я закрывала! Усё время закрывала, - продолжала причитать Маруся. — Что ж таперча делать?!

«Ничего. Ничего не делать!» — набатом раздавалось в голове. «Помоги мне собрать чемодан и посади на поезд. Пусть соседи запишут в заправские воровки, а преподаватели и однокурсники в махровые разгильдяйки! Плевать! Мне не привыкать к разного рода ярлыкам. Чёрт с ним с Римкором, чёрт со сборником! Больше не могу и не хочу здесь оставаться!» Сколько знаков давало провидение?! Но я оставалась глухой. Довольно! Признаю. Не смогла. Не справилась. Не продержалась и нескольких месяцев. Я не Генриетта, и мне никогда такой не стать. Выше головы не прыгнешь. Особенно если нет ног.

Смятенно глядя на продолжавшую молчать меня, Маша всё повторяла, что запирала дверь и что Пузырь без нашего присутствия не заходил в гостиную. А я не могла думать ни о чём, кроме пропавших денег. Снова взяла на себя слишком много. Никчёмная инвалидка. Ты не способна приносить людям пользу. И тебе явно не место в этом городе, а эта история — очередное тому доказательство. Но уехать прямо сейчас — значит и впрямь обрести славу воровки, подвести людей, показаться жалкой трусихой в глазах Маши. На ум внезапно пришла неплохая мысль, а с ней ещё более мощная волна страха — ведь в этой комнате, кроме спрятанных под подушкой денег, было чем ещё поживиться. Забыв о слабости, я сползла с постели в стоявшее рядом кресло и, ощущая дрожь в руках, подъехала к роялю. Если любитель Яблочка или кто-то из его дружков прошерстил под крышкой — мне не останется ничего, кроме как сегодня же купить билет до Энгельса.